Глава 28

Сблизиться с Мейбаумовой оказалось неожиданно просто. Энергичная, общительная, она совершенно измучилась в одиночестве, а потому радостно поддерживала любые предложения — прогуляться по городу, сходить в синематограф, съесть мороженое на веранде кафе. Ошеломленная собственным успехом, Ирена поначалу растерялась, начала искать в этом жизнерадостном дружелюбии подвох. Но подвоха не было. Мейбаумова действительно хотела почаще видеться, действительно готова была часами болтать о чем угодно. Начав с невинных тем вроде моды на шелковые тюрбаны и розовый жемчуг, они быстро перешли к обсуждению общих знакомых. Ирена узнала, что Мария из рукодельного кружка бездетна, единственного ребенка в семье ее муж прижил с горничной. Ева играла в любительском театре, из-за чего слыла особой легкомысленной, хотя на адюльтере ее никто никогда не ловил. А Леокадия — тяжелая, словно чугунная гиря, с лицом престарелого гренадера — своих интрижек почти не скрывала. После смерти мужа, человека скупого и желчного, она унаследовала три мыловаренные фабрики и один завод по производству помады. Получив в руки деньги, Леокадия накупила галльских нарядов, вышла в свет и начала приглашать в дом гостей. В особенности она привечала молодых офицеров из небогатых семей. Те приходили к Леокадии, имея один приличный костюм и пару штиблет, а уходили, сверкая золотыми запонками.

Ирена всплескивала руками, изумленно охала и таращила глаза — как и положено наивной провинциалке. И вворачивала время от времени личные вопросы, обильно сдабривая их лестью. Пани Мейбаумова вышла замуж по любви или по воле родителей? Жених красиво ухаживал? Наверное, подарками засыпал, в театры водил — такую-то красавицу! А супругом каким оказался? Щедрым, заботливым — или скупердяем, как у несчастной Леокадии?

Мейбаумова отвечала охотно — и, кажется, вполне откровенно. В подробностях рассказала, как познакомилась с будущим мужем — на суаре у барона Зборского, Франек пригласил юную Беату на мазурку — и оттоптал ей левую ногу. Огорчился, рассыпался в извинениях, попросил второй шанс — и восстановил телесную симметрию, оттоптав и правую.

— Он всегда был неловким, мой Франек, — грустно улыбнулась Мейбаумова. — Зато в финансовых вопросах равных ему не было. Уже в тридцать лет Франек стал помощником управляющего в «Золотой цепи». Ах, вы же не знаете, наверное… «Золотая цепь» — это сеть ломбардов, самая крупная в столице. Именно Франек придумал идею с патентами. Любой ломбард мог присоединиться к сети, получив все юридические гарантии — достаточно было лишь доказать, что помещение совершенно надежное, а сделки с клиентами проходят по установленному стандарту. После такого нововведения десятки независимых частников перешли под крыло «Золотой цепи», и сеть выросла почти в два раза. Можно сказать, именно Франеку она обязана своим процветанием.

— Ох, это так сложно… — наивно таращила глаза Ирена. — Финансы, юридические тонкости… Я в этом совершенно не разбираюсь! А вы так хорошо все объясняете, так подробно. Наверное, вы очень близки с паном Мейбаумом? Раз он вам о своей работе все рассказывает.

Постепенно, фрагмент за фрагментом, перед Иреной складывалась вся картина. И была она удручающе банальной. Юная Беата, яркая, порывистая, но весьма небогатая, встретила мужчину много старше себя. Франчишек Мейбаум был невысок, стеснителен, начинал лысеть — но занимал хорошую должность с широкими перспективами. Беата была девушкой разумной, и должность, и перспективы оценила правильно. Родителям даже не пришлось ее уговаривать. Беата, презрев любовь и романтику, с удовольствием приняла предложение неказистого Мейбаума.

— Ну как же так! — Ирена, следуя выбранной роли, огорченно всплеснула руками. С лежащего перед ней бисквита взлетело облачко сахарной пудры. — А как же чувства? Взаимное притяжение сердец…

В кафе пахло ванилью и шоколадом, в уголке пара матрон лениво ковыряла пирожные, увлеченно разглядывая картинки в журнале мод. Немолодой мужчина, занявший соседний столик, прихлебывал кофе, заинтригованно прислушиваясь к беседе.

— Притяжение сердец — это романтические бредни. И весьма вредные, — безжалостно отрубила Мейбаумова. — Чувства хороши в книгах. А в реальной жизни в первую очередь следует позаботиться о собственной выгоде. Любовью нельзя наесться, нельзя согреться. В первую очередь думай, какую жизнь сможет обеспечить тебе мужчина. Что будешь есть? Как оденешься? Сможешь купить достаточно дров, или зимой будешь зубами лязгать? Если жить впроголодь, носить каждый день одно платье и засыпать в ледяной постели, любовь испарится быстрее, чем вода на сковороде. Останется только ненависть и презрение. У тебя — потому что супруг оказался ничтожеством. У супруга — потому что ты это ничтожество видишь.

На этот раз удержать в роли было сложнее, но Ирена все-таки справилась.

— В Библии сказано, что супруга нужно любить и в богатстве, и в бедности! Мне это кажется очень верным. Любовь дана, чтобы объединять сердца. Жена должна поддерживать мужа…

— А муж должен поддерживать жену. В первую очередь финансово, — Мейбаумова наставительно постучала ложечкой по тарелке. — О любви можно думать, когда у тебя собственных денег достаточно. Вон, посмотри на Леокадию.

— Но разве это любовь? Вы же сами рассказывали, что мужчины к ней ради подарков ходят!

— Вот именно. Ходят ради подарков — но признания в страстной любви Леокадия получает пачками. О ней заботятся, за ней ухаживают, ей делают комплименты. В отношениях всегда так. Один заботится, другой платит. И поверь: всегда лучше получать деньги, чем отдавать их.

Мужчина за соседним столиком тихонько фыркнул.

— Так что же? Вы совсем не любите мужа?

— А это, дорогая моя, совершенно неважно, — Мейбаумова, улыбнувшись, медленно слизнула с ложки крем. — Потому что для счастья любовь не нужна.

— Да как же это⁈

— Очень просто. Пока мужчина получает горячий завтрак днем и горячие объятия ночью, он счастлив. И большего не потребует. Вот и вы поступайте так же.

— Шановные пани, — официант бесшумно возник из-за спины. В руках у него потело жемчужными каплями ведерко со льдом, из которого выглядывало горлышко бутылки. — Пан за соседним столиком просит принять это скромное угощение.

Мейбаумова, выгнув бровь, оглянулась. Мужчина, чуть привстав, изобразил полупоклон.

Дождавшись одобрительного кивка, официант ловко свинтил пробку. Хлопнуло, над бутылкой закурился белый дымок. Официант, разлив вино в тонкие прозрачные бокалы, исчез так же бесшумно, как появился. А Мейбаумова улыбнулась Ирене быстрой заговорщицкой улыбкой.

— Вот видишь. Не одна я так думаю.

Ирене очень хотелось согласиться. И с тем, что любовь — вредная блажь, и с тем, что семейная жизнь — это расходы, расходы и еще раз расходы. Но девятнадцатилетняя девица, поэтическая и вдохновенная, такого сделать никак не могла — а потому Ирена упрямо поджала губы, всем своим видом изображая неприятие. Мейбаумова только улыбнулась, мягко пожала ее руку и махнула официанту: «Будьте любезны, счет!».

Оплату билетов, кафе, извозчиков Мейбаумова сразу же взяла на себя. Тактично, но твердо она отказалась делить расходы, объяснив это тем, что Ирена в столице гость — а она, Мейбаумова, в некотором роде хозяйка. Наверное, это можно было считать косвенным доказательством вины. Если человек совсем не жалеет денег — значит, у него этих денег много. Но Ирена никак не могла отделаться от мысли, что совершает чудовищную подлость. Потому что нельзя предавать друзей.

А Мейбаумова вела себя как друг.

Может быть, это маска? Хитрый обман, способ втереться в доверие…

Хотя нет. В доверие втирается Ирена. А Мейбаумовой просто незачем врать. И некому. Потому что видит Мейбаумова обычную провинциальную дурочку. Можно, конечно, допустить, что она каким-то образом узнала правду. Но… В этом случае проще и безопаснее избегать общения. Это совсем несложно. Всего-то и нужно, что отказываться от приглашений — и самой никуда Ирену не звать.

А Мейбаумова зовет. Охотно зовет. И очевидно наслаждается новым знакомством.

Когда Ирена получила приглашение на ужин, даже опешила от неожиданности. Она-то думала, что попасть в дом Мейбаумов будет сложно! Ну как же — жена преступника, спрятанные деньги, темные тайны. Злодей не может просто взять и пригласить детектива в свое черное логово! Но Мейбаумова сделала это легко и радостно, уверила, что не примет отказа — и пообещала на десерт эклеры с шоколадным кремом. Ирена как-то обмолвилась, что эти пирожные нравятся ей больше других — а Мейбаумова, получается, запомнила. И расстаралась для гостьи. Конечно, Ирена приняла приглашение. Но то, что виделось подвигом, отважной вылазкой в стан врага, полностью утратило героический флер. Визит к Мейбаумовой, которого Ирена так ждала, к которому так стремилась, вдруг превратился в работу. И работу не самую приятную.

Словно спускаешься утром к рождественской елке и видишь под ней не куклу и шелковые ленты, а ношеные носки.

Для ужина Ирена выбрала светлое, почти белое платье, отделанное розовыми и голубыми лентами. В нем она выглядела еще моложе, почти девочкой — а кто станет бояться девочку? Образ дополнили соломенная шляпка и чайная роза в портбукете*.

Мейбаумова, словно поддерживая игру, оделась в подчеркнуто домашнем стиле — клетчатая юбка, белая блузка, нефритовая камея на кружевном вороте. Ни дать ни взять тетушка, встречающая племянницу.

Встретив Ирену у дверей, Мейбаумова проводила ее в гостиную, усадила в кресло, предложила холодный лимонад — но не вино, ну что вы, какое вино. Приличные тетушки племянницам алкоголь не предлагают.

В той же комнате обнаружился невысокий мужчина в бархатном пиджаке. Красный жилет туго обтягивал его круглый живот, отчего мужчина походил на переспевший помидор. Мейбаумова представила его как пана Бернадского.

— Мой старый друг, ты можешь полностью ему доверять, — удерживая Бернадского за руку, победительно улыбнулась Мейбаумова. — Пан Бернадский опытнейший юрист, специалист по хозяйственному праву. Пройдемте же к столу! Милая, расскажи все о тяжбе с дядюшкой, и пан Бернадский подскажет, как следует поступить.

Вот черт!

Ирена шла к обеденному столу, как ведьма к костру, как двоечник к доске. Она, конечно же, выучила все юридические загогулины наизусть — но одно дело врать пани Мейбаумовой, и совсем другое — опытному юристу! Специалисту по хозяйственному, мать его, праву!

Бледнея и запинаясь, она изложила трагическую хронику семейного противостояния — сначала вкратце, потом в подробностях. Бернадский сочувственно хмурился, уточнял детали, но, кажется, больше интересовался уткой в меду, чем грустной историей бедной сиротки. Но даже в таком необязательном варианте его вопросы были опаснее, чем нож в руках душегуба.

Подумать только! А раньше ее раздражала дотошность Сокольского. Когда он подробнейшим образом описывал все детали, когда требовал, чтобы Ирена вызубрила их, как Символ Веры.

— Да, неприятное дело, — Бернадский, поддев вилкой спаржу, томленую в масляном соусе, аккуратно положил ее в рот. Пухлые розовые губы сомкнулись, челюсти пришли в движение — словно дробилка, перемалывающая бревно в щепу. Бернадский глотнул, кадык на мягкой белой шее прыгнул вверх-вниз. — Неприятное… — задумчиво протянул он. — Но вы все делаете правильно. Кто, говорите, вам советы давал?

— Пан Тшибульский, адвокат.

— Не знаю такого. Впрочем, это ни о чем не говорит. В Вавельске тысячи адвокатов, я не могу знать всех. Судя по тем рекомендациям, которые дал вам пан Тшибульский, в хозяйственном праве он разбирается. И что еще важнее, знает жизнь. Слушайте своего адвоката, ничего не предпринимайте без консультации, и все будет отлично.

— Вы уверены? — отложила вилку пани Мейбаумова. — Пан Бернадский, прошу вас! Ирена еще ребенок, она совсем одна в городе. Может, вы могли бы…

— В этом нет никакой необходимости, — успокоительно улыбнулся Бернадский. — Ваша протеже отлично справляется. Но если все же возникнут трудности… — он пожевал губами, бросил косой взгляд на Мейбаумову. — Если все же возникнут — вот, возьмите визитку. Обращайтесь ко мне в любое время. Вряд ли я смогу дать совет лучше того, что вы получили от пана Тшибульского. Но я знаю людей, к которым можно обратиться с просьбой. Неофициально, как вы понимаете, — выразительно выгнул брови Бернадский. — Возможно, они согласятся помочь.

— Это было бы чудесно! — просияла счастливой улыбкой Мейбаумова.

— Да, чудесно! Благодарю вас! — прижала руки к груди Ирена. Порывисто и страстно — как и положено бедной сиротке, благодарящей своего спасителя.

После ужина Мейбаумова увела гостей в музыкальный салон, где некоторое время развлекала игрой на фортепиано. Бернадский, обладатель приятного тенора, исполнил несколько романсов, один другого приторнее, переводя масляный взгляд с Ирены на Мейбаумову и обратно. Ирена, сев за инструмент, сыграла куплеты из водевиля «Невинные агнцы», спев за Жоржетту. Бернадский, движением опытного бретера забросив руку за спину, поддержал ее в роли корнета Антуана. Потом Мейбаумова предложила игру в буриме, но Бернадский испытывал такие очевидные трудности с составлением рифм, что хозяйка дома увела свою крохотную компанию к ломберному столику.

С преферансом Бернадский никаких трудностей не испытывал.

Мейбаумова выиграла одну партию, Бернадский — четыре, а Ирена дипломатично продула каждую. Ибо не пристало девице обирать солидного человека как липку. Тем более в случае, если она собирается этого человека об одолжении просить.

Нет, на самом деле она не собиралась. Это понятно. Но роль требовала — а значит, Ирена делала.

Когда Бернадский, раскрасневшийся от вина и веселый, наконец отбыл, Мейбаумова шумно выдохнула, откинулась в кресле и прикрыла глаза.

— Господи. Какой же он утомительный.

— Да. Мой дедушка был такой же, — Ирена, присев рядом, осторожно коснулась руки Мейбаумовой. — Спасибо вам.

— Не стоит благодарности. Я ничего не сделала. Бернадский, он… сложный человек. Умный, хитрый — но недобрый. Я очень надеюсь, что он согласится помочь, но не слишком-то в это верю.

— Но почему тогда…

— Потому что ничего другого я сделать не могла. Мне не к кому обратиться. Ты знаешь о моем муже? — Мейбаумова, распахнув глаза, вдруг обернулась к Ирене.

— Я… Эм-м-м… Я кое-что слышала. Мельком. На рукодельном кружке. А потом прочитала в газетах.

Ирена с Сокольским продумали этот момент. Притворяться совсем уж дурочкой смысла не было. Слишком фантастические, слишком таинственные сплетни окружали Мейбаумову. Перед такими даже монашка не устоит. А значит, следовало признаваться. Но признаваться так, чтобы осведомленность выглядела естественной.

Все читают газеты!

— Да. Конечно. Газеты, — горестно скривила рот Мейбаумова. — Ты думаешь, что мой муж — бесчестный человек?

— Я… я не знаю, — Ирена подбирала слова осторожно. Словно шла по тонкому льду. — Думаю… вы не вышли бы замуж за бесчестного человека. Я не знаю его — но знаю вас.

— Спасибо. Спасибо! — Мейбаумова порывисто сжала ее руки. Ирену вдруг накрыло волной ощущение нереальности происходящего — как будто она не живет, а играет спектакль. Сидит на сцене, вокруг декорации, а она повторяет заученную роль. «Ну что вы! Я знаю ваше сердце. Отважное, честное сердце, которое бьется в груди честной женщины».

И драматически взвыть в конце, прижав руку ко лбу.

— Я осталась одна. Совсем одна. Родственники делают вид, что забыли меня, друзья разбежались. Раньше у меня были связи. Несколько писем, пара ужинов — и ваш вопрос был бы решен. А теперь… Бернадский единственный, кто не ушел. Он слишком умен, чтобы рвать старые связи. Но и рисковать без нужды он не будет.

— Я поняла. Это неважно. Все равно спасибо.

Ирена мягко погладила Мейбаумову по руке. Она действительно чувствовала благодарность. За помощь, которой не получила. В деле, которого не существовало. Вот такая нелепость. Дела не было — а благодарность была.

__________

*Потрбукет — гибрид крохотной вазочки и броши. Популярное украшение в 19 веке.