Глава 29

В книгах детективы вели увлекательную жизнь: ходили во всякие интересные места, общались с необыкновенными людьми. Обозревая собственное унылое существование, Ирена искренне не понимала: как именно, в какой момент она повернула не туда? Каждый день был похож на другой, как яйца в корзине. Прогулки с Мейбаумовой, сплетни, кофе, пирожные, снова сплетни, рукодельный кружок — и опять, черт побери, сплетни! Ни интриг, ни хитрых загадок, ни перестрелок. Только бесконечное бабское злоязычие, унылое и безрадостное, как ноябрьский дождь. Визиты Сокольского при таком распорядке превращались в приятное разнообразие.

Иногда Ирена задумывалась о правильности собственного выбора. Может, стоило предложение Цысека принять? Тоже тоскливая маета — но хотя бы за деньги.

Сокольский этого настроения не понимал.

— Что значит скучно? У вас есть работа. Есть перспективы. Для девушки вы добились многого! А если не будете забивать голову всякими глупостями, добьетесь еще большего. К тому же… Посмотрите на ситуацию с другой стороны. Вам скучно — значит вы в безопасности!

— А может, я не хочу безопасности! — ярилась Ирена. — Я в детективы не за безопасностью шла.

— А за чем? За погонями и перестрелками? Тогда вам нужно не в частные детективы, а в полицию. Ну или в Федеративные штаты поезжайте. Там, говорят, даже женщины с оружием ходят.

Ирена скептически хмыкнула. Книги, описывающие вольную жизнь в диких прериях, среди бизонов, индейцев и кактусов, продавались в любом книжном. Но с некоторых пор Ирена не доверяла печатной продукции.

— Вы не о том думаете, пан Михал. Револьвер я и здесь купить могу. Стрелять мне в кого прикажете? В благотворительниц?

— Ну вы же сами мне рассказывали, что они болтают без умолку. Думаю, если пальнуть в потолок…

— Они еще и визжать начнут. Вы слышали когда-нибудь, как одновременно визжат девять женщин?

— Господь милостив, — Сокольский ощутимо передернулся. — Ну… В таком случае подсыпьте им яду.

— Уверена: у них иммунитет. Если эти дамы от собственного яда не перемерли, мой им на один зуб.

— Да, это проблема… — Сокольский, сочувственно вздохнув, отпил кофе. Пирожков на этот раз не оказалось, поэтому Ирена нарезала бутербродов — скромненьких, из хлеба и ветчины, обильно сдобренной галльской горчицей. Не бутерброды, а позор для приличной хозяйки, Богусь к такому и пальцем бы не притронулся.

— И знаете, что самое обидное? — Ирена, примерившись, выбрала кусочек хлеба поменьше. — Чертовы благотворительницы сплетничают обо всем, кроме ограбления. Я уже и так, и эдак. И пораньше приходила, чтобы без Мейбаумовой разговоры послушать, и вопросы наводящие задавала. Так эти лахудры только глаза закатывают: «Ах, какая трагедия, ах, это немыслимо!». Сплошные охи и вздохи, а толку ноль.

— Ну а вы что хотели? — Сокольский, наоборот, выбрал бутерброд потолще. — Мейбаумова же в этот кружок вхожа давно и плотно. Если дамы признают, что Мейбаум — преступник, то что же получится? Что они, приличные люди, сливки общества, со всяким сомнительным сбродом путаются? Не-е-ет, — протянул Сокольский, слизывая с пальца горчицу. — Думать эти дамы могут все что угодно. Но вслух ни за что не признают. И сплетничать о Мейбаумовой будут только между собой.

— Вот черт. Я так надеялась, что они хотя бы из зависти гадостей наговорят. Специально несколько раз упомянула, что Мейбаумова очень щедра, драгоценности ее изо всех сил нахваливала.

— Вряд ли вы узнаете у этих женщин что-то кроме того, что уже написано в газетах, — Сокольский, расправившись с бутербродом, потянулся за следующим.

Пожалуй, это действительно было нехорошо. Мужчина пришел с работы, усталый и голодный — а все, что выставила на стол Ирена — хлеб и ветчина. Ни первого блюда, ни второго, даже закусок никаких не нашла. Ужас. Мама, узнав о таком небрежении долгом женщины и хозяйки, ужасно расстроилась бы.

А пани Фабиан просто сгорела бы от возмущения.

Как это — времени нет! Нужно найти! Пораньше встать, попозже лечь, быстрее поворачиваться — но сварить бульон на костях, сбегать на рынок за овощами — непременно свежими, самыми лучшими, ведь хорошая жена кормит семью только лучшим. Но недорого, а лучше — в кредит. Потому что хорошая жена рачительна и бережлива. Три часа на бульон, который надлежит томить на малом огне, но ни в коем случае не кипятить, ибо вкус от кипячения портится. А пока варится бульон, замесить тесто, раскатать лапшу, нарезать ее так, чтобы пауки обрыдались от зависти. И сварить суп, который пригоден в еду только горячим. Потому что остывший росул — это профанация. Такое только селяне едят — люди грубые, приземленные, лишенные тонкого вкуса. Застывший жир, раскисшая лапша, вялая зелень… Фу! В семействе Фабиан такого на стол не подают.

А бутербродов с ветчиной — тем более.

Ирена с нежностью посмотрела на тарелку.

— Пан Михал, как вам нравится ветчина?

— Чудесная, просто чудесная, — Сокольский, уничтожающий пищу со скоростью оголодавшей саранчи, притормозил, отставив руку с надкушенным бутербродом. — Давненько я такого не ел. Люблю простую пищу!

— Вот и я люблю, — Ирена, сдернув с хлеба полосу ветчины, отправила ее в рот. — Может, вам чесночка принести? Для пикантности?

— Чесночка?.. — на лице Сокольского отразилось мучительное колебание. — Но чесночок же пахнет…

— А вы собираетесь целоваться?

— Пожалуй что нет, — бросил на нее настороженный взгляд Сокольский. Как будто всерьез задумался о такой перспективе — и она его испугала.

— Тогда я не вижу причин, чтобы отказать себе в этой маленькой радости.

Решительно встав, Ирена вышла — а через пять минут вернулась с тарелкой козьего сыра, очищенной головкой чеснока и двумя бутылками «Черного бархата».

— Вы пьете пиво? — изумился Сокольский.

— И ем чеснок. У девушек, лишенных романтического интереса, появляются интересы более приземленные.

— И это прекрасно! — Сокольский, поднявшись, принял у нее из рук поднос. Ирена быстро расставила на столе плебейскую пищу.

— Ну, за поцелуи! — провозгласила она тост, приветственно вскинув бутылку.

Пиво отдавало дымом и горькой сладостью. Ирена, откинувшись в кресле, прикрыла глаза. Алкоголь, ухнув в пустой желудок, растекался медленным теплом. Сжатая до упора пружина, чуть скрипнув, ослабла, тело наполнилось сонной, усталой легкостью.

Приоткрыв правый глаз, Ирена посмотрела на Сокольского. Тот сидел ровно, словно аршин проглотил, и отпивал из бутылки аккуратными небольшими глотками. Рука поднималась и опускалась с неотвратимостью метронома.

Интересно все-таки, что же нашла в нем красавица Ванда. Потому что вариантов у нее было много. На этот счет Ирена ни капли не сомневалась. Ванда могла выбирать — и выбрала она Сокольского. Почему?

Из-за денег? Определенно нет. Наверняка среди поклонников Ванды Дубчик были мужчины намного состоятельнее.

Из-за желания укрепить свое положение? Вряд ли. Для актрисы наличие мужа скорее помеха, чем выгода. Особенно если эта актриса не собирается уходить из театра. А Ванда не собиралась.

Может, сплетники правы — и Ванда прикрывала замужеством свою беременность? Ирена задумалась, взвешивая такой вариант. Возможно… Да. Это возможно. Но опять-таки — почему она выбрала именно Сокольского? Можно было приблизить к себе какого-нибудь офицера. Из низших чинов, юного и восторженного. И родилась бы Агнешка шляхтянкой. Или наоборот — Ванда могла выбрать… ну, скажем, банкира. Окрутить, заиграть, позволить себя соблазнить — и получать ежемесячно чеки.

Правда, жениться банкир не стал бы. И с офицером могла выйти осечка. Если Сокольские восстали против актриски в семье — шляхетный род взъярился бы в сто раз больше. И стал бы офицерик отстаивать свое право на брак, не стал бы — большой вопрос. Скорее нет, чем да.

Ну и потом. Ванда действительно могла забеременеть от Сокольского. Сплетники, конечно, освистали бы эту теорию, но… почему нет? При желании в девочке можно найти некоторое сходство с законным отцом — те же высокие скулы, тот же высокий лоб.

Он ведь эффектный мужчина! Не такой, как Богусь или пан Здорек, совершенно в другом вкусе — но эффектный. Породистый, холодноватый, чем-то похож на древнего римлянина с гравюр. И плечи у него широкие, просто сутулится. И руки красивые.

— Что?

Вздрогнув, Ирена осознала, что беззастенчиво пялится на длинные сухие пальцы Сокольского.

— Ничего. А что?

— Не знаю. Вы так смотрели… Я что-то не то сказал?

— Нет, почему же. Все чудесно, — Ирена сделала большой глоток пива. — Просто задумалась.

— О чем?

О том, что девять лет назад Сокольский мог бы увлечь красотку Ванду безо всяких сложных причин. Просто потому, что он был хорош. И решителен. И надежен. Красивых мужиков табуны ходят. А сколько среди них тех, кто ради беременной актриски с семьей разругается? Сколько среди них тех, кто не станет изводить жену ревностью, не закроет ее в четырех стенах, словно в клетке? Тех, кто станет воспитывать брошенного ребенка со всем старанием и ответственностью, искренне пытаясь заменить собой упорхнувшую мать?

Да. Ванда сделала правильный выбор. Точный, как выстрел бура*.

— Да так, ерунда всякая, — уклончиво улыбнулась Ирена. Но Сокольский, вместо того, чтобы смириться, проявил неожиданную настойчивость.

— Ерунда? Не похоже. У вас был такой… э-э-э… оценивающий взгляд.

И оценивающий. Сокольский просто не мог этого не заметить.

Господи, как же неловко.

Ирена судорожно перетряхнула темы, хотя бы в теории предполагающие оценивание.

— Пан Михал, как вы относитесь к благотворительности?

— В каком смысле? — растерялся Сокольский. — Хорошо отношусь. Помощь ближнему, христианское милосердие… А что?

— Ничего. Просто любопытно. В Библии сказано, что на дела господни нужно выделять десятину. Вы готовы потратить десятую часть своих доходов на благотворительность?

— Десятую часть доходов? — внезапно задумался Сокольский. — А что вы понимаете под доходами? Мою зарплату за месяц? Или зарплату, но за вычетом всех налогов? А может, за вычетом всех налогов — и необходимых ежемесячных трат?

— Ого, — уважительно кивнула Ирена. — Серьезный подход! Ну, скажем… Десять процентов от ваших доходов за вычетом всех налогов. И… как вы сказали? Необходимых ежемесячных трат.

— А. Эти десять процентов, — на лице Сокольского вдруг расцвела совершенно мальчишеская ухмылка. — Эти — запросто. Но не уверен, что кому-то от моей десятины будет польза.

— Почему?

— Потому что в конце месяца у меня остаются такие крохи, что десять процентов из них — это так, голубям на крошки.

— Эм-м-м… Двадцать процентов?

— Голубям и воронам.

— Тридцать?

— Накормим и воробьев.

Ирена закатила глаза.

— Ладно. Зайдем с другой стороны. Если бы вы получали… ну, скажем, пятьсот злотых в месяц — вы отдали бы на благотворительность десять процентов своего дохода? За вычетом расходов и все такое?

— Зависит от того, какими эти гипотетические расходы окажутся. Вдруг мне придется потратить пятьсот десять злотых? — меланхолично вздохнув, Сокольский отпил пива.

— Пан Михал, вы издеваетесь?

— Не больше, чем вы. Мы о деньгах говорим. Выражайтесь, пожалуйста, поточнее.

— Хорошо. — Ирена вздохнула, собираясь с силами. — После всех расходов у вас осталось… допустим, двести злотых. Вы отдадите двадцать на благотворительность?

Теперь вздохнул Сокольский. На лице у него проступила мечтательная тоска.

— Двести злотых… После всех расходов… Я умер, и я в раю.

— Пан Михал!

— Что Михал? Вот что Михал? Двести злотых… После того как я промотал триста, — Сокольский снова вздохнул, возведя очи горе. — Надеюсь, я доживу до этих счастливых времен. А ответ на ваш вопрос — да. Я отдал бы двадцать злотых на благотворительность.

— А тридцать?

— Ну… да.

— Сорок?

— Пожалуй.

— Пятьдесят?

Сокольский, склонив голову набок, задумчиво потер пальцем висок.

— Хм. С одной стороны, это воображаемые деньги. И воображаемая благотворительность. С другой… воображать, что я пятьдесят злотых на ветер выбросил, мне не нравится.

— Почему на ветер? Вы помогаете людям, избавляете их от страданий.

— За пятьдесят злотых? Какие, однако, необременительные страдания, — скептически выгнул бровь Сокольский.

— Простите, я не совсем поняла. На пятьдесят злотых можно купить еду, одежду, лекарства. Можно заплатить за жилье…

— Устроить ребенка в школу и оплатить обучение за полгода. Я понимаю, что вы имеете в виду. Но… — Сокольский нервно простучал по бутылке рваный ритм. — Ирена, вы очень молоды. Не обижайтесь, пожалуйста. Для своего возраста вы девушка чрезвычайно умная, предприимчивая, отважная. Но жизненного опыта вам все-таки не хватает.

— И в чем же мне не хватает опыта? — недобро прищурилась Ирена.

— Во всем. Я понимаю, к чему вы клоните. Даже небольшая сумма может спасти жизнь. Или хотя бы отсрочить смерть. Но… пятьдесят злотых не решат проблему. И сто не решат. И двести. Если у человека нет дома, если у человека нет работы, любая финансовая помощь — это всего лишь отсрочка неизбежного.

— Вы тоже думаете, что люди, оставшиеся на улице, во всем виноваты сами?

— Что? Нет. Я этого не говорил. Хотя среди нищих бродяг достаточно тех, кто действительно виноват сам — пьяниц, игроков, мотов. И все же нет. Я не могу сказать, что каждый человек, оставшийся без дома, сам и разрушил свою жизнь. В жизни случается всякое — болезни, пожары, несчастные случаи. А чем ниже человек упал, тем сложнее ему выбраться из ямы. Но в этом-то и беда! — резко взмахнул рукой Сокольский. Щеки у него покраснели, в глазах вспыхнул лихорадочный блеск. — Деньги не вытащат тебя из ямы! Человеку нужны не деньги. А возможности. Новые знания, новые навыки. Новая работа, с которой точно не выгонят. Дом, куда можно вернуться, не опасаясь, что завтра хозяин поднимет плату — и ты снова окажешься на улице. Благоустроенные интернаты, куда можно отдать ребенка, пока родители выбираются из нищеты. Вот что нужно! А вы говорите — пятьдесят злотых… — Сокольский потух так же быстро, как вспыхнул. Ссутулившись, он потер пальцами высокий лоб, криво улыбнулся и отпил из бутылки. Острый кадык перекатился под кожей вверх-вниз.

— Вы полагаете, что благотворительность бесполезна? В целом, как явление? — Ирена, опешившая от внезапного напора, попыталась поймать мысль — и не смогла.

— Нет. Нет-нет-нет, — устало покачал головой Сокольский. — Благотворительность очень полезна. Так же, как полезен спасательный круг, брошенный тонущему. Но тонущего мы обязательно вытаскиваем из реки. Откачиваем, согреваем, даем отхлебнуть сливовицы. А бездомного… бездомного оставляем там, где он есть. Нашему государству нужна не благотворительность, а система. Эффективная, доступная, надежная система. Лестница, по которой человек мог бы подняться со дна.

Ирена, задумавшись, сделала глоток. Пиво согрелось и выдохлось, превратившись в липкую горьковатую воду.

Если у каждого человека будет работа, за которую он будет получать справедливую плату. Если у каждого будет пусть крохотный, но собственный дом. Если мать сможет оставлять ребенка… ну, скажем, в дневном пансионате, а забирать только вечером. Это и в самом деле решит проблему. Не полностью, не всегда, но все же решит.

— Пожалуй, вы правы. Думаете, что-то подобное появится в будущем?

— Вряд ли, — двинул острым плечом Сокольский. — Слишком непопулярные шаги для этого придется предпринять.

— Непопулярные⁈ Да за такое решение народ короля на руках будет носить!

— А работодатели на куски порвут. И застройщики. И банкиры, которые весь этот балаган кредитуют — и не хотели бы снижения доходности производства.

Ирена озадаченно моргнула. С работодателями было понятно. Закон, твердо определяющий права рабочих, действительно создаст массу проблем. Но чем будут недовольны застройщики? Если государство закажет много дешевых домов — это ведь выгодно? Или нет? А банкиры? Предприятия в любом случае будут обращаться за кредитами. Какая банкирам разница, может владелец завода уволить рабочих или не может? Лишь бы проценты вовремя платил.

— Простите, я не совсем поняла… — начала было она, но Сокольский с сожалением покачал головой.

— Прошу прощения, но мне уже пора. Солнце садится, — лицо у Сокольского сделалось смущенным, словно он собирался признаться в чем-то постыдном. — Агнешка волнуется, если я поздно прихожу. Мне, наверное, не стоит потакать детским капризам, но…

— Нет-нет, вы совершенно правы! Это не капризы, каждый ребенок нуждается в родителях, — замахала руками Ирена. — Идите, конечно, идите.

— Спасибо, — Сокольский, поднявшись, отвесил легкий поклон. — В следующий раз я отвечу на все ваши вопросы.

— Буду вас ждать. Может, завтра? — Ирена, заметив, как дернулся рот Сокольского, перенесла приглашение. — Или послезавтра? Я не хочу быть навязчивой…

— Ну что вы! — смущенно зарделся Сокольский. — Я был бы рад видеться с вами почаще. Но я так мало бываю дома. Агнешка скучает. К тому же… Не думаю, что с моей стороны это правильно — злоупотреблять вашим гостеприимством. Все же вы незамужняя девушка. А это помещение, хотя и числится по документам конторой, на самом деле жилое. И люди об этом знают.

Ну да, ну да. Незамужняя девица, женатый мужчина, в доме со спальней. Ирена с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза.

— Меня не волнуют сплетни.

— Это пока. Но позже вы… гхм… позже вы встретите мужчину, — Сокольский нахмурился. — В вашей душе возникнут… гхм… чувства, — Сокольский раздраженно поджал губы. — Я не хочу стать препятствием к вашему счастью.

— Единственное препятствие к моему счастью — отсутствие очереди из клиентов у двери, — легкомысленно встряхнула головой Ирена. — Но если вы настаиваете… Мы можем встретиться в парке. Совместная прогулка не принесет ущерба моей репутации?

— Пожалуй, нет… — с сомнением протянул Сокольский. — Но Агнешка…

— Возьмите ее с собой. Девочке полезно гулять на свежем воздухе.

— Но вредно слушать взрослые разговоры.

— Она и не будет слушать. В парке достаточно площадок для игр.

— Вы полагаете? — задумался Сокольский. — Даже не знаю. Возможно, вы правы. Мне кажется, Агнешке недостает женского общества. Но… вы точно не против? Дети бывают такими навязчивыми.

— Я? Против? Нисколько. Агнешка чудесная девочка, я буду рада с ней подружиться.

— Тогда… — Сокольский в нерешительности повел подбородком. — Встретимся завтра? В том же парке, часов в шесть.

— И продолжим наш разговор. Отлично! — Ирена протянула пахнущую чесноком руку. Сокольский осторожно сжал ее пальцы большой теплой ладонью.

__________

*Имеются в виду голландские фермеры-африканеры, в англо-бурскую войну прославившиеся точностью стрельбы.