Глава 31

Когда Ирена встречалась с Богусем в парке, ситуация развивалась по одному и тому же сценарию. Приветствие, небольшой букетик — такой, чтобы удобно было в руке нести. Неспешная прогулка по аллеям, такие же неспешные беседы — театральные новости, фильм, сплетни — светские и обыкновенные. Кто на ком женится, кто с кем ссорится, кто с кем романы крутит. Потом кафе — пристойное, с официантами во фраках и серебряными ложечками. Горячий кофе, пирожные, еще пучок сплетен.

В юности Ирена верила, что именно так выглядит счастье. Заботливый, щедрый мужчина, отличный шоколад, необременительные беседы. Ну чего еще от жизни желать?

Оказалось, что много чего. К щедрости у мужчин требовался здравый смысл и надежность. К легкости разговоров — какой-никакой интерес. А к шоколаду… К шоколаду, впрочем, ничего не требовалось. Шоколад был хорош сам по себе.

И вот она собирается на прогулку с Сокольским. И это совсем не свидание. Не будет романтических разговоров, не будет цветов и пирожных. В парке Ирену ждет беседа о важных делах. И о политике! Да. Именно так. Они будут обсуждать дела и политику. Прямо как два мужчины. Это было так… Странно. И волнующе. И приятно.

Ирена нервно одернула жакет, поправила ленты на шляпке. Она специально выбрала ту, что построже, без перьев и цветов, с одним только шелковым бантом. Идущий навстречу офицер в красном гусарском мундире сбавил скорость, явно прикидывая, не подойти ли к одинокой девице. Но Ирена промчалась мимо него, словно фрегат на всех парусах.

Она встречается в парке с мужчиной, чтобы обсуждать деловые вопросы и политику! С ума сойти. Богусю такое и в голове не пришло бы. Это же все равно, что с канарейкой политику обсуждать. Хотя… Плевать. Богусь в любом случае не разбирался в этом. Ни в деловых вопросах, ни в политике.

Черт. И почему она двадцать лет назад втрескалась в этого идиота Богуся? Правильно все-таки говорят: в молодых головах ума нет. Он потом вызревает, со временем, как орех в скорлупе.

На горизонте показался длинный мужской силуэт, затянутый в темный сюртук. Ирена подобралась, снова одернула жакет. Но мужчина был один, без ребенка, да и шел как-то… Как-то… Нет. Не Сокольский. Хотя тоже высокий, издалека запросто спутать можно.

Ирена прошла мимо мужчины, независимо вздернув нос — чтобы не принял пристальное внимание за приглашение к знакомству.

После высокого пана был низенький и толстый, потом — две пожилые дамы, мальчик лет десяти с бонной, два железнодорожных инженера в парадной форме. Когда из-за куста сирени вынырнула знакомая долговязая фигура, Ирена сначала растерялась, уже привычно вцепилась в жакет — а потом вдруг расслабилась. Потому что… ну… это же Сокольский. Пан Михал. Не офицер, перед которым нужно изображать игривую легкость, не солидный чиновник, которого надлежит слушать внимательно и почтительно, опустив глаза долу. Это Сокольский. На Сокольского не нужно производить впечатление.

— Здравствуйте, пан Михал, — расплылась в улыбке Ирена. От волнения не осталось и следа, внутри разливалась невесомая сияющая теплота, будто в груди, прямо под ребрами, зажглась свеча.

— Добрый день, пани Ирена, — склонил светловолосую голову Сокольский. Судя по непривычно широкой улыбке, он тоже был рад встрече. Идущая рядом с ним Агнешка переступила с ноги на ногу, неуверенно посмотрела на Ирену, потом на отца.

— Ну? Что же ты? — тот ласково подтолкнул девочку рукой.

— Добрый день, пани Ирена, — послушно повторила Агнешка, изобразив неловкий книксен. Платье на ней было темно-синее, из душной жесткой шерсти. Оно больше походило на гимназическую форму, чем на наряд для прогулок, и белый кружевной воротничок совершенно не исправлял ситуацию.

— И тебе добрый день, — кивнула Ирена. — Ну что? Как прошел званый ужин?

— Какой… — растерялась Агнешка. — Ах да! Отлично прошел. Исидор был очень любезен.

— Приятно иметь дело с хорошо воспитанным джентльменом. Даже если этот джентльмен заяц, — улыбнулась Ирена. — А что ты сейчас учишь?

— Как себя в театре вести. Если пришла с семьей или с кавалером.

— Очень важная тема. Особенно тот раздел, что про кавалера. Это я тебе как эксперт говорю, — Ирена подмигнула, и девочка расплылась в улыбке. — И как? Много запомнила?

— Пока не очень. Но я стараюсь!

— Вот и молодец, — неловко погладил дочь по плечу Сокольский. — Учиться нужно со всем прилежанием, воспитание и хорошее образование — залог твоего будущего счастья. — А теперь иди погуляй. Вон там пруд, покорми лебедей.

Опустив руку в карман, он передал Агнешке свернутый из бумаги кулечек. Та, ухватив пакетик, бросилась было прочь — но тут же опомнилась и перешла на степенный шаг. Как и подобает благовоспитанной паненке.

— По-моему, вы слишком строги, — покачала головой Ирена. — Агнешка — всего лишь ребенок.

— Не такой уж ребенок. Совсем скоро ей будет девять, — нахмурился Сокольский. — Через три года Агнешке придется выйти в свет. Нужно, чтобы она произвела на людей правильное впечатление. Не забывайте, кто ее мать.

— Ох. Простите.

— Ничего. Вы росли в нормальной семье. Конечно, вы о таком не задумываетесь. Но Агнешке придется стать безупречной. Все будут искать в ней черты матери.

— И найдут их, как ни старайся.

— Да, пожалуй, — Сокольский замолчал. Он неспешно шел по тропинке, подстраиваясь под короткий шаг Ирены. Аллея загибалась дугой вокруг озера, из-за стриженных стеночкой кустов бирючины открывался вид на тусклую сероватую воду, камыши и мостки. Перед мостками курсировали три лебедя, белых и пухлых, словно подушки купчихи. Агнешка, свесившись через перила, швыряла им крошки. Лебеди неспешно склонялись, вытягивали шеи и подбирали хлеб из воды с таким видом, будто делали одолжение.

— А может быть, вы и правы.

Ирена, вздрогнув, обернулась к Сокольскому.

— Что?

— Может быть, вы и правы, — повторил он. — Может, я действительно слишком строг к Агнешке. Не знаю. Я совершенно не разбираюсь в детях.

— Да я, в общем, тоже.

— Нет-нет! Вы женщина, вы такие вещи сердцем чувствуете. Тогда, на кухне — как легко вы сумели успокоить Агнешку! У меня так никогда не получалось. Все эти разговоры, подходы, игры. Я не умею такого.

— Вам и не нужно. Вы же отец. Просто обнимите дочь, этого достаточно.

— Вы думаете?

— Уверена. Никакие подходы не сравнятся с объятиями отца, — улыбнулась Ирена.

— Хм. Пожалуй… — ошеломленный новой идеей, Сокольский несколько минут шагал, глядя перед собой пустыми глазами. — Да, вы правы! Именно так и следует поступать. Не всегда, конечно, нельзя баловать детей. Но изредка, в минуты особого душевного волнения… Да, именно так! Я же говорил — вы замечательно разбираетесь в детях!

О да. Замечательно. Для теоретика. Ирена коротко дернула ртом, сдерживая болезненную гримасу.

— Я думаю, это универсальное правило. Взрослому человеку в минуты особенного волнения объятия тоже не помешают.

— Возможно, — Сокольский, скосив на нее озадаченный взгляд, замолчал. Волны плескались в бетонные сваи, лебеди белыми пуховками скользили по воде, Агнешка, уперев подбородок в перила, улыбалась им мечтательной улыбкой.

— Со мной очень сложно?

— Что? — растерялась Ирена. Вопрос, внезапный, как печеночная колика, совершенно не вязался с темой беседы. — В каком смысле?

— В прямом. Вы новый для меня человек — не старый друг, не родственница. При этом вы меня знаете достаточно, чтобы составить собственное мнение. Вам сложно со мной?

— Нет. С чего бы мне было сложно? — Ирена все еще не понимала, куда клонит Сокольский. Они разговаривали о воспитании детей, о будущем Агнешки, о пользе объятий. Как из этого следовало, что с Сокольским должно быть сложно?

— Не знаю. Просто… Я, наверное, немного сухарь. Или много, — по губам Сокольского скользнула невеселая улыбка. — Не умею шутить, не умею быть легким. Всегда говорю о делах, занудствую, поучаю. Даже на прогулку вас пригласил, чтобы беседовать о социальных вопросах. Вам тяжело это терпеть?

— Терпеть? Да почему же терпеть? Мне интересно беседовать о социальных вопросах!

— Допустим. Но я же действительно всегда о работе говорю. Или своей, или вашей.

— Это мне тоже интересно! Вы опытный специалист, ваши советы всегда были очень полезны.

— С практической точки зрения — возможно. Но… вы ведь женщина. Разве таких разговоров вы хотите с мужчиной?

— Ну, знаете! — вздернула подбородок Ирена. — Женщины — они разные. Одной так нужно, другой эдак. Может, я романтическими бреднями по горло накушалась! Может, я всю жизнь мечтала о работе поговорить!

— Очень странные мечты — для девушки вашего возраста.

— Уж какие есть. Я хотела стать сыщиком — и я им стала. Почему же мне об этом не разговаривать?

— Хм… — светлые брови Сокольского сошлись на переносице. — Если рассмотреть вопрос с этой стороны… Да, пожалуй, что так. И все же. Разве вам не хотелось бы, чтобы я… эм-м-м… стал более непосредственным? Проявлял больше эмоций?

— Нет. По-моему, вы замечательный. Умный, чуткий, надежный…

— Я? Чуткий? Не сказал бы. Мне всегда было сложно поддерживать чувствительные беседы.

— Чуткость и чувствительность — вещи разные. Можно три дня рыдать о больной кошечке, а можно отнести кошку к врачу. И вылечить. Первое — это чувствительность. Второе — чуткость.

— Но разве…

— Нет. — решительно оборвала его Ирена. — Вы не кажетесь мне ни скучным, ни черствым.

Возможно, чересчур сдержанным. Но не черствым — точно.

— Кстати, о совершенно не романтичных, убийственно серьезных темах. Мы собирались обсуждать социальный вопрос. Вы не передумали?

— Шутите? Конечно, нет. Я даже тезисы подготовил, — Сокольский, сунув руку в карман, помахал в воздухе тетрадным листом. — Совершенно не занудные тезисы, как вы понимаете.

— Нисколько в этом не сомневалась. Итак — вы действительно полагаете, что бедность можно побороть законами?

— Именно так! На месте короля я ввел бы обязательное страхование. Каждый рабочий отчислял бы небольшой процент своих доходов в государственный фонд. А потом, потеряв место, получал бы оттуда выплаты. В течение, скажем… полугода.

— Но рабочий может просто откладывать деньги.

— Нет-нет. Нужную сумму он никогда не соберет — так же, как погорелец не соберет сумму, достаточную для покупки нового дома. Весь смысл именно в страховании! Только так можно накопить достаточную денежную массу. И обязательно, обязательно ввести закон о труде! Это у меня, кстати, первым пунктом идет, — Сокольский многозначительно потряс своим листиком.

— Вы выступаете за десятичасовой рабочий день?

— Даже девятичасовой. Владельцы вынуждены будут ввести новые рабочие места. А чем больше рабочих мест, тем ниже безработица. Связь очевидна!

— Но рабочие будут возвращаться домой уже в семь. Чем, по-вашему, они займут освободившееся время?

— Домашним трудом, естественно.

— Или пойдут в ближайший кабак, пить.

— Значит, нужно рассказывать им о вреде пьянства! Проводить лекции, может, цены на спиртное поднять. Предложить другой досуг, в конце-то концов! Синематограф, любительские театры, книги.

— Но большинство рабочих безграмотны.

— И это еще одна проблема! В наше просвещенное время люди не умеют читать — да как такое возможно? На месте короля я учредил бы сеть общеобразовательных школ для рабочих — бесплатных, естественно. Ничего сложного — чтение, письмо, основы арифметики, история, божье слово. Делая выбор между стопкой сливовицы и книгой, образованный человек обязательно выберет книгу!

Сокольский, разгорячась, встряхивал головой, как норовистый конь, взмахивал длинными руками. Щеки его раскраснелись, в светлых, как весеннее небо, глазах, пылало пламя азарта. Ирена, сунув руку в сумочку, достала маленькое круглое зеркальце.

— Вот, поглядите.

— На что? — сбитый с мысли, Сокольский растерянно моргнул.

— На себя. Вы твердо уверены, что все сухари выглядят именно так?

— А. О. Я понял, — Сокольский, склонившись над зеркальцем, пригладил растрепавшиеся волосы. — Но тема беседы, согласитесь, несколько специфическая.

— И что? Неважно, какая именно тема вас увлекает. Важно найти собеседника, который это увлечение разделяет.

— Хм. Возможно… — Сокольский, запустив пятерню в волосы, растрепал только что приглаженную прическу. — И что же? Вам действительно интересен социальный вопрос?

— Честно говоря, раньше я об этом не думала, — улыбнулась Ирена. — Но вы заговорили об этом — и да, я увлеклась. Правда, ваша теория кажется мне несколько идеалистичной.

— Возможно. Но как можно сделать что-то достойное, не стремясь к идеалу?

— А когда вы из дома выходите, одеваетесь для идеальной погоды? Или все же в окно смотрите?

— При чем тут погода?

— А причем тут идеал? Законы должны соответствовать не теории, а реальности.

Агнешка, исчерпав запас хлебных крошек, убежала к клумбам. Присев на корточки, она сорвала распускающуюся розу, приделав к острому черенку бутончик. Получилось что-то вроде крохотной куколки. Ирена тоже делала в детстве такие. Главное удовольствие этой игры заключалось в смене нарядов: голову-бутончик можно было приладить к мальве, к лилии, к пиону. Свернутый пополам листик изображал атласный жакет, а колокольчик — шляпку.

Наклонившись, Ирена подобрала с земли пуховое перышко, оставленное, судя по цвету, вяхирем.

— Оно же грязное, — тут же поджал губы Сокольский. — Зачем вы подбираете мусор?

— Это не мусор, а горжетка. Из серебристой шиншиллы. Что бы вы понимали в цветочной моде, — ухмыльнулась Ирена, быстрым шагом догнала Агнешку и вручила ей перышко. — Вот. Надень ей на плечи, будет красиво.

— А я говорил. Воспитывать девочку должна женщина. Мужчина к этому совершенно не приспособлен, — Сокольский, наблюдающий эту короткую беседу, удовлетворенно кивнул. — Я даже игр ваших не знаю.

— Ну так играйте в те, что знаете.

— В ножички? В шарики? В солдатики?

— Подумаешь. Солдатики — те же куклы, только маршируют строем. К тому же любой офицер посещает балы.

— А также пьет и в кости играет.

— Вы еще про дуэли вспомните. Это же игра. Просто напрягите немного фантазию, это несложно, — Ирена на мгновение коснулась руки Сокольского. — Вы справитесь.

— Хотелось бы верить. Пока что получается так себе, — криво улыбнулся Сокольский. — А вы как? Справляетесь с расследованием?

— О, да! Расследование! Вы не поверите! — Ирена, резко остановившись, развернулась к Сокольскому. — Что вчера было!

— И что же? — Сокольский тоже остановился, всем своим видом выражая внимание. Правда, в глазах у него мерцали насмешливые искры, но момента удивительным образом не портили.

— Я смогла разговорить Мейбаумову, — Ирена, глубоко вдохнув, понизила голос до общественно приемлемого. — Ну, как разговорила… Не совсем. Но кое-что я узнала! Мейбаумова рассказала, что самый надежный способ спрятать ценности — обменять их на бриллианты.

— Хм. А это мысль… — разом посерьезнев, Сокольский задумчиво прищурился на разгорающийся закат. — Бриллианты крохотные, найти их практически нереально. А Мейбаум в ломбарде работал…

— Да, точно! Я совершенно упустила это из виду. Он же торговую сеть основал или что-то вроде того.

— Вот именно. У Мейбаума была обширная сеть знакомств. Владельцы ломбардов, ювелиры, ростовщики сомнительной репутации… Скупщики краденого среди его знакомцев тоже наверняка встречались.

— Значит, Мейбаум без труда мог обменять золото на бриллианты. Хотя… для этого нужно время. А мы точно знаем маршрут Мейбаума.

— Спорный вопрос… — в сомнении покачал головой Сокольский. — Если Мейбаум и в самом деле планировал обменять золото на камни, он обязательно подготовился бы. Поговорил с нужными людьми, указал место для встречи. Это требует времени, да. Но не сам обмен.

И в самом деле. Забрать из экипажа мешки с золотом, взять шкатулку с бриллиантами — или кисет, или спичечный коробок. Черт знает, в чем преступники носят бриллианты. В общем, взять маленькую, неприметную штуковину и сунуть ее в карман. За пять минут обернуться можно.

Где именно? Да хоть где. В любую подворотню свернуть, на любом пустыре остановиться. Никто и внимания не обратит. Ну зацепились языками два пана, ну разъехались. Если кто и увидел случайно, на следующий день не вспомнит.

— Гениально! Это гениально! — Ирена, раскинув руки, шагнула вперед. Сокольский дернулся было, но не успел. Ирена обняла его, на секунду прижала к себе — все равно что дерево прижимать, Сокольский, кажется, окаменел от неловкости — и отпустила.

— Ну что вы, ну как же… — торопливо отступив в сторону, Сокольский с паническим выражением на лице оглянулся. — Нас же увидеть могут!

— И пусть смотрят! Ничего ужасного мы не делаем. Подумаешь, обнялись разок. Даже ксендзы при встрече обнимают друг друга!

— Но мы же не ксендзы.

— Вот и слава богу. Меня никогда не прельщала карьера ксендза.

— О да. Вас прельщала карьера детектива, — Сокольский, наконец-то расслабившись, неуверенно улыбнулся. — А ваш жених… Он знал об этой мечте?

— Ну что вы. Нет, конечно. Богусь такого не понял бы. Он в принципе работающих женщин не одобрял. Шляхетная пани должны дома сидеть, шелками вышивать и мужа дожидаться. Ну еще в детскую время от времени заглядывать, за няньками прислеживать. А тут мало того, что работа, так еще и какая! Преступления, расследования… Скандал!

Сокольский, помолчав, шагнул к Ирене, осторожно коснулся плеча — легко, словно бабочка села.

— Возможно, это бестактно с моей стороны… Но вы правильно сделали, отказав ему. Если у мужчины и женщины настолько разные взгляды на жизнь, на счастье — брак им радости не принесет. Уж я-то знаю.

Агнешка, присев на лавочку, водила по гладкой черной доске розовых куколок. Они сходились и расходились в фигурах танца, теряя обмякшие лепестки.