Глава 33

Настоящие, опытные сыщики испытывают угрызения совести? Им стыдно обманывать подозреваемых — или это всего лишь блажь новичка? Нужно было спросить у Здорека.

Или не нужно. Он, конечно, распускал хвост… Но работает Здорек на Желязного. Смазливых девиц вокруг — двенадцать на дюжину, а расположение пана директора — товар дефицитный. Сдал бы Здорек Ирену со всеми ее угрызениями, терзаниями и переживаниями. Сдал — и ни минуточки не усовестился.

А может, не сдал бы. Может, посоветовал чего путного.

Сомнения качали Ирену из стороны в сторону, как волны — лодку. С одной стороны, Здорек был просто подарком небес. Знающий, но не занудный. Опытный, но не кичливый. Все, что ставило Ирену в тупик, для него было давно известно. Все, что пугало, давно стало привычным. С другой… Верить Здореку все же не следовало. Да, выглядит он честным и искренним. Но разве сама Ирена не выглядит так же? В глазах Мейбаумовой она честная, милая и недалекая. Неспособная на злоумышления. Ровно такое же впечатление производил и Здорек. А значит, запросто мог предать.

Она же, Ирена — могла.

Эта мысль цепляла, колола, словно вонзившийся в кожу шип.

Мейбаумова действительно старалась помочь. Поддерживала, доверяла. Делилась тайнами. А Ирена… Ирена врала ей в лицо. Улыбалась, кивала, слушала — и заранее знала, что предаст.

Поморщившись, Ирена одернула на себе жакет. Для праздничного визита она выбрала персиковый, с нежнейшей атласной вышивкой в тон. И пышную юбку, отороченную шелковыми рюшами — от шоколадного в нижнем ряду до сливочного в верхнем.

Даже этой одеждой она лгала. Подчеркивала, насколько юна, насколько наивна и легкомысленна — хотя на самом деле не была ни юной, ни наивной.

Господи, ну почему ей досталась именно Мейбаумова? Почему не противный старик, коварный и злобный? Мучитель жены, истязатель сирот и все такое вот прочее. Обманывать его было бы просто. Даже приятно, наверное.

Отвечать злом на злом всегда приятно.

А злом на добро…

Ирена примерила к шее короткое ожерелье из розового жемчуга, покачала головой — оттенок не тот. Порывшись в шкатулке, Ирена приложила к ткани сначала зеленоватый нефрит, потом сердолик — темный, почти кофейного цвета.

Все было не то.

Досадливо цокнув языком, Ирена опустила бусы на стол.

А может, ну его к черту, это ожерелье? Может, достаточно одних лишь серег? И брошь на лацкан пиджака — крохотная цикада из красного золота с глянцевыми перламутровыми надкрыльями.

Просто, недорого, со вкусом.

Именно так и оделась бы скромная девица из провинции, желающая соответствовать пышной столичной моде.

Стрелки на часах ползли к девяти. Ирена еще раз прошлась по волосам щеткой, вдавила поглубже шпильки — и, примерившись, приладила на пышный пучок широкополую шляпу. Тут важно было не ошибиться — смятую прическу пришло бы переделывать заново, а времени на это уже не оставалось. Повезло. Шляпка легла именно так, как надо. Широкие поля из италийской соломки вспыхнули в солнечном свете золотым нимбом, огромный бант из шоколадного бархата стекал по ним мягкой волной.

Да. Шляпка была великолепна.

Ирена с Мейбаумовой таскались по модным салонам часа два, не меньше. Мерили, спорили, выбирали. Попадались все время не те — то чересчур пышные, похожие на взбесившиеся клумбы, то чересчур строгие — словно их для монашек делали. Эту, соломенную, Мейбаумова заметила случайно — бархатный бант свешивался с верхней полки, словно хвост спящей кошки. Владелица салона долго отговаривала их от покупки. Объясняла, что широкополые шляпы были популярны три года назад — сейчас все носят короткие поля, и обязательно с плоской тульей. Но Мейбаумова уперлась намертво, шляпку все-таки сняли — и она оказалась той самой. Идеальной. Словно неведомый италийский мастер сплел ее специально для Ирены — причем не просто Ирены, а Ирены, наряженной в костюм из персикового атласа.

Вдохновленная успехом, Мейбаумова потребовала скидку — раз уж модель вышла из моды. И получила ее — шляпку продали за полцены, а утомленная долгим спором модистка вручила капризным покупательницам широкую ленту из белого шелка, чтобы заменить ею тяжелый бант.

Сейчас эта лента печально свисала с кровати, одним своим видом укоряя Ирену.

Нельзя предавать людей, которые тебе доверяют.

Нельзя предавать людей, которые о тебе заботятся.

Ну мать же твою! Почему Мейбаумова? Почему не злобный старик⁈

Несколькими точными движениями Ирена вогнала в шляпку длинные шпильки, закрепляя ее на волосах. Мазнула по шее пробкой духов. Взяла с кровати крохотную бархатную сумочку. И вышла за дверь.

Если она прямо сейчас поймает извозчика, то будет в «Шоколадном улье» уже через двадцать минут. И даже успеет выпить кофе с куском миндального финансье. Что будет очень неплохо. Праздничные столы в приюте накрывали для постояльцев. Возможно, дам-благотворительниц тоже накормят, но твердой уверенности в этом не было.

К десяти должна подъехать Мейбаумова — конечно же, в собственной коляске. Не на извозчике. Тщательно разработанный план предполагал, что Ирена немедленно запрыгнет в экипаж, и ровно через полчаса они будут в доме призрения. Церемония была запланирована на одиннадцать — как раз останется время со всеми перезнакомиться и осмотреться.

Но главный минус отлично проработанных планов очевиден.

Они хороши в теории — но совершенно неприменимы на практике.

Мейбаумова действительно подъехала к «Шоколадному улью» на коляске, запряженной парочкой ладных чубарых лошадок. Но приехала не к десяти, а в начале одиннадцатого. Пока обнимались-здоровались, пока пили какао… Ну мыслимо ли зайти в «Улей» — и не выпить какао! Потом пришлось объезжать Перемыслову площадь, в день Святой Троицы закрытую для экипажей и всадников. Об этом, естественно, следовало подумать заранее — Перемыслову площадь всегда перекрывали, потому как именно там к народу выходила ее величество, наделяя людей жареными рыбами. Не собственноручно, конечно. Корзины с салакой разносили переодетые в гражданское солдаты под пристальным приглядом полиции. Королева всего лишь наблюдала с балкона — но этого было достаточно. Площадь перекрывали вечером накануне Троицы и открывали только после завершения народных гуляний. Поэтому кучер Мейбаумовой, глухо ругаясь сквозь зубы, свернул направо, углубился в запруженные людьми улицы и пробивался по ним медленно, словно судно в ледоход. К приюту коляска подъехала только в начале двенадцатого. Во дворе уже царила предпраздничная суета: все куда-то бежали, что-то тащили, из кухни густо и сытно пахло мясною похлебкой.

Наперерез экипажу Мейбаумовой тут же бросился немолодой мужичок, сверкая на солнце обильной лысиной.

— Пани директорова! Милости просим!

Он подставил не слишком чистую руку, но Мейбаумова, брезгливо поморщившись, спустилась со ступеньки сама.

— Вот, держи, — бросила она мужичку монетку. — Выпей за здоровье моего супруга в честь праздника.

— Всенепременно, пани директорова! Всенепременно!

Два паренька в цветастых рубахах вывернулись навстречу. Каждый держал за ручку невероятных размеров пузатый самовар, из которого уже валил дым. Следом за ними спешила баба в ярко-синем платке, от которого на вспотевшем лбу отпечаталась лазоревая полоса. В руках она держала плошку, до краев наполненную колотым сахаром — самым дешевым, рыхлым и серым, как мартовский снег. Над сахаром кружилась оса, баба то и дело сгоняла ее взмахом ладони, но оса не отставала, только подлетала вверх — и тут же снова пикировала вниз. Следуя за Мейбаумовой, Ирена с любопытством вертела головой.

Две женщины в платье сестер-марциниток несли подносы, на которых горами возвышался резаный хлеб — по большей части серый, но встречались и белые ломти.

Старуха, присев на чурбачок, блаженно щурила на солнце бельма слепых глаз.

Слуга, прислонившись к стене, тряс новеньким, еще не разношенным ботинком — видимо, вытрясая из него камень.

— Пани Мейбаумова! Рад вас видеть! Сердечно рад!

Через гам и толкотню двора навстречу Мейбаумовой, приветственно раскинув руки, шел невысокий толстяк с густыми пшеничными усами. Люди, завидев его, расступались, словно морские воды перед Моисеем.

Мейбаумова, заметив его, остановилась, разулыбалась легко и сердечно.

— О! Пан Чемпель!

Ирене на мгновение показалось, что сейчас они бросятся друг другу в объятия. Но нет — пан Чемпель, склонившись в неожиданно куртуазном поклоне, облобызал протянутую ручку, еще раз уведомил о невероятной радости встречи — и хищно блеснул глазами на Ирену.

— Я вижу, вы привезли с собой гостью?

— Да. Это паненка Баевская, — представила Ирену Мейбаумова. — Новый член нашего маленького благотворительного сообщества. Паненка Баевская самоотверженно трудилась, чтобы скрасить жизни бедняжек, вверенных нашему попечению. Я подумала, что будет уместно пригласить ее на праздничный обед…

— Конечно-конечно! Вы совершенно правы. В этот святой праздник мы все равны перед Господом, — Чемпель любовно оправил на себе пиджак из скотландской шерсти. Длинная, в полпальца толщиной золотая цепь уходила в нагрудный карман, в котором кругло выпирал контур часов. — Нет ни эллина, ни иудея… И попечители, и опекаемые преломят хлеб за одним столом, восславив бога. — Словно между делом Чемпель притерся поближе, обдав Ирену густым шипровым ароматом. — Душевно рад знакомству, паненка Баевская. Отрадно слышать, что столь юные девицы столь усердны в трудах господних.

Ирена, изобразив лицом кокетливое смущение, присела в книксене.

— Ну что вы. Я ничего особенного не сделала. Пришила несколько заплаток, не более того.

— О, не нужно! Не нужно. Скромность украшает девиц, но истина превыше скромности, — Чемпель подошел еще ближе, полыхнул на Ирену темным, словно у жеребца, чуть навыкате глазом. — Господь видит каждую малость. Там заплатка, здесь стежок — и вот бедная вдова, которая могла бы погибнуть от холода, спасается телогрейкой. Которую починили ваши заботливые ручки.

Чемпель хищно зыркнул на руки Ирены и, кажется, даже усами пошевелил, как кот при виде сметаны. Но лезть с поцелуями не решился. Все же Ирена одета была недорого, но прилично, да и Мейбаумова стояла рядом, всем своим видом выражая неодобрение. Трезво оценив обстоятельства, Чемпель ограничился глубоким поклоном.

— Ну что же. Приглашаю вас в нашу убогую обитель. Проходите, пани Мейбаумова, проходите. Оцените мои скромные труды. Я, конечно, не столь одарен в управлении, как ваш супруг, но заверяю вас — я прилагаю все силы, чтобы обитательницы этого приюта ни в чем не нуждались.

Под вкрадчивую воркотню Чемпеля они поднялись по крыльцу. Чем ближе Ирена подходила к черному провалу входа, тем сильнее чувствовала запахи: немытого тела, дыма, прелой соломы. Сейчас надо всем этим властвовал мощнейший хлорный дух — видимо, работники постарались вычистить помещения перед визитом высоких гостей. Но хлорка была свежая, а тяжкая, гнилостная вонь въелась в дерево и камень. Она навалилась на Ирену, словно душный бархатный полог, опутала, перехватила дыхание. Чемпель, кажется, ничего не замечал — то ли принюхался, то ли просто держал лицо. Он уверенно шагал вперед по сумрачному длинному коридору, расписывая радости жизни в этом богоспасаемом месте: и хоровое пение здесь имеется, и рукодельный кружок. А также молельня, рекреационный зал и библиотека.

— Ваши постоялицы грамотны? — не удержалась от вопроса Ирена. Раньше она не задумалась бы о такой мелочи, но после бесед с Сокольским мысль всплыла в голове сама собой.

— Что? Да. Некоторая часть, — по круглому лицу Чемпеля скользнула тень — но широкая улыбка тут же вернулась, воссияв еще ярче.

— И какая же? — продолжала допрос Ирена. Мейбаумова удивленно выгнула бровь, но наблюдала за разговором молча. Чемпель коротко дернул ртом.

— Небольшая. Признаюсь честно. Но я прилагаю все усилия, чтобы женщины, обитающие здесь, развивались не только физически, но и духовно. Раз в неделю для всех желающих проводят урок чтения.

— И сколько же там присутствует учеников?

— Не знаю, — небрежно двинул полным плечом Чемпель. — Директор не может контролировать каждый аспект деятельности вверенного ему учреждения. Вам могла бы ответить сестра Урсула, это она ведет уроки чтения. Но, боюсь, сестра Урсула сейчас занята. Организация праздника — очень хлопотное занятие!

— Ужасно, ужасно хлопотное, — внезапно поддержала его Мейбаумова. Улыбка у нее сделалась медово-приторная, сладкая до ядовитости, а глаза вспыхнули нехорошим огнем. Ирена не поняла, чем вызвана эта перемена, но с интересом наблюдала развитие диалога. — Не будем отрывать святых сестер от их нелегких трудов. Может, покажете нам рекреационный зал?

— Да там ничего интересного, — небрежно взмахнул пухлой ладошкой Чемпель. — Вот молельня…

— Несомненно, безумно важна для дома призрения. Но все же, пожалуйста — давайте осмотрим рекреацию. Мой супруг тоже стремился к совершенствованию вверенного ему заведения. Я так рада, что вы продолжаете его начинания! — Мейбаумова сложила у груди руки молитвенным жестом. — Где вы разместили спортивные принадлежности? На втором этаже, в большой комнате?

— Э-э-э… Не совсем. Там слишком большие окна. Летом жарко, зимой сквозняки. Я подумал, что постоялицам это было бы неудобно.

— Какое мудрое решение! — Мейбаумова восхитилась так искренне, что если бы не липкая, как тараканья ловушка, улыбка, Ирена поверила бы.

Вот только улыбка была.

— Вы нас проводите? — Мейбаумова первой двинулась по коридору. Чемпелю ничего не оставалось, как обогнать ее, возглавив крохотную процессию.

— Сюда, вниз. Осторожно, ступеньки покатые. Старое здание, вы же понимаете… — он щелкнул пальцами, и масляные светильники на стенах вспыхнули.

Значит, не просто директор, а маг. Судя по легкости, с которой он управлял силой — огневик. Либо боевой, либо промышленный. И та, и другая специальность требовали большого таланта — и открывали перед магом широкое поле возможностей. А Чемпель, значит, в доме призрения директорствует. Ну надо же. Как интересно.

По узкой, вытертой тысячами шагов лестнице Ирена спустилась в подвальный этаж. Здесь запах хлорки почти не чувствовался. Гниль властвовала безраздельно, раскрываясь десятками, сотнями оттенков. Вот гниль плесени, покрывающей стены. А вот гниль рыхлого, размокшего дерева. В углу преет куча тряпья, у стены свалена груда подушек, из которых выпирает темный, слежавшийся пух.

— Прошу прощения за беспорядок. Прислуга, видимо, на время праздника перетащила весь хлам сюда, — немного нервозно улыбнулся Чемпель. — Мы, признаться, не думали, что гости проявят такой интерес к жизни нашей скромной обители!

— Разве не для этого мы здесь? — с наивным изумлением округлила глаза Мейбаумова. — Паненке Забельской будет полезно видеть, что наша церковь не оставляет вдов и сирот своим попечением.

Ирена не понимала цели игры, но на всякий случай истово закивала.

К тому же картинка действительно складывалась интересная.

— Вы совершенно правы. Воспитание юных душ — наш долг, — Чемпель, нахмурившись, начал обшаривать карманы. — Где-то здесь у меня был ключ. Постойте-постойте…

— Ох, пан Чемпель! Вы, наверное, запамятовали, — легкий смешок Мейбаумовой россыпью хрустальных колокольчиков брызнул по сумрачному коридору. — В приюте любую дверь можно открыть универсальным ключом. Таковые существуют в трех экземплярах — у директора, у его заместителя и сестры-экономки. Вон, в правом нагрудном кармане — я вижу выпуклость.

— Ну надо же. Совсем из головы вылетело, — изобразив виноватую улыбку, Чемпель медленно вытащил ключ — длинные, странно тонкий, с широким круглым навершием. Ирена подумала, что сейчас этот ключ заест — прямо в замке, совершенно безнадежно, а слесарь, уж извините, пьян. Но Чемпель, вопреки ожиданиям, все же открыл дверь. И даже зажег в комнате светильники. Три чахлых лампадки вспыхнули, затрепетали бледными мотыльками огня. Ирена, переступив порог, огляделась.

Просторный зал хмуро таращился на нее пустыми каменными стенами. Кирпич, отсыревший от влаги, крошился, отчего на полу собиралась красноватая пыль. Такая же пыль лежала на гантелях — на всех пяти. Не шести, не четырех, а именно пяти. Внимание почему-то сосредоточилось на этой нелепой мелочи, словно его притянуло магнитом. Ирена с усилием качнула головой, заставив себя отвернуться.

Стул в углу.

Свисающий с потолка канат.

Низкие брусья для гимнастических упражнений.

И все. В остальном комната была совершенно пуста — если не считать чудовищного, влажного смрада, который заполнял помещение, словно протухший кисель.

— Какое необычное решение, — сладко пропела за спиной Мейбаумова. — Но сквозняков действительно нет, вы совершенно правы. Я счастлива видеть, что дело моего супруга в надежных руках!

Чемпель, рассыпавшись в благодарностях, словно бы невзначай притушил лампадки, и без того тусклые. Тьма в помещении сгустилась, заставляя посетителей отступить за дверь.

— К сожалению, мы очень ограничены в силах. Если бы не ужасная трагедия, постигшая пана Мейбаума… — не замедлил вернуть шпильку Чемпель. — Но что теперь говорить. Мы очень надеемся, что следующие пожертвования позволят закупить недостающее оборудование.

Взмахом руки потушив светильники, он запер дверь и быстрым шагом двинулся прочь. Ирена едва поспевала за ним, путаясь в пышных юбках. Поднявшись на первый этаж, Чемпель с плохо скрываемым облегчением рассыпался в извинениях.

— Сожалею, но вынужден оставить вас. Дела зовут! Мы совершенно выбились из графика, нужно немедленно принять меры.

Кликнув проходившую мимо монашку, Чемпель представил ее как сестру Цецилию — и стремительно ссыпался по ступеням, скрывшись в пылающем солнечном свете. Сестра Цецилия растерянно моргнула, осматривая гостей.

— Чем я могу вам помочь?

В руках она держала стопку вылинявших до серости полотенец.

— Не беспокойтесь, сестра, — Мейбаумова, нежно подхватив монашку под локоток, развернула ее к лестнице. — Вы, как я вижу, заняты. Выполняйте свою работу, а мы тут сами осмотримся.

— Конечно, пани Мейбаумова. — С облегчением вздохнув, сестра унеслась прочь. А Мейбаумова, пригладив воображаемые складки на юбке, развернулась к Ирене.

— Ну что же. Теперь, когда мы остались вдвоем… Позволь, я покажу тебе наш дом призрения. Ты слышала легенду о плоской земле? Диск, лежащий на трех слонах, слоны стоят на ките, кит на черепахе — и прочие фантасмагории, порожденные первобытным сознанием.

— Да, слышала… — Ирена никак не могла взять в толк, куда клонит Мейбаумова. — И что?

— А то, что воды мирового океана, достигая края плоской земли, низвергаются в пропасть ревущим бесконечным водопадом. Вот и с деньгами пожертвователей так же, — совершенно неожиданно завершила свою мысль Мейбаумова. — Ну что же ты застыла? Идем.

Поднявшись на второй этаж, они двинулись по коридору, заглядывая в жилые комнаты, темные и душные, как бараки. Окна там были закрыты наглухо, отчего в помещениях стоял тяжкий дух потного тела, экскрементов — и хлорки, которая не столько скрывала проблему, сколько ее подчеркивала. Кровати стояли тесно, одна рядом с другой, словно солдаты на плацу. Никакого белья на них не было, только соломенные матрасы, тощие, как зайцы по весне. На одних кроватях в головах лежали тряпочные узелки — в них, видимо, постоялицы хранили свой нехитрый скарб. На других и того не было. Ни шкафов, ни тумбочек в комнатах не имелось, но в углу обязательно стояло ведро, распространяя вокруг себя характерный запах.

— Не кривись так презрительно. Это не безалаберность, а необходимость. Не все женщины могут спуститься на улицу по естественной надобности. Старухи, скажем, или болящие, — пояснила Мейбаумова, заметив короткую гримасу Ирены.

— Но можно же ведра хоть крышками закрыть!

— Можно, конечно. Но кому до этого есть дело? Обслуживающего персонала мало, оплата у них скудная, сестры и вовсе в качестве послушания тут работают, — Мейбаумова, остановившись у очередной двери, кивком указала на дальнюю койку. Там, безучастно глядя в потолок, лежала старушка, сухонькая и невесомая, как тополиный пух. — Это бабушка Кунигунда, ста трех лет от роду. Никого не узнает, ничего не помнит. Лежит, не вставая, уже второй год. Сестры каждый день переворачивают ее, чтобы не было пролежней, протирают раны раствором карболки, убирают опарышей — летом здесь полно мух. А еще кормят с ложечки, поят, меняют испорченную подстилку. Как думаете, много желающих на такую работу?

— Понимаю… — Ирена, широко распахнув глаза, в ужасе таращилась на старушку. Ее востренький носик, похожий на клюв воробышка, неподвижно целился в потолок, словно у мертвой.

— Нет. Не понимаешь. Сейчас Куннигунда еще терпима. А два года назад… Она все так же никого не узнавала и ничего не помнила. При этом могла ходить — и ходила она везде. На кухню, где переворачивала кастрюли с едой. В столовую, где мочилась прямо в углу, если придет такое желание. Когда ее ограничивали, привязывая шнурком за ногу к кровати, ужасно расстраивалась — и швыряла в святых сестер собственными фекалиями.

— О боже, — прижала ладони ко рту Ирена.

— Да-да. Именно такова жизнь социального дна, — Мейбаумова, отвернувшись от комнаты, подошла к окну. Внизу суетились люди, сновала туда-сюда прислуга, таская тарелки с угощениями, нарядные покрывала и венки из пронзительно-зеленых, молоденьких веток. Подготовка к празднику шла вовсю.

Социальное дно радовалось лету, цветам и солнцу. Тому самому солнцу, которое одинаково для всех. Вроде бы.

Мейбаумова, упершись ладонями в раму, закрыла глаза. Солнечные лучи скользили по ее лицу, радужными искрами вспыхивали в бриллиантовых сережках.

— Это проклятое место. Для всех проклятое. Женщины, которые попадают сюда… У них больше нет жизни. Только существование. Больные, калечные, никчемные… У таких одна дорога — в могилу. Вопрос только в том, сколько займет этот путь. Обслуга… обслуга такая же. Если бы эти люди могли найти другую работу — они бы ее нашли. Ты думаешь, монахинями по зову души становятся? — не открывая глаз, Мейбаумова криво усмехнулась. — Не-е-ет. В монастыри идут те, для кого все остальные пути закрыты. Согрешившие девицы, неугодные наследницы, дурнушки, которым не светит даже плохонькое замужество. Социальный мусор. Плевелы, отсеянные ветром жизни.

— А что же управляющие работники? — осторожно, словно на тонкий осенний лед, вступила в беседу Ирена. — Пан Чемпель, насколько я понимаю, дипломированный маг. Таких людей нельзя называть социальным мусором.

Или можно. Смотря какие критерии брать для оценки.

— О, ты заметила? И сделала правильные выводы, — одобрительно хмыкнула Мейбаумова. — Слышала о графе Родзинском?

— Конечно. Кто же о нем не слышал.

— Чемпель — его бастард. Родзинский ребенка не признал, но всегда поддерживал. Вот, теплое место предоставил.

— И что же в нем теплого?

— Ну как же. Те самые финансовые потоки. Бурные и бесконечные. Такие места, милая моя, для определенного типа людей — как плошка с вареньем для пчел. Сюда приходят лишь для того, чтобы унести свою каплю сиропа.

О да. Там капля, здесь капля — и вот уже плошка пуста.

Тогда, в прошлой жизни, Ирена считала себя бедной. Крохотная съемная квартирка, каждый грош на счету, каждая сорочка, каждая юбка перешивается — из выходной в домашнюю, из домашней, в кухонную, затем в полотенца — и только потом в тряпочки. Купить парной телятины к ужину — роскошь. Выпить кофе в кондитерской — роскошь небывалая.

Конечно, Ирена видела фабричных рабочих — вечно усталых, землисто-серых, немытых. Видела их детей — тощих, с круглыми раздутыми животами, с цыпками на грубых, покрасневших руках. Но… это была часть пейзажа. Такая же, как лужи на брусчатке или голуби на карнизах. Они просто… существовали. Где-то там, в своем мире, сами по себе. Наверное, как-то жили, наверное, чего-то хотели. Их мысли, их чаяния не то чтобы не волновали Ирену — она в принципе не задумывалась, что они существуют. Так же, как не задумывалась о существовании Гарнейского пролива. Просто знала, что этот пролив существует — потому что так рассказали на уроках географии. И все. Этого было достаточно.

Совершенно достаточно. Ибо сказано в Библии: довлеет дневи злоба его. У всех есть заботы. И каждому хватает собственных. Нужно купить продуктов так, чтобы денег хватило — и чтобы Богус не закатил скандал. Нужно собрать гостинец пани Фабиан — щедрый, но не чрезмерно. Потому как грань между заботой и мотовством не просто тонка, а призрачна. Да еще и колеблется, как флаг на ветру.

Ирена никогда не задумывалась о том, что же такое бедность. Пока не посмотрела в ее изможденное, оскаленное лицо.

Боже. Это ведь люди. И они живут так годами. Нет, не годами. Всегда. От рождения и до смерти. Как там сказала Мейбаумова? У них нет жизни. Только существование. Бесконечная, надрывная попытка не умереть, полная страха, тоски и боли. А в конце… В конце этот приют. Кровать. И жестяное ведро в углу.

Эти женщины — они ведь о чем-то мечтали. К чему-то стремились. Воображали другую жизнь, счастливую и безопасную — так, как могли ее вообразить. А закончилось все… здесь. И теперь их жизни — всего лишь повод сформировать финансовые потоки. А потом перенаправить их. В нужную сторону.

Новое знание не умещалось в голове, распирало ее, словно цыпленок — яйцо. Гарнейский пролив вдруг оказался не тонкой синей полоской на карте, а огромной, бескрайней бездной воды, хлещущей в острые скалы. Эта вода захлестывала Ирену, не давая вздохнуть.

— Значит, пан Чемпель… он… он… — Ирена, не в силах подобрать слово, умолкла — а потом брякнула, что думала. — Он ворует деньги?

— Кто? Станек? Ну что ты! — улыбка у Мейбаумовой была кривее ущербного месяца. — Побочный сын графа, окончил университет, два года отслужил на границе. Пан Чемпель — порядочный человек. Он никогда не опустится до такого бесчестия.

— Но как же тогда…

— Очень просто. Ты видела гантели в спортзале? Красная цена им — пятьдесят грошей, причем за все сразу. А по документам приют уплатил… ну, скажем, пять злотых. За гантели. И еще сорок — за гимнастического коня, сотню — за свейскую стенку, две сотни — за воланчики и ракетки для пинг-понга.

— Но их же нет в зале! Любая проверка это покажет.

— Естественно. Поэтому в полицию уже направлено заявление — при доставке в дом призрения было похищено следующее имущество… — терпеливо, как ребенку, объясняла Мейбаумова. — И чек к делу приложен, и сопроводительные документы из службы доставки.

— О. Вот как… — Ирена обвела взглядом стены, выкрашенные в тоскливый болотный цвет. — Ваш муж знал об этом?

Может, он… ну… просто пытался спасти деньги? Чтобы их не украли? Планировал спрятать, а потом…

Что потом? Достать? Широким жестом, из-под полы? И торжественно вручить застройщику? Мейбаум директором был. На этой должности прекратить воровство очень легко. Не нужно имитировать ограбление, не нужно себе в ногу стрелять. Достаточно не подписывать фальшивые сметы.

К тому же… После задержания деньги Мейбаум не вернул. Хотя мог бы. Прямо во время суда, скажем. Выступил бы красиво, с изобличительной речью. Призвал общественность проконтролировать расходы, обратился бы к журналистам, к сейму. Назвал имена растратчиков.

Но ничего этого не было. Судя по газетным статьям, Мейбаум помер, уверяя всех, что ограбление было настоящим — а деньги похищены злодеями.

И сама Мейбаумова ничего не вернула. Наоборот — выждала безопасное время, а потом сбежала в Федеративные штаты.

Так что ерунда это все. Наивные фантазии. Мейбаум был точно таким же вором, как все остальные. Приют не за месяц в такое состояние пришел. Разруха царила здесь много лет. Возможно, со дня основания. Мейбаум все понимал. Он видел, как живут эти женщины. Как доживают свои короткие, горькие жизни. И все равно украл деньги.

— Франек? — выгнула бровь Мейбаумова. — Конечно же знал. А как иначе? Я же тебе объясняю — это место такое. Сюда приходят с единственной целью. Нет, встречаются, конечно, идеалисты… Но долго не задерживаются.

— Почему?

— Потому что мешают. Вообрази себе улицу, по которой движется большая толпа. И вдруг один человек становится поперек и говорит: «Не пропущу!». Каковы у него шансы остаться на месте?

Или остаться в живых. А может, Мейбаум все-таки… Нет. Не сходится. Если бы Мейбаум боялся… Он просто уволился бы. Имитация ограбления риски не повышает, а не понижает.

Мейбаумова не может этого не понимать. И все равно завела разговор — странный и неуместный. Потащила осматривать приют. Заставила Чемпеля показать спортзал.

Ирена, отвернувшись от окна, прислонилась к стене. Пыль в квадрате солнечного света лениво кружилась, вспыхивая радужными искрами.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Чтобы ты видела правду. В твоем возрасте я тоже была наивна. Верила в доброту, в честность. Верила, что страждущие наследуют царство божие. Хотя… Может, и наследуют. Насчет царства божия ничего точно не скажешь. Но здесь, на земле… Страждущие продолжают страдать. Всегда. При любых условиях. Такова уж наша поганая жизнь. Все, что ты можешь сделать в такой ситуации — позаботиться о себе.

— Я не понимаю.

— Ничего. Я объясню. Помнишь, я говорила — о блюдце варенья и пчелах? Так вот. Если какая-то честная, принципиальная пчела откажется брать варенье — она просто останется голодной. При этом варенье все равно растащат.

— Но…

— Ты не можешь сделать этот мир лучше. Неприятная истина, но лучше прими ее сейчас. Не трать время и силы на глупые метания. В конце концов ты все равно придешь к этой мысли — но множество шансов будет упущено безвозвратно. Потому что количество варенья в этом жестоком мире, увы, ограничено. А пчел много, — горько улыбнулась Ирена. — Никто не позаботится о тебе, кроме тебя самой. Ни родственники, ни муж, ни дети. В лучшем случае отстегнут кроху от щедрот, бросят, как собаке кость. Если не хочешь всю жизнь грызть кости — начинай думать головой. Ищи собственную выгоду. И если можно что-то взять — бери.

— Не то возьмут другие, — медленно кивнула Ирена.

— Именно так. Ограничивая себя, ты не сделаешь мир лучше. Но собственную жизнь хуже — сделаешь.

— И что же? Вы предлагаете мне стать эгоисткой? Заботиться только о себе?

— Почему? Нет. Заботься о тех, о ком следует заботиться. О тех, кого любишь. И чтобы сделать это, милая моя, — погрозила пальчиком Мейбаумова, — требуются деньги.

— А как же все остальные?

— Да как хотят. Ну подумай сама. Разве ты можешь помочь всем страждущим? Нет. Разве они помогали тебе? Тоже нет. А подвернись им возможность получить от жизни немного счастья — поверь, они взяли бы это счастье себе. Своим любимым. Своим детям. Никто не отдал бы счастье тебе — упаковав в картонку и перевязав ленточкой. Вот и ты не отдавай.

— Пани директорова, пани директорова! — запыхавшаяся монашка выскочила из-за угла, притормозила, поправила сбившийся покров. — То есть пани Мейбаумова. Простите.

— Ничего-ничего, — ласково улыбнулась Мейбаумова. — Что вы хотели, сестра Иоанна?

— Вас пан Чемпель ищет. По срочному делу.

— Конечно, — Мейбаумова, оттолкнувшись от подоконника, отряхнула ладони. — Куда подойти?

— Следуйте за мной.

Развернувшись, монашка направилась к лестнице. Мейбаумова двинулась за ней, Ирена — за Мейбаумовой. Цепочкой спустившись на первый этаж, они миновали главный вход, вышли в другое крыло и углубились в полутьму коридоров. Судя по надписям на табличках, это была официальная часть — бухгалтерия, секретариат, комната сестер-хозяек. Наконец монашка остановилась перед высокой белой дверью. На ней надписи не было, только сиял рыжей медью натертый до зеркального блеска крест.

— Сюда.

Распахнув створку, монашка скользнула в сторону, пропуская гостей. Мейбаумова вошла первой, Ирена — за ней.

Комната оказалась молельней — о чем можно было догадаться уже по кресту. Длинные ряды деревянных лавок были накрыты вязаными попонками — совсем новыми, чистенькими. Судя по всему, попонки эти появились только в честь праздника, ради торжественной мессы. И сразу после нее будут снова убраны.

Нечего эдакую роскошь грязными задами протирать.

— Пани Мейбаумова! — Чемпель, отвлекшись от беседы с ксендзом, развернулся навстречу. — Только вы можете нас спасти!

И улыбнулся. Так, словно ничего не случилось.

— Приложу все усилия. Чем я могу помочь? — любезно откликнулась Мейбаумова.

Так, словно ничего не случилось.

— У нас тут возникло затруднение. Молельня в приюте скромная, мы очень хотели украсить ее к празднику. Отец Сигизмунд договорился с магом, но увы, увы — бедняга заболел. И сообщил о болезни только сейчас — прислал курьером записку, — Чемпель досадливо взмахнул изрядно помятым листом бумаги. — Может, вы нам поможете?

— Боюсь, вы переоцениваете мои скромные возможности.

— Ну что вы, что вы! Не скромничайте. Пан Мейбаум столько рассказывал о ваших талантах! Да я и сам видел. Те восхитительные колонны на рождественском ужине… Это было незабываемо!

— Колонны действительно удались, — смущенно порозовела Мейбаумова. — Но подготовка заняла у меня почти неделю! Вам же, насколько я понимаю, результат нужен немедленно.

— Именно так. Но не волнуйтесь! Замыслы у нас очень скромные. Крест на амвоне и убор алтаря — вы не могли бы… эм-м-м… позолотить их? Не знаю, как это правильно называется. Отец Сигизмунд?

— Да-да! — кругленький и румяный, как яблочко, ксендз выступил вперед. — Я тоже не слишком осведомлен в терминологии. Но уточняю сразу — я не прошу, чтобы металл действительно превратился в золото. Ни в коем случае! Достаточно, чтобы он выглядел золотым. Цвет, блеск, все такое. Ну и камни, эмаль… В тех местах, где это уместно, разумеется. Вот, взгляните на оклад алтаря. Видите эти выпуклости? Думаю, будет чудесно, если они на короткое время станут рубинами. Или, допустим, изумрудами. Да хоть бы стеклом — только цветным, чтобы красиво было.

— Я понимаю ваш замысел… — Мейбумова, утратив привычную легкость, деловито осмотрела алтарь. Медный оклад на нем был обильным, довольно искусным — мастер приложил массу усилий, показывая все детали: морщинки на лице Спасителя, гвоздики, пронзающие его руки, тонкие стрелы лучей, расходящиеся от нимба. — Действительно, будет очень красиво, — вынесла свой вердикт Мейбаумова. — Но золото и камни — это два разных ритуала. А если вы хотите, чтобы цвета у камней были разные — то три, или четыре, или пять. На каждое преобразование требуется собственный ритуал.

— Вот как… — погрустнел ксендз. — И сколько времени это займет?

— Несколько часов — в лучшем случае. К тому же я не уверена, что смогу выполнить такой объем работы за один раз. Резерв у меня довольно скромный, восполняется медленно. Возможно, придется прерваться — и продолжить уже на следующий день.

— Как жаль… А если просто позолотить? Это возможно?

— Конечно. У вас есть мел?

— Да. Вот он, — Чемпель мгновенно протянул требуемое. Мейбаумова, взяв белую палочку мела, подобрала юбки — и без церемоний присела на корточки.

— Сейчас я нарисую сигиль. А вы, пожалуйста, снимите с амвона крест и положите его на алтарь. Проще прибить его заново, чем проводить два ритуала подряд.

— Один момент.

Ксендз, преклонив колени перед амвоном, покачал крест, примерился и сдернул его с гвоздей. Мейбаумова тем временем начала чертить на полу сложную схему. Ирена потерялась в ней сразу — куча векторов, переплетающиеся линии силы, многофакторные согласования. Ирена всегда была слаба в математике, потому и не пошла в алхимики. Хотя перспективы перед выпускницами открывались широкие. Несравненно более широкие, чем перед скромными бытовичками.

А Мейбаумова пошла. И успешно окончила курс. Не могла не окончить. Объем знаний, который требуется для построения преобразовательного сигиля такой сложности, нельзя почерпнуть из справочника. Это годы упорной учебы, сотни часов тренировки. И точный, как арифмометр, мозг, мгновенно производящий подсчеты. Мейбаумова не пользовалась карандашом, считая в уме с такой скоростью, что даже не замедлялась, выписывая завитки сигиля.

Ирена убила бы на эти формулы весь день. А может, и не один. И результат все равно пришлось бы перепроверять — слишком высок риск, что куда-то вкралась ошибка.

Ирена, ксендз и Чемпель завороженно наблюдали за творящимся перед ними чудом. Не магическим — пока что никакой магии не было. За чудом интеллекта и профессионализма.

Минут через двадцать Мейбаумова поднялась, рассеянным жестом отерла руки о юбку, оставляя на травянисто-зеленом шелке белые полосы.

— Готово.

Склонившись, она коснулась пальцами головы сигиля. Сначала вспыхнули контуры, потом сияние потекло, словно огонь по бикфордову шнуру — загорелись схемы векторов, сегменты распределения силы, стабилизирующие якоря. Медь полыхнула алым, ослепительно-ярким светом, от которого стало больно глазам. И погасла. Превратившись в золото.

— Я трансформировала только внешнюю поверхность — неглубоко, где-то на толщину волоса. Изменения сохранятся в течение суток, может, чуть больше, — голос у Мейбаумов был усталый, но крайне самодовольный. — Надеюсь, этого достаточно?

— Более чем! Вы наша спасительница! — Чемпель, картинно склонившись в поклоне, немедленно приложился губами к ручке, еще испачканной мелом. А ксендз осенил пани Мейбаумову широким крестом.

— Храни вас бог, дитя мое. Труды во славу креста господня спасают душу.