Глава 40. Развязка

Прошло несколько дней.

В тот вечер я заехала к матери, как обещала. Разговор вышел тяжелым, но коротким. Она сидела в зимнем саду, поджав губы, и смотрела на меня так, будто я пришла сообщить о смертельной болезни. Я говорила спокойно, без эмоций. Объяснила, что свадьбы не будет, и помолвка нужна для очень важного дела, попросила не распространяться об этом. Она слушала, и в ее глазах стояли слезы. Не обиды, а скорее растерянности. Ее дочь, которую она двадцать шесть лет лепила по своему образу и подобию, вдруг превратилась в чужого человека. В конце она сказала только одно: «Ну хотя бы свадьбы не будет», и отпустила меня, даже не попрощавшись.

Прошло несколько дней.

Мы с Катей записали несколько видео. Она принесла в кафе портативный кристалл-регистратор, новейшую разработку их компании. Программа для монтажа, встроенная в него, едва увидела свет — Катя говорила, что официальный релиз только через месяц, но для меня она выпросила тестовый доступ. Мне повезло, что эта программа появилась так вовремя — без неё наши записи выглядели бы любительскими и неубедительными.

В видео снялась Кристина, она сама вызвалась. Мы коллективно решили, что из нас всех она самая искренняя.

Катя надела на нее тонкую шелковую маску, закрывавшую верхнюю часть лица — мы решили, что показывать ее нельзя, слишком опасно. Кристина сидела перед камерой, сжимая в руках документы из архива.

Она рассказала о вековой несправедливости. О том, как сто лет назад на необитаемый остров сослали не только преступников, но и детей, стариков, обычных людей, у которых просто обнаружился дар некромантии. О том, как они выживали в нечеловеческих условиях. О том, что сейчас там живут поколения, которые никогда не видели материка, но вынуждены расплачиваться за грехи предков.

Поверх ее рассказа Катя наложила документы. Свитки с императорскими указами, списки сосланных с датами рождения, где рядом с семидесятилетними стариками были младенцы. Фотографии невиновных — тех, кого мы нашли в архиве. Биография талантливого лекаря-некроманта, который лечил неизлечимые болезни, пока его не сослали за сам факт дара.

Это была серия видео. Три части, каждая минут по пятнадцать. Мы монтировали их две ночи, пересылая друг другу правки. Катя оказалась талантливым монтажером — она чувствовала ритм, умела расставлять акценты.

Когда первое видео было готово, Катя загрузила его на портал. Использовала анонимный аккаунт, созданный через цепочку подставных узлов, которые невозможно было отследить. Назвала просто: «Правда о Моравии. Часть первая».

Мы также купили рекламу у нескольких уже популярных медийный личностей. Мы заплатили им из моих отступных, и они разместили ссылки на наши видео в своих записях.

Это сработало. К концу первого дня у первого видео было пять тысяч просмотров. Комментарии посыпались сразу — люди спорили, возмущались, требовали доказательств. Лайки тоже уже были введены, и счетчик под видео показывал четыре тысячи одобрительных отметок против пятисот неодобрительных.

— Работает, — сказала Катя, глядя на экран.

На второй день мы загрузили вторую часть. К этому времени первая набрала уже пятнадцать тысяч просмотров. Комментариев стало больше, они множились с каждой минутой. Кто-то писал, что это фейк, кто-то — что давно подозревал неладное, кто-то требовал от имперского совета ответов.

Мы также записали предупредительное видео.

— Мы знаем, — говорила Кристина, глядя в камеру, — Что начали происходить нападения на людей, имеющих родственную связь с семьями магов, которые сто лет назад ставили Завесу. Если вы из этих семей — будьте осторожны. Не оставайтесь одни. Проверяйте, кто входит в ваш дом. Это не пустые слова. Мы потеряли уже несколько человек.

Без подробностей, без имен. Просто предупреждение тем, кто мог стать следующей жертвой.

К концу недели наши видео набрали больше ста тысяч просмотров. Комментарии исчислялись тысячами. Люди начали говорить о такой несправедливости и в своих видео. Популярные авторы записывали ответные ролики, обсуждали, спорили, выдвигали свои версии. Тема Моравии вдруг стала главной в городе.

Примерно в это же время запустилась возможность прямых эфиров.

Катя позвонила мне вечером, когда я сидела в ординаторской и пила очередную чашку отвратительного кофе.

— Вика! — закричала она в трубку. — Мы сделали это! Совет директоров утвердил прямые трансляции!

— Как? — я даже кофе отставила.

— Твои аргументы сработали, — она смеялась. — Они проголосовали единогласно. Запуск через пару дней.

Я выдохнула. Прямой эфир был ключевым элементом того, что я задумала. Без него наш план оставался бы наполовину слепым.

Август достал мне маленькую артефактную камеру. Такие использовались в разведке — крошечные, почти незаметные, с хорошим разрешением и возможностью передавать сигнал на небольшое расстояние. Я пришила её к своему рабочему жилету и стилизовала под большую пуговицу. Если не присматриваться, никто бы не заметил.

Дальше я купила пару десятков коммуникаторов. Мы все вместе — я, Глеб, Август и Кристина — подготовили их, написали инструкции, и отключили. К каждому коммуникатору мы приложили такую инструкцию и короткое письмо.

Текст письма мы составляли вместе. Коротко, емко, без лишних слов.

«Вы не одни. На материке есть люди, которые знают правду о Моравии и сочувствуют вам. Мы хотим, чтобы вы тоже знали — мы не ваши враги».

Елена через свои каналы отправила на остров эти коммуникаторы. У нее были старые связи среди контрабандистов, которые возили на Моравию лекарства и продукты в обход блокады. Она договорилась, и через неделю груз ушел.

Через три дня мы получили сигнал. Коммуникаторы включились один за другим, и в общем чате, который мы создали специально для этого, появились первые сообщения.

«Это Марк. Мы получили ваши посылки. Спасибо».

«Это Софья. Видео про Моравию смотрели всей деревней. Люди плачут».

«Это Игнат. У нас здесь никогда не было связи с материком. Спасибо вам».

Мы сидели в квартире Волконского, глядя на экран, и я чувствовала, как к горлу подступает ком. Они были там. Живые, настоящие люди, которые десятилетиями жили в изоляции, и теперь впервые получили весточку с материка.

Следующие дни чат ожил. Люди с острова писали — сначала коротко, осторожно, потом смелее. Они рассказывали, что информация наделала шума. Видео Кристины расходились по острову быстрее, чем мы могли представить. Их переписывали на кристаллы памяти, передавали из рук в руки, смотрели тайком, боясь доносчиков.

«Ваши слова о несправедливости — это то, что мы чувствуем каждый день», — написал кто-то.

Я читала эти сообщения и чувствовала, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство. Мы делали правильное дело.

Вскоре на острове мятежные настроения сменялись на мирные. Люди, которые раньше жаждали мести, теперь начинали сомневаться: а все ли на материке враги?

Все это время я следила за Александром.

Он появлялся в клинике каждый день. Обходил отделения, проводил совещания, разговаривал с лекарями. Но я видела, что с ним что-то не так. Его лицо становилось все мрачнее. Улыбки, которые раньше давались ему легко, теперь выглядели натянутыми.

Видео на портале набирали популярность, комментарии множились, и он явно понимал, что информация в этих роликах могла быть взята только из одного места — из архива Орловых.

Несколько раз я ловила его взгляд на себе. Тяжелый, изучающий. Он смотрел так, будто пытался прочитать мои мысли. Я улыбалась ему в ответ — легко, беззаботно, но внутри все сжималось.

Август беспокоился за меня. Мы виделись почти каждый вечер — он заезжал в клинику, мы пили кофе в маленьком кафе через дорогу или просто гуляли по парку, если позволяла погода. Он постоянно проверял, все ли со мной в порядке, не случилось ли чего. Я сначала отмахивалась, потом привыкла.

Мы постоянно были на связи. Если я задерживалась на смене, он писал. Если у него было срочное совещание, он предупреждал. Маленькие знаки внимания, которые значили больше, чем любые слова.

Развязка наступила неожиданно.

Я сидела в ординаторской, разбирая бумаги после сложной операции. Глеб ушел в отделение, Кристина была в процедурной.

И тут пришло сообщение от Елены. Отдельное, не в общий чат.

«Я изучила документы из архива более детально. Есть важная информация. Ритуал снятия завесы можно запустить и другим способом — большим жертвоприношением. Людей должно быть очень много, но подойдут любые».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как по спине бежит холодок.

«Сколько нужно?» — спросила я.

«Сотни. Может, тысяча. Зависит от силы жертв. Если в одном месте собрать достаточно смертей — ритуал сработает».

Тишина длилась несколько секунд. Потом Август написал:

«Он может использовать это».

Мы понимали, что сейчас, после видеопредупреждения, Михаил может использовать этот способ. Его план рушился на глазах — публичность мешала, информация расползалась, остров начинал сомневаться. Ему нужно было форсировать события.

«Нам нужно что-то сделать, — написала я. — Ждать больше нельзя».

«Согласен», — ответил Август.

«Нужен план», — добавил Глеб.

«Встречаемся завтра утром у Волконского, в десять», — написала я.

Все ответили согласием. Я отложила коммуникатор и посмотрела в окно. За стеклом темнело, вдалеке зажигались огни города.

Но мы не успели придумать план.

На следующее утро я приехала в клинику пораньше, чтобы до встречи у Волконского успеть забежать в отделение и проверить одного пациента. В холле было пусто, только дежурная медсестра зевала за стойкой.

В ординаторской я увидела Кристину.

Лицо у нее было бледное, глаза — странные, пустые. На мне она остановила взгляд, но в этом взгляде не было узнавания.

— Кристина? — я шагнула внутрь. — Ты чего здесь? Ты же должна быть у Волконского.

Она не ответила. Только смотрела сквозь меня.

— Виктория, — сказала она. Голос звучал ровно, без интонаций. — Нам нужно обсудить наше стажерство с директором. Александр Петрович ждёт нас в своём кабинете.

Я нахмурилась.

— Обсудить стажерство? Сейчас? Кристина, — я подошла ближе, заглянула ей в глаза. — Что с тобой?

Она моргнула, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то человеческое — испуг, растерянность. Но потом лицо снова стало гладким, пустым.

— Всё в порядке. Пойдём.

Я поняла. Её снова контролируют.

— Хорошо, — сказала я. — Подожди минуту, я только переоденусь.

Я быстро надела жилетку с камерой. Проверила, работает ли. Потом достала коммуникатор и написала в общий чат:

«Кристина ведёт меня к Александру. Что-то не так. Запускаю прямой эфир».

Отправила. Убрала коммуникатор в карман.

Мы пошли по коридору к кабинету Александра. Перед самой дверью я достала коммуникатор, включила камеру и запустила прямой эфир. Потом быстро сунула аппарат в кадку с фикусом, стоявшую у стены.

— Идем, — сказала Кристина. Голос все тот же — ровный, мертвый.

Я выпрямилась и вошла в кабинет.

Александр стоял у окна, спиной к двери. Услышав шаги, он медленно повернулся.

— Виктория, — сказал он. — Как вовремя.

Кристина вошла следом. Александр шагнул к двери и быстро запер ее на массивную задвижку. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел.

Я стояла посреди кабинета, глядя на него. Внутри все сжалось, но я заставила себя дышать ровно.

— Что тебе нужно, Александр?

Он не ответил. Вместо этого подошел ко мне вплотную. Я отступила на шаг, но он схватил меня за плечо. В другой руке у него что-то блеснуло — тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде раскрытой ладони.

Я дернулась, но он держал крепко. Цепочка скользнула мне на шею.

И в ту же секунду мир изменился.

Я почувствовала, как по телу прошла волна — горячая, чужая, вязкая. Она вошла в грудь, растеклась по рукам, ногам, заполнила голову. Я хотела отшатнуться, но тело не слушалось. Хотела закричать — но голос пропал.

— Не двигайся, — сказал Александр. — И говори только правду.

Я не могла ослушаться.