Глава 13

– Ну здравствуй, уродец, – я стащил с башки Синего мешок, а тот, увидев меня, завизжал, как баба.

– Север?! Ты же сдох!

С больным наслаждением упивался его испуганным взглядом нашкодившей крысы и купался в волнах дикого страха. Только и этого оказалось мало. Хотелось больше. Хотелось крови. Чтобы ублюдочная мразь захлёбывалась в ней и давилась собственными зубами.

– Ты серьезно рассчитывал на это? Думал, тебе по силам меня завалить?

Он растерянно хлопал своими свиными глазёнками, пока я накручивал на ствол глушитель.

– Север… Не надо. Не убивай. Я глупость сделал, признаю. Но ты же понимаешь, это бизнес. Ты сам так сколько ресурсов себе отжал, а? И что, теперь замочишь меня и будешь жить спокойно? Да мои кореша тебя в асфальт закатают, как только узнают! А они узнают! – тряс своей полулысой башкой, брызгая слюной, а в глазах тихий ужас – знает, тварь, чем закончится его забавное приключение.

– Да не осталось у тебя корешей, Синий. Ты же сукой стал, с ментами дружбу водишь. Думал, никто не узнает? А я вот навёл справочки. И знаешь, твои кореша, которыми ты сейчас пытаешься свою жопу прикрыть, очень желают с тобой побеседовать. Так что, тебе хоть так, хоть эдак пиздец. Одно могу обещать. Если скажешь, где моя женщина, я грохну тебя быстро и безболезненно.

Рожа ушлёпка расплылась в ехидной ухмылке, которую захотелось стереть чем-то тяжёлым. К примеру, старой трубой, торчащей из стены. Его спасало только то, что мне нужна информация, а ударь я его, чмо вырубится на несколько часов.

– Не советую тебе шутить со мной, Синий. Я очень зол, как ты уже должен был понять. И я буду изобретателен, если дойдёт до пыток. А до них дойдёт, если ты будешь мне тут в Штирлица играть. Усёк, говнюк? – судя по тому, как изменилось выражение его хари на слове «пытки», он всё понял. – Итак, где моя женщина?

Синий хмыкнул, видимо, зная то, чего не знаю я.

– А ты что, думаешь, я твою телку забрал? Нахрена она мне нужна? Я её использовал только для того, чтобы тебя на кичу засунуть. Всё остальное – дело рук твоего дружбана, хотя я скорее назвал бы его крысой.

Самсон.

Сука, Самсон.

Неужели действительно он?

Я не хотел верить в это до последнего. Не хотел думать, что Яр, тот, кого подобрал с улицы и сделал человеком, научил жрать не руками, а приборами, может оказаться предателем. Щенок, из которого я волкодава вырастил вцепился мне же в глотку?

– Поподробнее. Я хочу знать всё.

Синий не первый год крутится в мире, который «по понятиям». Он хорошо знал, что ждет его дальше. То, что предлагал ему я – меньшее из зол.

Через каких-то полчаса я знал всё в мельчайших подробностях. И то, как Самсон получил свою долю за то, что слил инфу Синему, когда Костян готовил мой побег. И то, как он забрал вместе с моим баблом мою Стешу. И то, что в городе их нет, а где – не знает никто. Тот случай, когда ты сам выдрессировал своего врага. Сделал из него профи, которого теперь не то, что грохнуть, не найти даже.

Больше всего боялся за кошку мою. За неё и мелких моих… Если Самсон хоть пальцем их тронул – я его не убью. Я его на куски резать буду. Зубами рвать. Буду плоть его жрать, пока он захлебывается кровью.

– Ну что, прикопаем или сожжем? – Костя прикурил, глядя на труп Синего.

– Похуй.

– Ребят, тащите его в багажник и на свалку вывезите, – Ворон присел напротив меня и огляделся вокруг. – Неуютно здесь, хоть и строил бункер с душой. В Москву нам пора, брат, как считаешь? Пора тебе на ноги вставать. А там и Стешу твою отыщем.

К слову, на ноги вставать будет не трудно, учитывая, что часть своих сокровищ я уже отобрал у Синего. И даже чуть больше. Правда, Северова Матвея больше нет. Он погиб при попытке к бегству в колонии строгого режима. Есть Северский Тимофей – легальный бизнесмен, с недавних пор владелец нескольких строительных фирм и части столичной недвижимости. А ещё тот, кто порвет всех, кто так опрометчиво посмел попереть против него и тронуть его семью.

– Стеши нет в Москве. Этот гондон спрятал ее.

– Да это и так было понятно… Мы всю Московскую область прочесали вдоль и в поперек. Сколько месяцев уже ищем. Может сначала вернем то, что растащили по кускам прихвостни Синего?

– Значит, надо прочесать всю страну! А если их нет в России, то весь мир! У меня скоро дети родятся, Костя! Какие нахуй деньги?! – долбанул по деревянному столу, отчего он пошатнулся.

Ворон выставил руки вперед в защитном жесте.

– Понял я, понял. Не бесись. Найдем рано или поздно.

Лучше рано, чем поздно.

*

Я ненавидела себя за то, что сделала. За то, что предала Матвея. Ненавидела за слабость. Ненавидела за любовь, которая до сих пор выжигает нутро, оставляя во мне лишь черный пепел. Лишь мои малыши держали меня на этом свете и не давали ступить за грань, упасть в пропасть, из которой нет выхода. Лишь они, мои маленькие, уже вовсю пинающиеся в утробе крохи, придавали мне сил.

– Стеш, может погулять куда-нибудь сходим? – как обычно, довольный жизнью Ярослав бесил своей счастливой улыбкой.

Я не хотела видеть радостных людей. Меня раздражали улыбки и нескончаемые анекдоты Самсонова. Даже комедии, которые раньше так любила – не могла больше смотреть. Чужое счастье меня добивало, уничтожало.

Мой Матвей где-то под землей… По кусочкам… А может его даже сожгли, как это делают с бездомными. Мои еще не родившиеся малыши уже стали сиротами. Как я. И я снова одна. Теперь уже навеки… А они все радуются. Чему?

– Ты же говорил, что это опасно?

– Это до нашей свадьбы было опасно. А сейчас нет. Да и мы уехали довольно далеко от Москвы. Тут никто не станет искать. Собственно, и незачем уже. Ты моя жена и дети мои. Вот и всё.

Хоть какой-то плюс от этого долбанного брака. Теперь могу ходить по улицам, не оглядываясь и не ожидая, что вот-вот из-за угла выскочит бандитская тачка и размажет меня по асфальту.

– Ладно, давай прогуляемся. Тем более, что доктор мне советовал побольше двигаться.

– Вот и отлично! Как насчет сходить в парк, а потом в пиццерию? – Яр хлопнул в ладоши, потирая их друг о дружку.

Не часто ему удается привлечь мое внимание, вот и радуется. Влюблённый болван.

– Пиццерия, так пиццерия.

*

– Пиццу «Морской коктейль», кофе и молочный коктейль, – Самсонов отдал меню официантке, а та расплылась в довольной улыбке.

Снова улыбки. Ненавижу их всех.

– Поздравляю вас! Мы не так давно открылись и вы стали нашими тысячными посетителями! С нас бесплатный ужин и десерт, а с вас автографы на вашем фото!

Дальше я даже не слушала, категорически отказавшись фотографироваться для их «доски почета».

– Ну, Стеш! Давай, мелкая! Ну же! – подначивал меня Самсон около получаса, пока я не сдалась.

Не знаю, что это было. Его нежелание платить за ужин или, быть может, наоборот, желание заиметь совместную фотографию, на которой мы будем напоминать ему настоящую семью. Если учитывать финансовые возможности Самсонова, то, скорее всего, второе. Правда, мне было уже плевать.

– Хорошо! Я сфотографируюсь, если только ты перестанешь называть меня мелкой! Договорились?

Его «мелкая», кстати, не стояло даже близко с Матвеевским «маленькая». Но сильно по душе царапало. Так больно, что каждый раз всё внутри сжимается, а в голове голос Северова набатом.

– Договорились! – счастливая улыбка идиота и нас уже кто-то щёлкает.

*

Роды начались на неделю раньше ожидаемого и я погрязла в жутких муках. Никогда не думала, что рожать настолько больно. Адски больно. Вот только я говорю не о физической боли, которая рано или поздно проходит. Я говорю о боли душевной, что не утихнет никогда. Когда сердце разрывается на части от понимания того, в какой мир я привожу своих малюток. В мир, что полон злобы, ненависти и алчности. Мир, который поглотил их отца, не дав ему даже увидеть своих крошек.

Адская боль, когда душа, словно исполосованная острыми лезвиями, кровоточит и умирает. Бьётся в ужасной агонии и кричит внутри так истошно.

Дикая ненависть к ублюдкам, из-за которых я и мои малыши одни в этом мире. И нет никого, кто согрел бы нас своей любовью и отцовской заботой. А тот, кто есть – нам не нужен.

Всё это ушло, как только я услышала первый крик своей дочери. А вскоре после него – второй.

Находясь где-то между реальностью и забвением, я понимала, что больше ничто не имеет значения. Только они, мои маленькие крошечки. За которых отдам жизнь, брошусь в пропасть, вырву кишки любому, кто посмеет их обидеть. Теперь я мама.

Я – МАМА!

Боже, ради этого стоило жить… Ради этого стоило выдержать всё, что я выдержала. Пережить весь тот ужас и не сойти с ума, чтобы взять на руки своих чудных малюток.

– Обе девочки. Такие красавицы, посмотри только на них, – медсестра придерживала крошечек на моей груди, пока я любовалась ими и рыдала, трогая пальцами их красноватые мордашки, не веря, что это реальность, а не очередной сон.

Старшенькая (на целых две минуты) смотрела на меня глазами Матвея. Казалось, это он смотрит через неё – настолько она похожа на своего отца. Немного нахмуренная, серьёзная и молчаливая, она взирала на меня строго, как-то по взрослому. Его копия, которая будет напоминать мне всю жизнь о мужчине, которого так любила и люблю. А вот младшенькая была похожа на меня. Носик, губы, глаза. Такая же маленькая и задорная. Казалось даже, что она смеётся. Бред, конечно… Видимо, начало действовать обезболивающее.

– Они… не одинаковые.

– Нет. Даже цвет глазок разный, – подтвердила медсестра и забрала крошек.

– Отдай! – я дернулась за ними, но вторая медсестра меня удержала.

– Уймись, мамаша. Никто их не украдет. Тебе отдохнуть нужно, вон роды какие тяжёлые были. Поспи, а как проснешься, принесём твоих красавиц кормить.

С тоской и болью в сердце проводила своих крох взглядом, а когда дверь за ними закрылась, заревела. Нет, даже не заревела. Взвыла, мысленно обращаясь к Матвею. Звала его снова, находясь под воздействием лекарств и личной боли, той жуткой скорби, что сжирает день за днём, отрывая от меня кровавые куски и оставляет истекать кровью, погибать в муках, корчась и крича в пустоту.

Вот и родились наши малышки. Видишь ли ты это, Матвей? Чувствуешь ли, как больно мне сейчас? А радость мою болезненную, счастье печальное чувствуешь? Ты хотя бы что-нибудь там чувствуешь?

И как нам жить теперь? Кого моим детям называть отцом? Твоего преданного «слугу», что взял на себя такую ношу непосильную? Я не смогу на это смотреть спокойно. Не хочу, чтобы они называли папой кого-нибудь другого. Ты их отец. Ты мой любимый. В сердце ты засел занозой и не вырвать, разве только вместе с сердцем. Чтобы насовсем… Чтобы к тебе отправиться. Только я теперь права не имею. Я не одна теперь. Мои малютки и так лишись одного из родителей. У них кроме меня и нет никого больше.

*

– Мы не то что-то делаем, – покачал головой Костян, опрокидывая в себя стопку водки.

– Опять бухаете? Хоть бы закусывали, – за спиной послышалось ворчание Катерины и на столе вдруг возникли бутерброды. – Ладно, пожуйте, я к Саньке пойду, проснулся уже.

– Спасибо, малыш, – Ворон улыбнулся жене, а меня колом в сердце этот момент.

Тепло, по-домашнему, блядь. Аж скулы сводит от боли.

Катерина Косте родила уже сына. А у меня мозг плавится от догадок, где моя Стешка и как у нее все там… По моим подсчетам со дня на день я отцом должен стать.

И какой, мать его, папашка из меня, если я не могу даже отыскать свою семью. Кому, блядь, нужен такой защитник?!

– Что с тобой? Ау? – Ворон пощелкал пальцами, привлекая моё внимание.

– Да ничего. Давай лучше выпьем за твоего сына, – чокнулись и опрокинули горькую, только вкуса не чувствую, в груди все горит от тоски по ней, по кошке моей.

– Слушай, может дальше пойдем? Чего мы, как дети в песочнице? Сколько можно вокруг столицы кружить? Может он в Питер ее увез. Или ещё куда. Да может даже заграницу с новыми доками. Возможно же?

– Нет. Невозможно. Я сам выдрессировал этого сукина сына. Он бы не стал так рисковать, зная меня и мои связи. Не попрётся он к общим знакомым, что паспорта новые штампуют. Самсон давным давно помогал мне ловить должников. Знал, как я выслеживаю. И сейчас не трудно догадаться, что Стешку узнают в любом аэропорту, – потер глаза, пытаясь справиться с головной болью, что думать мешает, последний разум отключает.

– Но чисто теоретически… Он мог увезти ее в любом направлении. Пусть не за бугор, но на Руси-матушке тоже до хрена уголков, в которых сныкаться можно, – Костя наполнил тут же запотевшие рюмки.

– Нет. Этот сучок будет прятаться под носом. Я его хорошо знаю.

– Ну это ладно… Но скажи мне, как можно удерживать девчонку против воли столько времени? Где?

Я промолчал, отгоняя от себя нехорошие мысли, которые в последнее время посещают меня очень часто. Но Ворон, похоже, решил их озвучить.

– Слушай, брат, я как бы ничего в виду не имею и не утверждаю… Но ты не думал, что невозможно это? Чтобы против воли взаперти держать такую, как твоя Стешка? Сам говоришь, дурная она, неспокойная. Не может быть такого, чтобы никто ничего не слышал.

– Ты на что это намекаешь, Костя? – я подался к нему через стол, а Ворон выставил руки ладонями вперед.

– Ни на что. Все, остынь. Просто предположил.

– Знаешь, где я твои предположения видел?!

А самого в бараний рог скручивает от этих догадок поганых. Так некстати вдруг вспомнился радушный Стешин прием, когда приехал Яр… И те ее слова, что дети не мои… Бред, конечно, но отчего-то начала зудеть эта гребаная червоточина.

– Ладно, забыли. Глупость я сморозил. На вот, выпей, – Костя подвинул мне рюмку, пряча взгляд.

Да, он тоже думает, что Стеша кинула меня.

И я прекрасно понимал, что такую, как моя кошка невозможно удержать силой. Мне это удалось только потому, что влюбилась девчонка. А если нет? Может играла просто? Или они С Самсоном уже давно план составили?

Чушь, блядь! Какая нахрен чушь! Не могла моя кошка. Никак не могла. Скорее всего, ублюдочный крысеныш её шантажирует… Возможно даже детьми. Тогда я точно вырву ему кишки голыми руками и заставлю их сожрать.

– Завтра поеду в Долгопрудный. Там еще не искали. А зря. Будь я Самсоном, схоронился бы именно в этом болоте.

Сам по себе городок небольшой, но сколько там разношерстной публики. Никто друг друга в лицо не знает и всем друг на друга плевать. Замечательное место для беглеца.

– Отлично! Я с тобой. Помню, как-то от ментов там прятался. Недели три отсиживался. В принципе, местечко, что надо.

Я усмехнулся. Костян, такой Костян. Ему бы дома сидеть, сына нянчить, а он всё в бой рвётся. Но уважения этот мужик явно заслуживал. Его преданность оказалась намного прочней, чем я думал.