Глава 8

– Маленькая моя, кошка моя, – сжимал меня в объятиях до хруста костей. – Стешка моя!

Словно слепая из-за слёз, что застилали глаза, изучала руками его лицо, отмечая новые шрамы и свежие гематомы. В груди сердце то останавливалось, то грозилось сломать ребра своим неистовым стуком. Он убирал мои руки со своего лица, целовал их и что-то шептал, но я не слышала из-за оглушающего шума в глазах.

Сколько я его не видела? Месяц? Всего лишь месяц, а ощущение, как будто вечность целая прошла. И его запах, этот его сумасшедший запах. Звериный, острый, от которого между ног сразу влажно становится.

– Выйди! – рычит мне в губы и вопреки своим собственным словам прижимает меня к себе крепче, яростнее.

Только когда Костя молча проходит мимо нас и за ним хлопает железная дверь, я понимаю, что Матвей говорил с ним.

– Я скучала… – это все, что смогла выжать из себя.

А ведь я столько хотела рассказать ему, столько поведать… Даже первые фотографии нашего малыша с узи принесла. Но увидела и дара речи лишилась. Только больно так, словно в кипящую лаву меня окунули. Душа, кажется, ободрана, освежевана и кровоточит, кровоточит…

– Скучала? А почему ослушалась меня? Нахрена пришла сюда? И где, мать его, Самсон? – неожиданно оттолкнул меня и склонился, взяв меня за подбородок. – Ты не должна была сюда приходить!

А мне ещё больнее. Как будто ножом тупым по сердцу полосуют. Как он может так говорить?! Да я же жила этот месяц лишь мыслями о нём! Мне кусок в горло не лез! Спать по ночам не могу, каждый сон с ним в главной роли!

– Потому что захотела! Захотела и пришла! Думаешь, какой-то Самсон сможет меня удержать?! – толкнула его в грудь и тут же к ней прижалась, обнимая, пытаясь раствориться в нём. – Мне так плохо без тебя, Матвей… Слышишь? Я сломана без тебя!

Он лишь в своё тело меня вжимает и молчит. Ни слова не говорит. А мне сейчас так необходимы его слова. Хотя бы кусочек сладкой лжи, что всё наладится, обойдётся, что он вернётся ко мне. Но он молчит…

– Матвей… Я хочу малыша родить нашего, чтобы ты рядом был. Хочу видеть, как ты на руки его возьмёшь, – а слёзы градом по щекам, топя меня в солёной безысходности. – Не молчи, прошу… Скажи мне что-нибудь. Скажи.

– Не плачь, маленькая. Я всегда рядом, – отстраняет меня от себя, а мне воздуха не хватает, как будто перекрыли доступ кислорода в лёгкие, там сжимается всё и горит от рыданий, что раздирают изнутри. – Тебе нужно лишь немножко потерпеть. Я не знаю сколько, Стеш. Не могу пообещать, что завтра мы будем вместе. Но ты должна ждать. И беречь нашего ребёнка. Нельзя плакать, нельзя истерить. Нельзя убегать от Самсона и принимать помощь чужих людей. Нельзя мне перечить. Повтори! – и встряхивает, стискивая своими руками мои плечи, а мне выть хочется от его прикосновений и в то же время кричать от счастья.

Я повторяю, сбиваюсь, всхлипываю, а он заставляет меня снова и снова произносить эти слова, пока я не проговариваю их с холодной сталью в голосе, понимая, что он прав и по-щучьему велению ничего не будет. Я должна быть сильной. Ради него, ради малыша. Ради нас.

– Обещай, что будешь послушной и больше не станешь делать глупости, – требует, а я киваю, не в силах больше говорить.

– Обещай!

– Обещаю…

– Хорошая девочка, – гладит меня по щеке, целует нежно, но требовательно, как умеет только Север.

– У тебя лицо… Что это? – касаюсь пальцами свежих ссадин, а он лишь улыбается.

– Упал, – а в глазах искорки мальчишеские, игривые и сумасшедшие.

Как же, упал он… Пар, наверное, спускал на ком-нибудь. Или же…

Матвей отрывает меня от пола и на деревянный стол усаживает, а я теряюсь в его взгляде – голодном, бешеном. В руках его сильных, со сбитыми костяшками, таю.

– Хочу тебя, кошка. Так хочу, что яйца сводит. В глазах темнеет! – и джинсы на мне раздирает.

Не расстёгивает, а именно разрывает. Слышу стук пуговицы об пол и его поспешные движения. Как ширинку расстёгивает и пристраивается между моих ног. Проводит пальцами по моему влажному лону и рвано выдыхает.

– Вот теперь верю, что скучала! – и одним быстрым, яростным движением в меня входит.

Глубоко и сладко, аж искры из глаз и удовольствие так ощутимо, что каждую клеточку судорогой сводит. А он в глаза смотрит и вколачивается в меня со шлепками. Стол ходуном ходит, стул, кажется упал, но нам плевать. Лишь глаза в глаза, тело к телу.

Стараюсь прижаться к нему теснее, как можно больший участок его обнаженного тела почувствовать. Чтобы потом не мыться сутки и запах его на себе ощущать, упиваться им и снова выть от дикого счастья и ждать следующей встречи.

*

Смотрю в глаза её кошачьи – они слёз полны. А я не могу её прогнать. Должен, да нихуя не могу. Это же как сердце себе выдрать и выбросить.

Застёгиваю ширинку, стараясь не смотреть на неё. Не могу. Если взгляну не отпущу. А отпустить придётся. Из рук моих вырвут её, кошку мою, и уведут. Я глотки рвать буду, решетки грызть, но ничего сделать не смогу с этим. Я на зоне, где места нет чувствам и душевным мукам. Тут только злоба, ярость, кровь. Дашь слабину и всё… Укокошат к хренам собачьим.

– Одевайся, Стеш.

Она всё так же на столе сидит с разведенными в стороны ножками, а на столе сперма моя – из неё вытекает. И я клянусь, что ничего более возбуждающего никогда не видел. Смотрит на меня глазищами зелёными, обволакивает их глубиной.

– Давай, маленькая. Мы не в гостинице. Ну же, Стеш! – повышаю на неё голос и она нехотя сползает со стола.

Склонив голову одевается, а я вижу – плачет. У самого внутри всё кипит от желания прижать к себе, да некогда уже. Ворон и так, думаю, нехило всех подмаслил, чтобы свидание дали. А я должен ещё с ним поговорить. Не зря же он припёрся. Понятное дело, конечно, что Стеша его нашла и попросила. Только Костян сам-то припёрся не просто так.

– Я не хочу уходить… Костя сказал, что я могу остаться на пару часов…

– Мне плевать, что Костя сказал! Тебя не должны здесь видеть! Синий тебя пасёт всё время, не понимаешь, дура?! – ловлю в её взгляде боль обжигающую и тошно так… знала бы ты, маленькая, как мне тошно от своих слов. – Костя может вертухаев и купил, а твой хвост куда дели?

– Он сказал… Запутал следы, – всхлипывает протяжно, тяжело. – Матвей…

– Рано или поздно поймут где ты! А я не хочу, чтобы ублюдок снова тебя похитил! Ты сейчас не только о своих желаниях думать должна! – рывком к себе её притягиваю и ладонями к животу ещё плоскому прикасаюсь. – О нём должна думать. Ты его хранить должна, пока меня нет, поняла?

Кивает, смахивает слёзы и, прижавшись к моим губам свои, шепчет:

– Мы будем тебя ждать. Слышишь? Мы дождёмся, – суёт мне в руку бумажки какие-то.

Уже потом, в камере, я достану их из-за пазухи и пойму, что это… Буду биться башкой о стену, сжимая в руке чёрно-белые картинки с узи.

*

– Если бы твоя девчонка мне не позвонила, я бы и не знал, что ты зону топчешь. С чего вдруг, Матвей? Почему мне не сказал? – Ворон присел на стул, скрестив руки на груди. – До сих пор из-за Кати злишься?

Злюсь ли я из-за Катерины? Да насрать мне тогда было и сейчас, в общем-то. Дело ведь не в телке, которую я трахал. Дело в друге, который поимел меня. И не важно, как именно предал, важно, что предал.

– А кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался?

– Ясно. Значит, злишься, – Костя усмехнулся. – Но сейчас не время, ты же понимаешь? Матвей, я узнал всё – ты в полной жопе. Понимаю, конечно, что ты из-за девочки своей сдался Синему, но теперь-то может засунешь свою гордость поглубже и мы что-нибудь решим?

Да, умник, блядь. Решит он. Решала, мать его.

– Слушай меня, Костян. Ты если грехи свои искупить хочешь, бедным подай, в церковь сходи, причастись. А Стешку мою больше не трогай. Даже не приближайся к ней, понял? А то я пожалею, что тогда ещё тебя не завалил. И домой её доставь в целости и сохранности. Если ещё раз что-то подобное выкинешь, я тебе яйца отрежу. Всё! Свидание окончено!

Ворон что-то ещё говорил, пытаясь бежать за мной до двери, но я, честно говоря, не слушал. Не пацан сопливый. Отлично понимаю, что если дёрнусь, Синий Стешку мою на ремни порежет. Уж в чём в чём, а в этом я не сомневался. Не зря же он пасёт её с отрядом бойцов день и ночь, так, что Самсон даже не смог увезти её к матери. Ублюдочный мудак долго и тщательно готовился, просчитав каждый мой шаг наперёд.

Мне же теперь оставалось только одно. Отсидеть срок, позволив Синему со своими шакалами растащить мой бизнес по кускам. В былые времена я, конечно, прикопал бы его в первой попавшейся посадке и приумножил бы свой капитал, но сейчас время не то. Да и я не тот. Оказывается, любовь ещё то слабое место. Она полностью обезоруживает. Связывает по рукам и ногам.

– Лицом к стене! – отдаёт команду вертухай, прекрасно зная, что я её не выполню. – Заходи!

А в камере меня уже ждёт новый друг. Нахально ухмыляясь смотрит на меня своими зенками. И он, и я прекрасно понимаем, что к утру в этой камере останется только кто-то один.

*

Глотая слёзы, я провожала взглядом высокий забор с колючей проволокой. Даже в свиданиях мне отказал. Оставил одну, выть по ночам в подушку.

И я буду выть. Буду проклинать его, бандита проклятого, за то, что бросил, за то, что заставил полюбить и бросил. А он будет обнимать меня во снах, называть «маленькой» и снова исчезать с рассветом, потому что дольше я не сплю. Изменилась я, изменились даже особенности моего организма. Я больше не засыпаю от стресса, более того, я постоянно в депрессии и почти не сплю. Даже лекарства, которые прописал доктор не помогают. Депрессия перерастает в психоз, а у последнего постоянные рецидивы, когда мне хочется рвать, ломать и крушить всё вокруг и всех.

Лишь мысли о ребёночке не дают мне свихнуться окончательно. Только он, мой малыш, кусочек Севера, не даёт погрузиться в пучину отчаяния. И Матвей прав… Я должна заботиться о нем, пока нет рядом папы. Ведь больше у него никого нет.

– Не плачь. Держи вот, – Костя протянул мне салфетки. – Вернём Матвея, обещаю.

Слегка худощавый, но жилистый, чуть меньше по комплекции, чем Матвей и с простодушным, приятным лицом, Воронов вызывал доверие. Правда, когда я втихаря залезла в телефон Ярика и переписала номер Кости, ещё не была уверена в нём. Теперь же мне казалось, что этот человек – единственный, кто может помочь Матвею.

– Он ведь не хочет, – шмыгнула носом, исподлобья поглядывая на Воронова.

– А кто его спрашивать будет? Только для этого потребуется время и Матвей прав… Ты в опасности будешь. Нужно сначала тебя обезопасить, а там посмотрим.

Это его «посмотрим» отчего-то обнадёживало, хоть и не было конкретики. Но я всё же верила. У меня только моя вера да малыш и остались…

– Самсон разозлится, что я сбежала.

Ворон приподнял бровь и саркастически хмыкнул.

– Не забывай, что ты девушка Севера, а не Самсона. Его дело маленькое – охранять. А если не сумел, то пусть молча сидит. Теперь ты под моей опекой.

*

– Как ты могла, Стеша?! Ты совсем, что ли, рехнулась?! Синий попятам за тобой ходит, а ты к Матвею побежала! – Самсон гремел на меня, как будто он мне супруг, а я к любовнику сбежала.

– Это тебя не касается, Яр. Ты не захотел ничего делать, я обратилась к другому человеку. Разговор закончен.

– Бля… Стеш, неужели ты думаешь, что мне по кайфу вся эта ситуация? Так решил Север. Его приказы я не обсуждаю. И с чего вдруг ты решила, что Ворону можно доверять? Между прочим, он однажды уже предал Матвея.

А вот это было смешно. Особенно из уст Ярика, который спит и видит… Впрочем, не хочу я думать о том, что там ему снится. Мне совершенно точно это не понравится.

– Тебе ли говорить об этом, Яр? Ты и сам… Не прочь предать Матвея. Было бы моё согласие, – знала бы я насколько права была в тот момент.

Знала бы я, что сама стану предательницей… Наверное, распылила бы себя, чтобы никогда не узнать.

Самсон, лишь криво усмехнувшись, покачал головой и ушёл, хлопнув дверью.

– Ой дурная ты девка. Дурная. Парень заботится о тебе, пылинки сдувает, чтобы с тобой и ребеночком ничего не произошло, пока твой уголовник из тюряги не выйдет. А ты всё одно делаешь – чехвостишь его на чём свет стоит, – Елена Львовна осуждающе зыркнула на меня и продолжила нарезать салат.

А мне нахамить ей захотелось. Что они вообще понимают? У каждого своя жизнь и на мои мучения всем наплевать. Нет, не в том смысле, что все бросили и оставили меня одну. Они заботятся обо мне, переживают, за что огромная им благодарность. Но понять меня, ощутить то, что чувствую я не может никто. Вот для тетушки, к примеру, счастье – вкусно поесть. Для Самсона – посмотреть футбол, попить пива и поиграть в карты. А мне тошно без Матвея. Нет места нигде. Ничего не хочется. Жизни нет без этого упрямого гада, что похитил меня, изнасиловал, «обрюхатил», как называет мою беременность Елена Львовна и лишил меня моего сердца. Забрал его себе, подонок такой…

Называйте это как хотите: Стокгольмский синдром, мазохизм, всё равно. Я люблю этого бандита. Люблю. И прощу ему всё, что бы он не сделал.

– Ну, чего встала? Рассказывай уже. Яр ушёл, – вытащила меня из морального коматоза тетушка и поманила пальцем, ставя на стол жареное мясо.

Странно, но я, которая раньше не любила мясо и почти никогда его не ела, сейчас просто не могла дня прожить без хорошей порции полусырого шашлыка или непрожаренного стейка. Наверное, ребеночек на Матвея похож будет, тот тоже, зверюга, мясо почти сырым ест… И опять все мысли о нём. До боли, до крика, до зубовного скрежета.

Почти не прожевывая, глотала мясо и сбивчиво рассказывала тетушке о своем свидании с Матвеем, разумеется, упустив те пятнадцать минут, когда он разложил меня на столе и поимел так, что до сих пор кружится голова. А если исключить эти пятнадцать минут, то, пожалуй, ничего и не останется…

– В общем, выгнал он меня, тетушка. Домой отправил. Боится, что этот ублюдочный Синий что-то мне сделает.

– Конечно, выгнал. Конечно, боится. Он потому и в тюрягу сел, что за тебя боялся. Так бы хрен эти уркаганы его завалили бы, – иногда блатной жаргон тётушки вводит меня в ступор.

Ну не может интеллигентная столичная мадам так выражаться. Хотя… Если вспомнить её любовь к авторитету девяностых – не трудно догадаться, откуда у этой умной, закаленной временем и жизнью женщины словарный запас зека.

– Вы сами мне от Самсона сбежать помогли, чего теперь-то началось? – иногда я мало понимала Елену Львовну, вернее, не понимала вообще.

Она всегда говорит одно, а делает другое. Прям как я в отношениях с Севером…

– Ну как же я могла тебе отказать? Сама молодая была, вора любила. Он пол жизни по зонам чалился, а я, однолюбка, только этими свиданками и жила. Ох, что мы вытворяли там, что вытворяли… – Елена Львовна снова впала в воспоминания, а я почувствовала, что краснею.

– Ну так, а чего ж не родили ему? Сами говорите, ребенка рожу – отрада будет.

Задала вопрос не подумав. Ведь мы никогда с тетушкой на эту тему не болтали. Она вообще дама не особо разговорчивая, пока не выпьет, как, судя по запашку ее любимой наливочки, сейчас.

– Так я беременела два раза… Оба раза выкидыш. Первый, когда его чуть не убили на моих глазах, а второй, когда менты избили.

– Кого избили? Его? – я тут же представила, как Матвея избивают в тюрьме, вспомнила ссадины и свежие синяки на его хоть и крепком, но все же человеческом теле, и стало дурно.

– И его… И меня, – лениво протянула Елена Львовна, словно речь шла не о ней, а о какой-то героине из российского сериала. – Они пришли за ним, а я бросилась защищать этого лба здорового. А сама на сносях уже…

Она продолжала рассказывать, а у меня слёзы покатились по щекам. Инстинктивно живот руками закрыла и реву белугой. Да так прониклась, что об мясе позабыла.

Представила на какое-то мгновение, что это меня так… Да с моим малышом. А ведь мог Синий, когда в плену у него была. Мог, но побоялся. Раз меня как террорист заложника использовал, значит, однозначно побоялся.

– …а после этого врачи сказали, чтобы забыла о детях. Я и забыла. Но его так любила, что даже не замечала этой потери… А после его смерти черная пропасть. Года три пила, пока боль приутихла. Чуть квартиру не оттяпали за бутылку, да вовремя бандюги спохватились, фамилию узнали… – Елена Львовна вдруг постарела на глазах, словно душу из неё вынули. – А теперь вот ты у меня появилась. Как родная. Была бы дочка у меня, такая же дурная была бы, – горько усмехнулась, а я заревела уже в голос.

– Простите… Я не знала…

– Это я к чему, моя девочка. Ты бандита люби сколько угодно, только прежде всего о ребеночке думай. С Матвеем увиделась и хватит. Теперь вынашивай да рожай. А своего пока забудь. Как отсидит, откинется, сам придет. Попрощалась и будет.

Что? Попрощалась?! Попрощалась, мать вашу?!

Почти физически почувствовала, как в венах начинает бурлить кровь.