Глава 5
Полина
У них так и не выходит уговорить меня написать заявление на Воронова.
Да и что я напишу? Что мой муж не хочет ребенка, заставил меня идти на аборт, а я сбежала? За это не наказывают и не арестовывают.
Солгать? Обвинить в рукоприкладстве? Нет, я слишком благодарна за тот год, что у нас был.
– Я просто хочу уйти. Можно я уеду? – устало спрашиваю я.
Полицейский со вздохом машет рукой, и я не испытываю судьбу дальше: выскакиваю из отделения и несусь на ближайшую маршрутку. Понятия не имею, куда она едет, и что вообще дальше делать. Мне клянутся, что Кирилла так просто не отпустят, что заставят написать объяснительную, что постараются продержать их с водителем как можно дольше. Но он нашел меня один раз, найдет и второй.
Посылка?! Серьезно, он нашел меня по посылке?! Мне в лесу теперь поселиться? Есть на этом свете место, куда не распространяется его власть?
Может, он и прав. Родители испытали бы разочарование, увидев, во что я превратилась. Бросила учебу, поставила крест на будущем, убежала в неизвестность. Собираюсь рожать ребенка и… что дальше? Как его прокормить? Как выжить без работы и жилья?
Оставить в роддоме, утешившись тем, что хотя бы дала шанс на жизнь?
Отдать в дом малютки, убеждая себя, что заберу, как только встану на ноги?
Что, черт возьми, мне делать?!
Но я упрямо ползу вперед. Почти по инерции, не думая и не анализируя, просто повинуюсь сидящему глубоко внутри инстинкту, который так и кричит: беги! Беги как можно дальше! Рядом с этим мужчиной небезопасно!
И я бегу. На маршрутке до вокзала, и уже по проторенному пути: договориться с водителем за небольшую сумму наличкой. Хорошо, что я привыкла все деньги носить с собой. Это небезопасно, но выходить без документов и денег кажется мне еще более страшным.
Автобус полупустой. Я выбираю место рядом с миловидной, чем-то похожей на меня, девушкой и сажусь, устало откидываясь на спинку кресла. На самом деле я надеюсь поговорить. Мне до боли не хватает хоть кого-то, кто выслушает. Иногда попутчик – лучший советчик. На несколько часов вы становитесь почти лучшими друзьями, а потом расстаетесь навсегда. Интересно, хоть кто-то из моих попутчиков будет вспоминать испуганную девчонку, тайком едущую в автобусе куда глаза глядят? Кто-то вспомнит нашу с Кириллом историю?
Его взгляд… он преследует меня, когда я закрываю глаза. Когда ловлю на себе чье-то внимание. Муж никогда прежде так не смотрел. С каким-то… сочувствием? Как будто прощался. Как будто в этот момент, когда я разрыдалась на глазах у него, водителя и полицейского, он окончательно понял, что для меня больше не существует будущего.
Автобус несется по трассе, оставляя позади только-только наладившуюся жизнь. А меня вдруг накрывает смертельной усталостью и равнодушием. Кажется, окажись здесь Воронов, я без пререканий пойду за ним, куда угодно. Мне так страшно и грустно, что на другие эмоции просто не остается сил. Наверное, это тоже гормоны, но с ними так сложно бороться! Так сложно бороться со всем миром…
– Извините, – говорит девушка с соседнего сидения, – вы не можете мне достать сумку с багажного сидения? А то мне немного нехорошо, а там таблетки.
Она показывает на полку перед первым рядом, где виднеется небольшая синяя спортивная сумка.
Отличное начало, чтобы поговорить.
– Конечно, – улыбаюсь я. – Сейчас.
Отстегиваю ремень и поднимаюсь. Уже темнеет, машин на трассе почти нет. Вокруг невероятная красота: зеленые горы, лес, извилистая дорога, уходящая в даль. Размеренный шум мотора. Слабо освещающие лица своих хозяев смартфоны.
Тиски, сжимающие сердце, немного ослабевают.
Я лезу за сумкой, и в этот момент автобус делает резкий поворот.
Едва не роняю все с полки. Но, к счастью, успеваю удержать, и лишь какая-то бумажка летит на грязный пол. Я успеваю подхватить ее прежде, чем она пропитается грязью от многочисленных ботинок.
Это фото. Улыбчивая девушка – моя соседка – на берегу моря. И парень, обнимающий ее так, как никогда не обнимал меня Кирилл.
Оба счастливые. Беззаботные. Любящие друг друга.
Однажды и у меня появится такая. С мужчиной, который сумеет меня полюбить. Только на этом фото будет еще и ребенок. Я точно знаю, я верю, я не готова сдаваться и отказываться после всего, через что прошла. Мы как-нибудь справимся.
Мы как-нибудь выживем без Кирилла. Я научусь его не любить.
Визг тормозов сбивает с мыслей. Сильный удар – с ног.
Последнее, что я помню – как судорожно сжимаю чужую фотографию, словно она – мой спасательный круг, единственный способ выжить.
Потом – темнота.
«Что ж ты натворила, Полька…», – звучит в голове знакомый бархатистый голос. – «Зачем мне мир без тебя?».
Кирилл
– Кирилл Михайлович, я вам еще нужен? Принести что-то?
Я вздрагиваю, осознав, что в кабинете не один. Черт. Да, мы же поднялись вместе. Даже не помню, как налил две порции виски. Отвернулся к окну и забыл обо всем на свете, глядя на залитый дождем сад. Ливень идет несколько часов, не прекращаясь, ливневки не справляются, и по некоторым дорожкам можно плыть. Прямо как в дурацком кино. Когда режиссер хочет подчеркнуть трагичность момента, он снимает в дождь.
– Нет, Анатолий. Ты свободен. Спасибо, что выделил для нее время.
– Полина Романовна была мне дорога, Кирилл Михайлович. Это не одолжение.
– Я даже не…
Я осекаюсь и пытаюсь откашляться, чтобы вернуть контроль над голосом.
– Не знал, что у нее никого нет. Ни друзей, ни приятелей. Что к ней никто не придет.
– К ней пришли вы. Ее бы это порадовало.
– Боюсь, что нет. Мое присутствие там скорее издевка. Не появись в ее жизни я, ничего бы не случилось.
Она бы пережила. Научилась жить самостоятельно, закончила универ, нашла работу. Встретила хорошего парня. Была бы счастлива и знать не знала, что где-то существует Кирилл Воронов.
– Вы несправедливы к себе, Кирилл Михайлович. Полина не ненавидела вас, а не понимала. Это разные вещи. Она никогда не желала вам горя, я уверен.
– А я ей? Чего желал ей я, раз все вот так закончилось?
– Вы не обладаете властью над судьбой. Вы действовали так, как считали правильным.
– И убил ее.
– Сейчас вы в этом уверены и меня не послушаете. Но пройдет время. Когда вы ее отпустите, когда смиритесь, вы поймете, что это всего лишь несчастный случай. В глубине души вы знаете, что Полина никогда бы вас не обвинила. Знаете, что она бы хотела, чтобы вы жили дальше.
Одним махом я допиваю виски и морщусь. Не столько от крепости или вкуса, сколько от собственных мыслей. Взгляд то и дело возвращается к ноутбуку на столе. Уже несколько дней вместо вкладок с биржевыми сводками, аналитикой и почтой там статьи.
«Страшная авария с междугородним автобусом: семь погибших, девятнадцать в больнице. Водителю фуры предъявлено обвинение…».
«Беременная девушка погибла в автокатастрофе…».
«Аварий с фурами становится все больше и больше. Кто отвечает за некомпетентных водителей?».
А еще фото. Я нашел все, которые смог. Из ее соцсетей, телефона, архивов. С тысячи фото на меня смотрит Полина. Живая, улыбающаяся. Кажется, стоит взять телефон, набрать ее номер – и услышишь знакомый голос.
– Если что-нибудь понадобится, я буду внизу.
– Спасибо.
Анатолий уходит, оставляя меня в пугающей тишине. Впервые в жизни я не знаю, что делать с одиночеством. Когда-то казалось, я к нему привык. Не может быть иначе, просто не бывает, и мне предопределено остаться одному. И только сейчас я вдруг понимаю, что в последний год все было иначе. И одиночество было другое.
Я выходил – и спускался к Полине. Мы пили вино и болтали, она с интересом слушала мои рассказы и мечтала о поездках. Я приезжал с работы – и в саду меня встречала Полина. Лежала в гамаке, читала, тянула лимонад, который с явным удовольствием для нее делал Анатолий. Я улетал в командировку – и в соседней комнате жила Полина. С восторгом изучала новый город, делилась впечатлениями и заказывала для нас ужин.
Предпочитая одиночество, в любой момент я мог выйти за его пределы – и оказывался не один.
Больше некуда выходить. Больше никто не встречает.
Я нарушил собственное обещание другу. Не смог защитить его дочь. А если быть честным, я же ее и убил. Что бы там ни лепетал Анатолий, пытаясь меня утешить.
С экрана смотрит Полина. Кажется, это селфи на пляже. Не помню, из какой поездки, и от этого тошно. Она жмурится яркому солнцу, а капли воды блестят на загорелой коже.
– Я уже по тебе скучаю, – говорю картинке на экране.
Она, разумеется, не слышит.
Тогда в полиции меня продержали около часа. Написал какую-то идиотскую и сомнительную с точки зрения закона объяснительную, где поклялся, что не похищал собственную жену и совершенно чист перед законом. Но и этого часа Полине хватило, чтобы сбежать.
Без телефона. Без свидетелей. Без официального оформления билета.
Разумеется, я сразу понял, что она снова уехала на автобусе, и принялся шерстить все рейсы. А потом прочел об аварии. И как только вышел пост в одном из новостных каналов, сразу понял: Полина была там. Сам не знаю, с чего это взял, она могла уехать на сотне других автобусов, поймать попутку, спрятаться у подруги. Но она уехала, и уехала на этом автобусе.
В больнице ответили сразу же. Да, Полина Воронова поступила после катастрофы. Нет, умерла на месте. Увезли в морг.
У нее не было шансов. Она не пристегнулась. Фура врезалась в автобус прямо возле ее места. Все, кто сидел на соседних рядах, погибли. Никаких шансов.
– Господи, Полька, ну почему ты не пристегнулась?! – сквозь зубы почти скулю я.
Ненавижу себя. Ненавижу за то, что не умею признавать ошибки. Ненавижу за то, что не умею скорбеть. Как будто сердце давно превратилось в камень. Хотя почему «как будто»? Будь это не так, я бы не превратил последние дни жены в ад. Да и не были бы они последними.
Еще одна плита на моем личном кладбище.
В дверь стучат.
– Кирилл Михайлович, – слышу я голос Анатолия, – можно?
– Зайди.
– Кирилл Михайлович, – управляющий как-то странно мнется, словно боится меня. – Принесли почту. И тут…
– Что? Налоговая? Приставы? Разберусь, положи на камин.
– От Полины.
Воздух в легких резко заканчивается.
– Повтори.
– Письмо от Полины. Принесли только что. На штампе дата… ну… она отправила его, когда уехала. Пока дошло, пока курьер забрал, вот привез. Вы если хотите, я…
– Дай сюда, – хрипло говорю я.
– Кирилл Михайлович, не стоит…
– ДАЙ СЮДА! – срываюсь на крик, и со вздохом Анатолий кладет передо мной конверт, подписанный знакомым почерком.
Я так долго на него смотрю, что не замечаю, как темнеет. Казалось, всего несколько часов назад я стоял у свежей могилы, тупым взглядом уставившись в каллиграфические буквы «Воронова Полина Романовна», не осознавая того, что вижу. И вот уже луна заглядывает в окно, издевательски бросает свет на белоснежный конверт, открыть который нет сил.
Кажется, если я открою и прочту, то придется поверить в ее смерть. Удалить номер из контактов и перестать ждать появление надписи «была в сети 15 минут назад».
Навсегда попрощаться.
А еще я боюсь увидеть то, в чем почти уверен. «Ненавижу тебя» – я почти уверен, что прочту эти слова в ее письме. И хоть я и сам себя ненавижу, я смертельно боюсь услышать подтверждение своей вины от нее.
Кирилл…
Ее голос как наяву звучит в кабинете. Чистый, звонкий, грустный и уставший, но знакомый и родной.
Если я все сделала правильно, то ты получишь это письмо, когда я уже буду достаточно далеко, чтобы жить без тебя…
Я должна была уйти так, как пришла в твой дом – без всего. Но я испугалась, что ты меня не отпустишь…
Обещаю, что это станет последним напоминанием обо мне. Клянусь, я никогда не напомню о своем существовании. Никогда не вернусь в твою жизнь и не напомню о ребенке…
Я всегда буду благодарна за то, что ты для меня сделал. И буду скучать по тем дням, когда мы вместе смеялись…
Единственное, о чем я попрошу, хотя, наверное, не имею на это право – следи за могилами родителей. Мне некого больше просить…
Прощай. И будь счастлив.
И мы непременно будем.
Обнимаю. Полина
– Что ж ты натворила, Полька, – тихо говорю я, чувствуя, как к горлу подкатывает давно забытое ощущение болезненного кома. – Зачем мне мир без тебя?
***
Шесть лет спустя
Я бы все отдал, чтобы завалиться сейчас спать, а не тащиться на другой конец страны, смотреть сраный отель в жопе мира. Но самолет уже ждет, а за сделкой я гонялся почти полгода, уламывая Никитина продать мне комплекс. Сейчас, в разгар внутреннего туризма, готовая сеть отелей – золотая жила.
Правда, я понятия не имею, зачем мне эта жила. Порой кажется, я играю в какую-то компьютерную игру, награда в которой – финальные титры. Накопи больше денег. Больше трофеев. Уничтожь конкурентов. Стань лучшим из лучших, богатейшим из богатейших, а потом… directed by… – и конец.
Денег, что есть у меня, хватит лет на триста безбедной и даже расточительной жизни. И я понятия не имею, почему продолжаю остервенело их преумножать. Ради чего? Кого?
Психолог бы сказал, что работой я заполняю пустоту от неудовлетворенности жизнью. Разовый ни к чему не обязывающий секс позволяет не привязываться к женщинам. Жесткость и жестокость к окружающим надежно держат людей на расстоянии вытянутой руки.
Как хорошо, что я не хожу к психологу.
– Кирилл Михайлович, машина готова, – Алексей заглядывает в кабинет. – В аэропорт?
– Нет, – отвечаю я. – Сначала в магазин, потом на кладбище. У Полины сегодня годовщина.
Дважды в год я бываю на ее могиле. На день рождения и день смерти. Ночью, когда рядом никого, и только шелест листвы нарушает покой вокруг.
Она смотрит с гранитной плиты, юная, беззаботная, улыбчивая. Наверное, стоило выбрать другое фото. Более официальное, более подходящее. Но я не смог заставить себя отдать мастеру бездушную фотку из паспорта или с очередной из виз. Было бы проще видеть здесь какую-то другую Полину, не ту, которой она была. Но я скучаю по ее улыбке.
Скучаю по тем дням, когда мы вместе смеялись.
Я не знал, что написать. Любимой жене? Прости, что стал виновником твоей смерти? Помним, скорбим? Господи, какой бред.
– Привет, – говорю я, нарушая ночную тишину кладбища.
Кладу на могилу огромную охапку голубых гортензий и отступаю на несколько шагов.
– Шесть лет. Представляешь? Шесть лет прошло. С ума можно сойти. Я даже не поверил, когда посчитал. Тебе было бы двадцать шесть. Мы бы уже развелись, наверное. И ты наверняка бы вышла замуж по-настоящему, воспитывала детей. Может, перестала бы на меня злиться.
Рядом в кустах что-то шевелится, и в следующий миг через оградку пробирается небольшая, наверное, еще совсем маленькая, кошка. Зевает, потягивается, тычется носом в цветы и даже пробует их на зуб.
Задумчиво я протягиваю руку и чешу ее за ухом.
– Я по тебе скучаю. И легче совсем не становится. Говорят, любовь к мертвому – самая страшная, потому что у этой любви нет шансов. Потому что мертвые идеальны. Они такие, какими мы хотим их видеть в своих фантазиях. Любить того, кого нет – отличный повод не любить по-настоящему. Ничего не могу с собой поделать.
Экран часов вспыхивает напоминанием: пора. Даже частный рейс должен вылететь вовремя.
– Тебе бы понравилось место, куда я собираюсь. Небольшое горное озеро, которое называют Драконьим – из-за скалы, похожей на дракона. Сосны. Маленький отельчик и старый детский лагерь. Хочу купить и сделать крутой курорт. Не знаю, зачем. Просто пытаюсь плыть по течению.
С соседней могилы смотрит друг. Знаю, что это лишь игры воображения, но мне чудится в его взгляде немой укор.
– Спите спокойно. И ты и малыш.
Может, им повезет в новой жизни. Если она вообще существует.
В самолете удается поспать не больше часа, трясет так, что не расслабиться. Когда мы заходим на посадку, небо над нами почти черное, предгрозовое. Я с унынием смотрю на светлый костюм и предвкушаю дорогу за город в дождь и слякоть.
Но места здесь волшебные. Черные тучи придают густому уральскому лесу атмосферу готической сказки. Дорога петляет меж невысоких гор, извивается, как будто пытается сбросить надоедливые машины.
Я стараюсь не думать о том, что до места гибели Полины – всего несколько часов езды. Я поклялся не ездить туда, не расковыривать зажившую рану. Но с каждой минутой решимость тает. Возвращаться сюда в мыслях гораздо проще, чем наяву.
Идея заниматься здесь бизнесом кажется все более идиотской. В стране полно отелей, которые можно выкупить. Какой черт меня понес именно сюда?
В самолете удается поспать не больше часа, трясет так, что не расслабиться. Когда мы заходим на посадку, небо над нами почти черное, предгрозовое. Я с унынием смотрю на светлый костюм и предвкушаю дорогу за город в дождь и слякоть.
Но места здесь волшебные. Черные тучи придают густому уральскому лесу атмосферу готической сказки. Дорога петляет меж невысоких гор, извивается, как будто пытается сбросить надоедливые машины.
Дорога не длинная, всего час с небольшим. Мне не удается подремать, но переговоры назначены на вечер, поэтому, возможно, получится урвать пару часов.
На въезде уже встречает управляющий – сухонький лысеющий мужичок. Нас пропускают на парковку для «своих», но настоятельно просят выйти и до отеля пройтись вдоль озера.
– Кирилл Михайлович, у нас здесь детский спортивный лагерь. Сами понимаете, перестраховываемся. Машин мало, дети расслабились, носятся, как угорелые.
– Какие дети? – Я хмыкаю и смотрю на часы. – Раннее утро.
– Шесть утра, Кирилл Михайлович, у нас «плюс два» к Москве. Кто-то уже даже купался. Давайте пройдемся, здесь красиво.
– Давайте сначала заселимся. Я приму душ, приведу себя в порядок, а потом пройдемся. Я ведь приехал не на курорт, а на сделку.
– Конечно. Оставьте вещи, ребята принесут прямо в номер. Прошу, ваш корпус напротив ресторана.
Воздух чудесный. Свежий, вкусный, прохладный. Над небольшим озером стоит едва уловимая дымка. Водная гладь идеальная, нет ни единой складки. В ней красиво отражаются серые низкие тучи. Удивительное место, ничуть не хуже, чем в Греции.
– Конечно, в Москве вы привыкли к другому сервису. У нас здесь все скромненько и бедненько. Если в номере есть кондиционер – это уже «люкс», не меньше. В союзе здесь был детский лагерь, потом территорию выкупили и переделали под базу отдыха. Ну и уже в две тысячи десятом владелец провел реновацию, открыл дом отдыха. Но капитального ремонта не было.
Управляющий вдруг фыркает.
– Да и зачем? Все равно едут. Какую цену ни поставь, до конца лета все забито. За рубеж из наших краев дорого, хоть так.
– Потрясающе, – фыркаю я. – Это ваша официальная корпоративная политика?
Управляющий тушуется. До него начинает доходить реальность: я собираюсь купить эту помойку и сделать из нее приличное место. А в приличном месте такие, как он, не работают.
Впрочем, если отставить в сторону моральные качества, то работу он, кажется, делает неплохо. Пляж чистый, песок привозной. Лежаки и зонтики в наличии, в порядке. Повсюду, среди пушистых сосен, натыканы беседки и скамейки. С территорией можно работать, а вот корпуса, виднеющиеся среди деревьев, в удручающем состоянии.
Когда мы идем по главной аллее вдоль пляжа, к нам подбегает какая-то женщина. Грузная, в форменном поварском фартуке. Она что-то возбужденно шепчет на ухо управляющему, и тот мрачнеет.
– Кирилл Михайлович, я вынужден буквально на две минуты отлучиться, у нас проблемы с электричеством, нужно открыть помещение с генератором.
– Ах, у вас еще и с электричеством проблемы.
– Это городская вотчина, – разводит руками мужик. – Мы ни при чем. Но если не включим генератор, через час будет нечем кормить толпу детей и отдыхающих.
– Идите, – отмахиваюсь я. – Разберусь.
Пожалуй, остаться наедине с умиротворяющей тишиной озера не так уж и плохо.
Вместо того чтобы идти к корпусу, я зачем-то спускаюсь вниз, к воде. Ботинки не предназначены для прогулок по песку, но я останавливаюсь в паре шагов от кромки озера и смотрю вдаль, на туманные очертания гор. От одной из них как будто какой-то огромный зверь откусил кусок – участок совсем лысый, без деревьев. Наверное, результат пожара.
– А подтолкните, пожалуйста, – вдруг слышу я откуда-то сбоку.
Чуть поодаль лежаков стоят качели, а на них болтает ногами мелкая тощая девчонка лет пяти-шести. Наверняка из лагеря: на ней черные шорты и брендированная фиолетовая футболка.
– Шесть утра на дворе, – хмыкаю я. – Чего не спишь?
Она пожимает плечами.
– Выспалась. Арина храпит. И во сне разговаривает.
– А разве можно без вожатого идти на пляж?
– А вы что, директор?
– Нет пока. Так, турист.
– Тогда никому не говорите. Я ничего плохого не делаю. Просто качаюсь. Подтолкнете?
Я осторожно толкаю качели, и девчонка довольно жмурится.
– Хорошая погода. Вы любите дождь?
– Не очень.
– А я люблю. Вкусно пахнет.
– Голодная? – спрашиваю я и достаю из кармана куртки батончик, прихваченный из самолета. – Шоколадку будешь?
– Мне нельзя. Я на сборах. И мама запрещает брать у незнакомых еду.
– А разговаривать с незнакомыми не запрещает?
– Запрещает, – справедливо соглашается ребенок. – Но я чуть-чуть. И тут камеры.
– Глупая ты еще. Камеры. Камеры еще никому не мешали.
– Ну ладно, больше не буду. Только еще подтолкните.
– Что хоть за лагерь? – спрашиваю я, раскачивая качели.
– Танцевальный. Мы готовимся к осеннему конкурсу.
– Ого. Круто.
– Да. А вы отдыхаете?
– Нет, я хочу купить это место.
– А что значит купить место?
– Ну, базу отдыха. Отель, лагерь, пляж, территорию, в общем. Купить и построить здесь большой отель. Или санаторий. Не решил еще.
– Ого. Круто. Значит, вы лагерь закроете?
– Посмотрим. Если лагерь хороший, зачем его закрывать? А дорогой, если не секрет?
– Дорогой, – вздыхает она. – Мама говорит, дорогой. Но мне нравится. Будет жалко, если закроется.
– Посмотрим.
– Саша! – слышим мы чей-то вопль. – Александра! Ты опять сбежала?! Я ТЕБЕ УШИ НАДЕРУ! Я сейчас матери твоей позвоню!
– Ой! – краснеет девчонка. – Блин!
– Все, – усмехаюсь я, – накаталась. Беги.
– До свидания! Не закрывайте лагерь! – кричит она, уже несясь с пляжа к бледной вожатой.
Я неспешно бреду к отелю, слушая истеричные звуки воспитательного процесса. Да уж, работка – только посочувствовать. Если бы у меня пропал подопечный ребенок в лагере у озера, я бы поседел.
Отель старый, но довольно милый. Есть в нем что-то ностальгическое, из славного прошлого. В интерьере много зеленого камня – дань уважения месторождениям самоцветов и фольклору. Успокаивающе журчит фонтан. За стойкой ресепшена пусто.
«Чтобы позвать администратора, позвоните в звонок», – читаю я на табличке.
– Ну, давай позвоним.
Еще и еще. У меня у самого уже в ушах звонит.
– Да вы уснули там, что ли?! – ору я на весь холл, наверняка подняв парочку отдыхающих в близлежащих номерах.
Откуда-то из служебного помещения доносятся торопливые шаги.
– Извините, электричества нет, и звонок не работает…
Кажется, у меня началась шизофрения.
Полина
Конец суточной смены всегда невыносим. Особенно перед выходными. Заезды начинаются с четырех дня, и стихают только к полуночи. Заезжают семьями, группами, толпами. Одним не нравится номер, у вторых не работает кондиционер, третьи обнаружили, что постель занята тараканом, четвертые нажрались еще в трансфере, пятым просто хочется с кем-то поругаться, и я – единственная подходящая кандидатура.
Номер поменять, кондиционер починить (слава всем богам, всего лишь сели батарейки в пульте!), таракана выгнать (и снова спасибо – всего лишь гигантский жук, залетевший через оторванную каким-то идиотом из прошлого заезда москитную сетку!). Пьяных выпроводить, трезвым поулыбаться, раздать все ключи, собрать все залоги, забронировать все беседки, позвонить в ресторан, чтобы организовали хоть какой-то ужин. И только потом можно выдохнуть, свериться с программой, убедившись, что больше никто не заедет, прибраться в холле, сварить кофе полуночникам, и отправиться в подсобку, немного вздремнуть.
Несмотря на высокий сезон и отсутствие свободных мест комплекс переживает не лучшие времена. Проблем много, никто не спешит их решать, а все шишки сыплются на администратора. По инструкции нас должно быть двое, но и на персонале экономят. Я чудом сохранила место. В основном, потому что не возмущалась. Сейчас под моей ответственностью заселение и выселение, бронирование, служба горничных и лобби-бар. К счастью, последним пользуются редко: цены не кусаются, они откусывают вместе с бумажником руку.
Но мне позарез нужна эта работа. И я буду выходить на смены сутки через сутки, бодяжить коктейли в баре, регистрировать толпы школьников и гонять жуков из номеров.
Зато, если никого нет, можно лечь на видавший виды диванчик и немного вздремнуть. Звонок на стойке разбудит.
Я укрываюсь тяжелым пледом и сладко зеваю. Сквозь поверхностный сон доносятся звуки с улицы: какая-то компания засиделась у озера. Еще несколько часов – и меня сменят. Пойду, немного посплю, потом схожу на озеро, может, прогуляюсь и почитаю, если будут свободные скамейки. Работать вахтой, как мне кажется, проще, чем мотаться после каждой смены в город. Остается хоть немного времени побыть наедине с собой.
Хотя, может, я просто люблю это место. Я работаю здесь пятый год, прошла путь от горничной до администратора и способна справиться даже с самим Дьяволом, если бы он вдруг решил забронировать «Эконом» и пришел на ресепшен жаловаться, что в нем нет кондиционера.
До девяти, когда закончится смена, заездов больше нет, так что я совершенно расслабленна. Вряд ли в ночи у кого-то возникнет неотложная проблема.
Но ближе к утру, когда сквозь прозрачные занавески уже угадывается рассвет, я слышу недовольный голос:
– Да вы уснули там что ли?!
Как ошпаренная я подскакиваю на диване и смотрю на часы. Вот черт, опять электричества нет! В последние месяцы его отключают едва ли не раз в неделю. Клянусь, когда буду в городе, куплю механический звонок!
Кое-как пригладив волосы, я выскакиваю за стойку.
– Извините, электричества нет, и звонок не работает…
Когда я вижу того, кто стоит в холле, из легких выбивает воздух. У меня не остается ни единого шанса прикинуться дурочкой, сделать вид, что я его не узнала. Притвориться собственной сестрой-близняшкой, потерянной давно в детстве или призраком далекого прошлого. Я чувствую, как из-под ног уходит земля.
Это он.
Кирилл.
Господи, он почти не изменился.
И я даже не представляла, как тяжело будет увидеть его вновь, спустя столько лет.
И какой огонь может гореть в глазах бывшего мужа.
Я пытаюсь сделать вид, будто не понимаю, почему он смотрит так – ошеломленно, с болью и яростью одновременно, но это глупая лицемерная ложь. Я знаю.
Он думал, я мертва.
– Марина! – Я вздрагиваю от голоса управляющего. – Тебе что, особые инструкции нужны? Размести человека!
– Но он не…
Мысли путаются, язык заплетается, я не в силах отвести взгляд от лица Кирилла, а он в упор смотрит на меня.
– Я не вижу его бронирование, электричества нет, Виктор Александрович…
– Просто посели его в люксе! Это гость шефа, ясно? Давай, шевелись, сонная ты муха. Надо запретить вам спать на рабочем месте, еле шевелитесь!
– Документы, пожалуйста…
Он медленно протягивает паспорт, и когда я беру его, рука дрожит – это невозможно скрыть.
Понятия не имею, что делать с паспортом. Я должна внести данные в систему и снять копию, но ничего не работает.
– Вы не против, если я сфотографирую паспорт? Или спуститесь попозже, когда появится электричество, мне надо снять копию.
Мучительно долго длится пауза.
– Я спущусь.
– Люкс, – командует управляющий. – Шеф просил придержать люкс на выходные.
– Да, конечно.
Я двигаюсь как в тех снах, когда тело едва тебя слушается, а вокруг словно вязкий кисель. Возвращаю Кириллу паспорт и беру из ячейки за спиной браслет. Смотрю на мертвый экран компьютера и понимаю, что не могу прошить браслет на доступ.
– Ключи, Марина, ключи! – рычит Виктор Александрович. – Ну мы с тобой и побеседуем…
Каждый электронный замок дублируется обычным, механическим, и я долго копаюсь в коробке с ключами, чтобы найти нужный.
– Ваш номер – триста пятый, в этом корпусе. Вид на… кхм… на озеро. Вот карта территории. Завтрак в ресторане «Dragon Lake» с семи утра до одиннадцати. Лобби-бар к вашим услугам круглосуточно. Приятного отдыха.
– Прошу, Кирилл Михайлович, – управляющий скачет вокруг Воронова как горный козел, – я вас провожу. Вещи принесут с минуты на минуту! Желаете что-нибудь в номер? Кофе? Бокал вина?
– Нет, – не сводя с меня взгляда, отвечает Кирилл, – не хочу.
На миг мне кажется, он не уйдет. Спровадит управляющего, запихнет меня в подсобку и убьет, чтобы привести в соответствие две разных реальности. Почему-то я точно знаю: сейчас Кирилл зол. Не счастлив видеть восставшую из мертвых бывшую жену, не удивлен, а именно зол. Это его чувство можно пощупать – воздух между нами почти горячий.
Но все же он отворачивается и следом за Виктором идет к лестнице. Когда двери за ними закрываются, я сползаю на пол, закрыв лицо руками.
Почему?! Почему он приехал именно сюда, в богом забытый дом отдыха?! Ну почему сейчас, спустя столько лет?! Когда я уже поверила, что прошлое давно стало прошлым.
Я встала на ноги. У меня есть не самая денежная и не самая легкая, но работа.
Есть старенькая машина.
Есть близкие люди.
И я просто не могу бросить сейчас все и снова сбежать. Это невозможно. Даже если я захочу, даже если решусь, такого варианта просто нет, а значит…
Жизнь изменится безвозвратно. На то, что Воронов просто уедет, я даже не надеюсь.
Каждый раз, когда мне снился его голос, я говорила себе, что никогда не услышу его больше наяву. Каждый раз, когда накрывало тоской по нему, я запрещала себе даже думать о бывшем муже. И я до сих пор надеюсь проснуться. Ощутить то чувство щемящего разочарования от понимания: это просто сон. Глупый сон, в котором совсем не тот Кирилл Воронов, что существует в реальности. Настоящий Воронов не способен на чувства, которые снова и снова приписывает ему мое подсознание.
Не знаю, сколько проходит времени. Сколько я сижу под стойкой, как ребенок, пытающийся спрятаться от неизбежного наказания за проступок. Кажется, целую вечность. У меня просто нет сил шевелиться, нет сил думать, ни на что нет сил! Из-под ног выбили почву.
Лишь когда прибегает Амина, горничная, я заставляю себя подняться и вытереть слезы.
– Марин! – Девчонка явно испугана. – Там… там… там гость, кажется, пьяный! Шумит!
– Песни поет? С кем-то сцепился?
– Не знаю, закрыто, не открывает! Судя по звукам… шкаф ломает? Там такой грохот!
Я беру телефон, чтобы позвонить на пост охраны, но что-то заставляет остановиться.
– Какой номер?
– Триста пятый.
Вот черт.
– Подменишь меня здесь? Заездов не будет. Телефон не работает. Если кто спустится с вопросом, что с электричеством, говори – авария, чинят. Если будут жаловаться на шум – охрана уже разбирается. Поняла?
– А…
– Давай, вставай, я разберусь. Виктор явится, скажешь, люкс потребовал срочное обслуживание в номер.
Я откапываю в недрах шкафа запасной ключ и направляюсь к лестнице.
Зачем я к нему поднимаюсь? Что собираюсь сказать мужчине, который похоронил меня, а сейчас ненавидит настолько, что не способен сдерживать ярость?
На весь корпус разносятся запахи из кухни. Инженер запустил генератор, хотя бы гости не останутся без завтрака. Но все номера, ресепшен и служба горничных так и будут сидеть без электричества, пока подачу не восстановят. Полагаю, потому что бензин для генератора мы тоже экономим. Официальная версия, конечно, классическая – мощности не хватает.
Девочке, что заступит на смену после меня, придется выслушать тонны претензий от гостей. И скоро они начнут драться за розетки в столовой, телефоны-то заряжать негде.
Я так боюсь думать о Воронове, что снова и снова возвращаюсь мыслями к работе.
На этаже действительно стоит грохот. Судя по нему, Воронов уже разнес номер и выламывает стену. Я осторожно стучу, но грохот не прекращается ни на секунду. Приходится отпереть дверь своим ключом.
Мне бы не помещал щит, как у ОМОНовцев. На всякий случай.
Что ж, это действительно шкаф. А еще стул и журнальный столик. Обломки валяются на полу вперемешку со стеклянной крошкой. В стене, которая по факту является лишь гипсокартонной перегородкой между комнатой и ванной, дыра.
Посреди этого хаоса стоит Кирилл. Его грудь тяжело вздымается. Рукава рубашки закатаны до локтя, а сами руки в крови. Кажется, он даже не сразу меня узнает.
– Прекрати ломать отель, пожалуйста, – тихо говорю я. – Иначе Виктор вызовет полицию.
– Да насрать мне на твой отель! – рычит бывший муж. – И на Виктора! Если я захочу, здесь завтра будут бульдозеры, равнять все с землей!
– Хорошо. Пусть так. Но ты не можешь здесь остаться. И ты поранился. Идем, соседний люкс свободен до завтра.
Воронов не двигается с места. Под его взглядом я падаю в пропасть. Он словно одновременно мечтает, чтобы я исчезла и не может насмотреться. А я… я трусливо не способна посмотреть ему в глаза.
– Я сегодня был на твоей могиле, – наконец произносит он.
Вздрагиваю. У меня есть могила? Это довольно жутко. Хотя и ожидаемо.
– Или не твоей? Ты же Марина. Это ее я похоронил рядом с твоими родителями? Это за ее смерть просил прощения у твоего отца?!
– Я не…
– Что ты не?! Не знала? Не хотела? Лживая дрянь! Я был на твоих похоронах! Бросил первый ком земли на твой гроб! Заказал памятник, пересмотрев пару сотен фото! Обзванивал твоих знакомых, снова и снова говорил фразу «Здравствуйте, вас беспокоит Воронов Кирилл, муж Полины. К сожалению, она погибла».
Я опускаю голову, чувствуя, как подкатывают слезы. Себе лгать не получается, я прекрасно знала, что мертва. И как бы ни ненавидела мужа, знала, что он не чудовище. Моя смерть причинила ему боль, а моя жизнь теперь причинит еще больше. И не только ему.
– Прости.
– Прости?!
Он снова пинает многострадальный столик.
– Вот так, да? Прости, прощаю, выпьем кофе, поболтаем, у кого как дела?! Что молчишь? Посмотри мне в глаза, сука!
Я вздрагиваю и отшатываюсь. Кирилл никогда не говорил так со мной. Никогда не позволял себе в моем присутствии ничего, крепче абстрактных ругательств. А сейчас он, кажется, не контролирует себя. Я не замечаю, как Воронов оказывается близко. Невыносимо близко, настолько, что я чувствую его парфюм.
– Простить тебя, уехать, снести чужую могилу, ты этого хочешь? Нет, Полина, это так не работает. Больше всего на свете я хочу сейчас похоронить тебя по-настоящему, потому что ты не заслуживаешь ничего другого! Ты потеряла родителей, но все равно позволила мне считать тебя мертвой! Ты знала, что это такое – хоронить тех, кого любишь, но даже не задумалась о людях, которые любили тебя. Я в тебе ошибался. Ты не заслуживаешь ни жалости, ни прощения. И ты ответишь за каждый день, когда я по тебе скорбел. За каждую минуту. За каждый час возле твоей могилы. Тебе покажется детской игрой тот побег. Единственным способом сбежать от меня будет это ебаное озеро за окном, понятно?! Но сначала… сначала ты расскажешь мне, как провернула всю эту аферу. А потом я решу, как именно верну тебе долг в шесть ебаных лет в аду!
Кажется, ногти впиваются мне в ладони до крови. Я почти не дышу, чувствуя, как чужая ненависть накатывает волнами обжигающего холода.
– Хорошо, – медленно говорю я. – Но ты перестанешь крушить номер и переедешь в соседний.
Воронов криво усмехается.
– Да не вопрос!
Жестом велит мне идти вперед и придерживает дверь. Впрочем, в притворной галантности нет ничего милого. Он – зверь, играющий с добычей. Жить ей остается не больше пары минут, но охотник дает ей мнимую свободу.
– Сбежать не получится, Полина. Не в этот раз.
Меня много лет никто не называл Полиной.
Порой казалось, я совсем забыла, кто я.
Соседний номер пустует, дверь открыта, и я пропускаю Воронова внутрь, а сама спускаюсь к ресепшену за аптечкой. Амина с любопытством на меня смотрит, но не решается лезть с расспросами.
– Все в порядке. Дежурь пока здесь, – говорю я. – Если что – звони в триста шестой.
– А… поняла.
Наверное, на моем лице написаны все эмоции, что бушуют внутри. А может, глаза красные от невыплаканных слез. Но плевать, сплетни – не самое страшное, что может случиться. О самом я стараюсь не думать.
На счастье Воронова у него лишь поверхностные порезы, шить не нужно. Иначе мне пришлось бы везти его в травмпункт, а несколько часов в машине наедине с ним звучат как изощренная пытка. Впрочем, он наверняка придумает что-то столь же интересное. Если я знаю Кирилла, а за год брака я его все же узнала, то буря не утихла, лишь отступила. Все еще впереди.
Он даже не дергается, когда я лью на порезы перекись. Она шипит и пенится, а Воронов не отрываясь смотрит на меня.
– Ну. Я жду. Откуда ты взялась, Марина? Как ты выжила? Почему мне отдали чужое тело?
– Рядом со мной в автобусе сидела девушка. Моего возраста, похожая. Один типаж, как говорят. Авария случилась, когда я встала, чтобы достать ее сумку. Над нашими креслами на багажной полке не осталось места, и ее вещи оказались в начале салона. Она попросила принести ей таблетки. Я достала сумку, замешкалась, потом не помню. Удар пришелся на наши места. Она погибла на месте, а меня спасло то, что я встала. Кто-то остановился, я не знаю, какая-то пара на минивене. Они вызвали скорую и МЧС, а когда узнали, что я беременна, решили отвезти в больницу сами. Они подумали, что сумка моя. В больнице меня зарегистрировали как Марину, и я не стала спорить.
– Удобно, – хмыкает Кирилл. – Повезло, да?
Я морщусь. Все шесть лет меня не отпускает чувство, что я украла ее жизнь. Она ведь была беременна. Поэтому, полагаю, нас и перепутали. Рядом с ней валялись мои документы, опознать тело после такого удара было невозможно, а вот определить беременность – вполне.
– Я сильно ударилась головой. Сотрясение, осколки впились так, что вытаскивали нейрохирурги. Почти полгода я провела в больнице. И решила, что это мой шанс на новую жизнь. Я знала, что Марина погибла.
– Прекрати лицемерить, Полина, ты знала, что вместо нее погибшей назвали тебя.
– Да… – тихо говорю я. – Конечно.
Прикасаться к нему страшно. На самом деле страшно: Воронов абсолютно неподвижен, но когда я клею на раны пластырь, кажется, что его рука в любую секунду готова взметнуться к моему горлу. Не знаю, откуда такое ощущение… может, я знаю его даже слишком хорошо?
– И это прокатило? Ее не искали? Родные не удивились, увидев на месте Марины тебя?
– У нее не было родных. Детдомовская девчонка. Она работала вахтами на какой-то турбазе официанткой. Неофициально.
– Надо же, как удобно. Беременная сиротка, похожая на тебя, удачно откинула коньки.
– Прекрати! – не выдерживаю я. – Я в ее смерти не виновата!
– Да, ты всего лишь сделала так, что бедняжка лежит в земле под чужим именем. Подумаешь, какая ерунда. Зачем ей могила, на нее ведь все равно никто не ходит? То ли дело твоя.
– Я не горжусь тем, что сделала. Но тогда не было сил искать другое решение.
– Если бы ты связалась со мной…
– Если бы я не связалась с тобой, я бы вообще не оказалась в том автобусе! Прекрати вести себя так, словно я сбежала на концерт любимой группы! Я пыталась уйти от мужа! Это не преступление, Кирилл, но ты сделал все, чтобы умереть было проще, чем договориться!
– А ты пыталась?
– Не смей меня обвинять!
Он словно не слышит, возвращаясь к разговору:
– И что, никто никогда не заметил разницу на фото в паспорте и в жизни?
– Сначала был отек. Никто не просил меня показывать паспорт каждый день. Потом, когда меня выписали, я просто стала врать, что похудела, сделала губы и поставила филлеры. Да никто почти и не спрашивал. Паспортные данные есть, копию сняли, в базах не числится – и шуруй. Я ни разу не летала, не покупала квартиры или машины, не оформляла никакие пособия. Все, для чего мне нужен паспорт – получить посылку в пункте выдачи.
Воронов смеется. Отталкивает мои руки, заклеивает последний пластырь и отходит к окну.
– Бред какой-то. Может, я по дороге сюда попал в аварию, а? И это чистилище. Довольно символично встретить здесь тебя.
– Может, и так. Мне жаль, что ты…
– Заткнись!
– Мне жаль, что тебе было больно. Стыдно перед Мариной за то, что я лишила ее права на покой.
Я поднимаюсь.
– Но я спасала свою жизнь. За это прощения просить не буду. Уезжай. Я уже не та девочка, неспособная жить без опеки. И не твоя жена. Становиться Полиной обратно я не хочу и не буду. А теперь мне надо работать, до конца смены еще два часа.
– Мы не закончили.
– Давно закончили, на самом деле.
Собираю аптечку и иду к выходу, до конца не понимая, что буду делать дальше. Увы, вновь сесть в автобус и укатить в даль я уже не могу. А в то, что Кирилл просто оставит меня в покое, не верю.
Его последний вопрос настигает, когда я уже в коридоре.
– Что с ребенком?
– Из-за аварии был выкидыш, – отвечаю я.
Наверное, Воронов думает, что я не слышу. Наверное, он и не хочет, чтобы я это слышала. Но отель ранним утром удивительно тих, а еще я, кажется, услышу его шепот даже среди миллиарда криков.
– Хорошо.
– Ну вот тебе и ответ на все «почему», – горько смеюсь я.