Глава 8
Кирилл
В ее глазах плещется ужас. Тот самый, от которого я пытался ее оградить.
Получилось хреново. Вместо счастливого будущего у нее теперь чужое имя, нищета, шрамы и страх передо мной. А у меня дыра вместо сердца.
И чертова Александра. Девочка, которая не может быть моей дочерью. Но которую я хотел бы видеть своей. Это очень притягательно: поверить. На секунду я даже вижу фантастическую картинку: как Полина возвращается ко мне, как в моем паспорте появляется запись о дочери и как мы играем в семью, словно и не было шести лет ада.
– Я бы выбрала честность, – вдруг говорит Полина.
Мы стоим преступно близко, но в то же время безумно далеко – еще пару секунд назад я мог ее коснуться, а сейчас лишь чувствую тепло ее тела и легкий флер духов.
– Я уже проходил это, Полина, – хрипло говорю я. – Честность. Честно признался второй жене, что мне нельзя заводить детей. Честно рассказал, почему. Знаешь, что в ответ? «Нужно дать шанс», «вдруг дело не в твоих генах, а в генах первой жены?», «я не могу убить ребенка из-за призрачного риска», «все будет хорошо», «шансы неплохие». И я не стал настаивать. Поверил. Потерял обоих. Быть честным значило потерять и тебя.
Мне всегда нравилось ее умение цепляться за по-настоящему важные мелочи.
– Вторую жену? Не знала, что ты был женат дважды.
– Я редко об этом рассказываю.
– Откуда ты знал, что есть генетическая проблема?
– Угадаешь?
Она закусывает губу и отворачивается. Мне хочется заставить ее снова на меня смотреть, жадно впитывать ее эмоции, хотя жалость – а ничего другого Полина сейчас не может испытывать – невыносима.
Я потерял двух женщин, которых любил.
С первой женой мы были вместе еще со школы. Счастливый брак двух идиотов. Начало в бизнесе. Ребенок. Три невыносимых года и трагедия, разрушившая мою семью. К счастью, жена просто ушла, живет себе счастливо, не вспоминая самые черные годы. Второй повезло меньше. Ее сгубило мое малодушие.
– Мне так жаль…
– Надо было сделать вазэктомию. Но я все откладывал и откладывал. Не собирался с тобой спать. Не сдержался. Ты такая красивая.
Я снова к ней склоняюсь. Не могу удержаться. Это как тянуть руки к пламени зная, что оно непременно обожжет.
– И ты смотрела на меня… не так, как другие. Не как на банкомат. Не как на ходячий хороший секс с финансовыми бонусами. Тебе было интересно. Я тебе нравился. Нельзя было тебя трогать.
Она прерывисто вздыхает.
– Я думал, тебя будет просто заставить. Ты возненавидишь меня, но смиришься. Будешь жить дальше. А в итоге потерял.
– Я думала, что недостаточно хороша, чтобы воспитывать твоего ребенка.
– Слишком хороша.
– Ты должен был рассказать.
Провожу рукой по мягким волосам, пытаюсь поверить в реальность ощущений. Как будто в следующую секунду, как это обычно бывает, я проснусь и пойму, что это сон. И что Полина, моя Полина, по-настоящему мертва.
– Ответь честно. Если бы я пришел и сказал: наш ребенок умрет. Ты должна сделать аборт. Ты поверила бы? Решилась?
– Я не знаю…
– Скажи мне, чей это ребенок. Только правду. Чья девочка?
Полные губы дрожат, и мне нестерпимо хочется их поцеловать.
Я почти касаюсь их. Кончиками пальцев провожу по щеке Полины, влажной от слез. Даже не заметил, когда она расплакалась.
– Твоя.
Мир вокруг распадается на осколки.
Этого не может быть, но это реальность. Я никогда еще не чувствовал себя так странно. Я знаю, что она не лжет, знаю, что Полина мне не изменила. Но не могу поверить и лихорадочно ищу какое-то объяснение.
Та девочка не может быть моей дочерью.
Потому что если это она, то я пропустил пять лет ее жизни. Не видел, как она училась ходить, не знаю, какое у нее было первое слово. Не скупил для нее пару магазинов игрушек и не возил показывать море и океан. Она не знает, что у нее есть отец и, вероятно, не захочет знать. Для нее маму зовут Мариной, а папа… кто? Космонавт? Погибший герой? Какую ложь придумала Полина, чтобы объяснить дочери отсутствие отца?
У них своя жизнь. И мне в ней не просто нет места – я в этой жизни не существую.
– Ну это мы еще посмотрим, – сквозь зубы говорю я.
Полина, к счастью, не обладает способностью читать мысли и хмурится.
– Что?
Но я впиваюсь в ее губы, давая волю желаниям, которые не отпускают с тех пор, как я поверил, что она действительно жива.
Она уже не дочь друга. Не воспитанница, которой я помог выжить после трагедии.
Девочка выросла, и у меня больше нет причин от нее отказываться.
У нее восхитительно нежная кожа. На шее, ключице. Я чувствую, как неистово бьется ее сердце, когда вжимаю в стену, одной рукой удерживая от глупостей, второй расстегивая рубашку и забираясь под короткий спортивный топ, сжимаю грудь, вырывая не то испуганный, не то возбужденный вздох.
Полина не спешит отвечать мне, но, кажется, сопротивляться у нее нет сил. Мне хочется верить, она тоже устала. Тоже скучала. Хотя умом я понимаю, что если она когда-то меня и любила, я успешно уничтожил в ней это чувство. Но, целуя ее, я знаю, что она меня хочет.
Это ощущение пьянит.
Впервые за много лет я чувствую настоящее влечение. Не механическое желание разрядки, а собственническую, сносящую крышу страсть обладать. Наслаждаться ее телом, реакцией на мои прикосновения, ее удовольствием.
– У тебя кто-нибудь был? – хрипло спрашиваю я.
– Это важно?
– Да.
– А если был, то что? Развернешься, уйдешь и оставишь меня в покое? Тогда было три сотни мужиков! Столько хватит?
Я улыбаюсь. Чувствую ее дыхание на своих губах и с наслаждением провожу по ним языком, вовлекаю в новый поцелуй.
Никого у нее не было. Во всяком случае кого-то важного.
– Неужели ты совсем не скучала?
– Я тебя ненавидела.
О, и у нее были причины. До сих пор есть, если думать трезво. Но еще у Полины нет выбора. Я просто физически не смогу отпустить ее, оставить в покое. Когда-то давно я был уверен, что сделаю это. Дам ей путевку в жизнь и отойду, издали наблюдая за тем, как она счастлива.
А сейчас благородство кончилось.
– Вот что мы сделаем… – тяжело дыша, я утыкаюсь ей в волосы, вдыхаю аромат ее шампуня. Чувствую, как бьется ее сердце.
Я продолжаю ласкать ее грудь, поглаживая нежную чувствительную кожу, перекатываю между пальцами затвердевший сосок. Полина мелко дрожит в моих руках, не делая попыток сопротивляться, и я знаю: если захочу ее взять, она позволит.
Но я не могу. У меня нет резинки. Я не самый хороший человек на свете, но я учусь на своих ошибках.
– Ты вернешься. Мы аннулируем твое свидетельство о смерти, я придумаю, как объяснить твое появление с точки зрения закона. И найду способ записать на тебя ребенка так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Плевать, как. Юрист, вранье, взятка. Лишь бы результат меня устроил. Ты вернешься. Продолжишь учебу. Перестанешь работать в этом клоповнике, который я не собираюсь покупать. Снова станешь госпожой Вороновой, и я забуду эти шесть лет в аду, которые ты мне устроила.
– А я должна забыть, что устроил ты?
– У тебя нет выбора. Ты не сможешь жить под чужой личностью. Ты либо ко мне вернешься, либо потеряешь ребенка. Для девочки гораздо лучше будет жить в полном достатке, чем в детском доме.
Она хмурится, и в глазах – настоящая бездна. Никогда не видел у нее таких глаз раньше. Полина изменилась. В ней ничего не осталось от той девчонки, что с мольбой смотрела на меня на парковке медцентра в надежде, что я изменю решение и не дам ей уйти на аборт.
И черт, эту девчонку я хочу намного сильнее, чем ту.
– Ты мне угрожаешь, Воронов? Ты. Мне. Угрожаешь. После всего?! После твоей лжи?! После того, что ты со мной сделал?! Ты смеешь мне угрожать?!
– Можешь рассматривать это так. А можешь включить мозги. Скоро Александра должна пойти в школу. Думаешь, там не потребуется твой паспорт? И никто ни разу не задастся вопросом, почему ты лишь отдаленно похожа на фото в нем? И не будет школьных поездок? Что ты собираешься делать, переезжать каждый раз, когда у кого-то возникнут подозрения? Хочешь обречь ребенка на вечные скитания? Будешь вздрагивать от стука в дверь и превратишь дочь в невротика? А если тобой заинтересуется опека? Ты хоть представляешь, как сложно будет вырвать ребенка из лап системы, когда она начнет против вас работать? Ты соображаешь, что творишь?! Хочешь знать, посмею ли я сдать тебя, если не согласишься вернуться?
Не могу себя заставить перестать ее касаться. Хочу большего, чем дурацкие обжимания, как у двух старшеклассников у подъезда. Почему я не взял презервативы?!
– Да, посмею. Потому что лучше контролируемое разрушение, чем стихийное бедствие. Но не пытайся представить меня монстром. Я лишь приближаю неизбежное. Ты все равно придешь. Все равно окажешься в моем доме. Либо в ближайшее время, добровольно. Либо когда попросишь спасти тебя из-под обломков лжи, которую выстроила. Выбирай.
Она неожиданно – кажется, я полностью владею ее телом, но это лишь иллюзия – отпихивает меня и поправляет рубашку.
– А ты ничуть не изменился. Не оправдывай себя, Кирилл. Ты принимал за меня решения не потому что хотел уберечь от боли. Ты просто привык, что тебе подчиняются. И даже сейчас за благовидным предлогом ты прячешь желание мне отомстить. Признайся хотя бы себе, ты не хочешь мне помочь и не боишься, что мою дочь заберет опека. Ты просто нашел способ мной манипулировать и теперь отыгрываешься.
– А ты знаешь, что я прав, но не хочешь себе в этом признаться. Тебе без меня не выпутаться, Полина. Тебе нужны связи и деньги. И теперь, когда я знаю о дочери, ты не можешь надеяться, что я раз – и уйду. Я предлагаю вариант, который нас обоих устроит. Мы же уже это проходили. Фиктивный брак, партнерство, никакого секса.
Она смеется, но как-то обреченно, устало. Да, пожалуй, здесь она права. Никакого секса – это мы тоже проходили. Это не сработает. Я вижу по ее припухшим от поцелуев губам, по блестящим от возбуждения глазам. Помню ощущение набухшей груди в своей ладони и затвердевшего от ласк соска.
– А если я скажу нет? Возьму дочь и уеду, что ты будешь делать? Снова побежишь за мной, опять подвергнешь нас опасности?
– Ты не побежишь.
– С чего ты взял?
– Я знаю тебя. Сейчас бежать для тебя страшнее, чем остаться.
Я попал в точку: она отворачивается.
– Я не враг тебе…
– Но можешь им стать. – Она с грустью улыбается.
– Нет, – мягко отвечаю я. – Не делай из меня монстра. Я не хочу снова тебя потерять.
В ее глазах стоят слезы, и на секунду мне кажется, что ее с таким трудом выстроенная защита падет. Несколько секунд – и она снова окажется в моих руках. Сдавшаяся, готовая доверить мне жизнь. Я вытащу ее из этого дерьма. Увезу на море и заставлю съесть там годовой запас витаминов. Приставлю к ней танк с экипажем для охраны. Верну ей имя, жизнь, уверенность в завтрашнем дне.
Но мечтам суждено сбыться не в этот раз. Тишину прорезает неестественно громкий звонок ее мобильника.
– Да, Елена Валерьевна. Да. Что сделала? О, боже… Да. Да, я поняла. Нет, я не знаю, откуда у нее… нет, я точно не покупала. Да, конечно, я скоро буду. Извините. Да. Хорошо, я с ними поговорю. Да. Спасибо. Еще раз извините.
– Проблемы?
Она выдыхает, на миг закрыв глаза.
– Александра разбила мальчику из лагеря нос и выбила два зуба. Потому что он хотел сдать воспитателям, что она держит в комнате котят. Скажи, пожалуйста, откуда у нее в комнате кошачий корм?!
Ой.
Полина
– Мам, ты злишься?
Звезда сегодняшнего вечера хлюпает носом, размазывая по лицу кровь. К счастью, не ее – поверженный противник не согласился с итогом боя и плюнул в обидчика. Я жду, пока Сашка умоется, и размышляю над ее вопросом.
Злюсь ли я? Да.
Но на что?
На то, что моя дочь подралась с мальчишкой и вышла из этой драки победительницей? Нет, пожалуй, я даже немного горда. Я отдала ее в спорт, чтобы из постоянно болеющей хиленькой девочки сделали что-то более менее способное на жизнь в детском коллективе. И результат не заставил себя ждать.
Кажется, я злюсь на себя. Или на Кирилла. На то, что он не согласился тихо отойти в сторону, оставив нас в покое, а я не нашла в себе сил его оттолкнуть. Нет смысла себе врать: я отвечала на его поцелуи и не хотела, чтобы он останавливался. Я так много лет по нему скучала, что не смогла отказаться от сна, воплотившегося в реальность. И теперь мне стыдно.
Перед собой, перед ним, перед Сашкой, его дочерью, у которой совсем скоро перевернется мир. Я не строю иллюзий, Воронов не позволит нам просто жить своей жизнью без него. И теперь жалею, что дала ей его отчество. Сентиментальная дура.
– Саш, я, конечно, злюсь. И мы уже об этом разговаривали. Нельзя устраивать драки!
– Он…
– Что? Хотел рассказать воспитателю про котят? А я тебе что говорила про кормление кошек на территории? А воспитатели вам не рассказывали, почему нельзя? Чего ты теперь жалуешься? Ты нарушила правила?
– Нарушила, – вздыхает чудо.
– Тогда почему у тебя виноват тот, кто хотел сообщить о нарушении?
– Потому что он стукач!
– А ну-ка, забудь это слово, мы не в тюрьме. Саш, тебе уже почти шесть, скоро в школу. Да, как твой приятель, Витя, возможно, поступил не порядочно. Но это не значит, что можно выбивать ему зубы и строить из себя невинность. Конфликты решаются не кулаками, а на словах. Извинилась перед воспитателем, перестала кормить кошек, а потом высказала Вите все свои претензии о том, что он поступает не как друг. Словами. Это понятно?
Кивает. Ничего ей не понятно, это не ребенок, а какой-то ураган! Она постоянно куда-то лезет, с кем-то дерется, сбегает с зарядки, чтобы погулять в одиночестве и довести мать до сердечного приступа, подговаривает других детей беситься на тренировках, теряет сменку, чешки, резинки, один раз потеряла беговел! Я прекрасно знаю, что на меня уже косятся, но ничего не могу с этим сделать.
Наверное, я хреновая мать. Может, будь у Сашки больше моего внимания, она выросла бы не такой шебутной.
Мне пришлось отдать ее в садик как можно раньше, чтобы выйти на работу. Я приводила ее к самому открытию и забирала самой последней. Отдавала во всевозможные развивайки, чтобы взять подработки. Сашка с самого детства выживает в детских коллективах, и глупо винить ее за взрывной характер. У самой-то? А у ее отца?
– Меня выгнали, да?
– Выгнали.
– И что теперь?
– Не знаю. Пока сниму номер, хорошо, что есть свободные, а потом…
Я вздыхаю. Мне стоит сказать «вернемся в город, снимем квартиру», потому что я не смогу работать и оплачивать номер для Саши, в лагерь ее больше не возьмут, а в комнате для персонала жить никогда не разрешат. Но я понятия не имею, что будет дальше. И боюсь сделать хуже, боюсь вовлечь дочь в наше с Кириллом прошлое.
– А Витя что?
– А что Витя? Завтра приедет Витина мама, будем решать, как компенсировать ему отсутствие зубов и чувства собственного достоинства.
– Да ладно, они все равно молочные… – бурчит дочь.
– Саш!
– Ну прости, прости! Я не хотела.
– Ага, так я тебе и поверила. Теперь будешь сидеть месяц без тренировок, вернешься осенью как самая отстающая.
– Ну и ладно. Я быстро думаю. Так Елена Александровна говорит.
– Да, думаешь ты быстро. Жаль, что делаешь еще быстрее.
– Ма-а-ам…
Мы бредем вдоль озера. Вид воды меня успокаивает. Надо как-то взять себя в руки, потому что Сашка, очевидно, думает, что я в таком состоянии из-за нее, так и вьется вокруг, пытаясь поймать мой взгляд и выдохнуть. Но разве можно ей объяснить, что дело вовсе не в ней? Что в нашу жизнь вдруг ворвался ее отец, и теперь я не знаю, как жить дальше?
– А что теперь с котенком будет?
– С каким?
– Которого мы… кхм… я, то есть, кормила? Он же погибнет!
– Саш, ну а что мне с ним сделать? В номер его не пустят, в съемную квартиру тоже. Напишу девочкам, может, кто-то пристроит или заберет. Что мне его, в машину посадить?
– Давай дяде отдадим?
– Какому дяде? На опыты?
– Не на опыты. Домой. Дядя его из-под машины вытащил, может, котенок запомнил и не будет против жить с дядей?
– А, да, у нас же приоритет решения у котенка. А дядя не будет против с ним пожить?
– Ну… мо-о-ожет быть нет… ну мы спросим. Ты только помоги найти дядю, он сказал, что тебя знает, что ты стоишь на репсеншн… в общем там.
У меня зарождается оч-ч-чень нехорошее подозрение.
– Что за дядя? Откуда он меня знает и почему ты с ним разговаривала?
– Он корм котятам принес. Увидел твою фотку в телефоне и спросил, кто ты. Сказал, что видел тебя на ре… в общем, в гостинице.
Да, разумеется. Дядя, который принес котятам корм, из десятков детей в лагере встретил именно мою… и свою дочь.
– Пошли, – вздыхаю я.
– Куда?
– За котенком. Подарю дяде вместо завтрака.
Ну почему все так странно и пугающе?! Почему из всех мест в мире отец моего ребенка приехал в единственное, где я чувствую себя дома?! Почему из всех возможных детей он встретил именно Сашку?! И что мне делать теперь, когда я отвечаю не только за себя, но и за ребенка, которого так хотела сохранить. И который, как я думала, не нужен Кириллу. Что мне теперь делать с пониманием, что это не так?
– Саш… – осторожно говорю я. – А как ты смотришь на то, что нам придется переехать?
– Куда?
– Не знаю. Куда-нибудь в другое место. Где у нас будет новый дом.
– А, – отмахивается беззаботный ребенок, – поехали. Все равно котят завести не дадут.
Вот и все беды. Хотелось бы, чтобы ее счастье зависело лишь от разрешения завести зверушку. Оказывается, быть матерью чуть сложнее, чем казалось сначала.
Громкий стук нарушает тишину в коридоре.
Сначала ничего не происходит, но затем я слышу неторопливые шаги. Щелкает замок, дверь открывается, и моему взору предстает хмурый заспанный Кирилл. Кажется, после безумной ночи ему удалось немного поспать.
– Поля? – удивляется он, и у меня щемит сердце от этого имени.
Как давно меня никто так не называл.
– Заходи.
– Нет, спасибо, я ненадолго. Вот!
Я протягиваю мелко дрожащего черного котенка и сую его прямо Воронову в руки. То ли от неожиданности, то ли будучи слишком сонным, он берет зверушку и задумчиво рассматривает.
– Это что?
– Наследник твой. Приемный. Прикормленный. Между прочим, из-за него Витенька потерял два зуба, а моя дочь – место в танцевальном лагере и шанс поехать на конкурс в Сочи. Поэтому уж держи ответ за того, кого прикормил.
– И что мне с ним делать?
– Понятия не имею. У тебя же был какой-то план, когда ты покупал ему корм. Вряд ли сам Кирилл Воронов, гениальнейший бизнесмен, стратег и аналитик, просто выпендривался перед ребенком, да?
Некоторое время – может, с полминуты, не больше – Кирилл переваривает услышанное. А затем задает максимально странный и нелогичный вопрос:
– А почему Витенька потерял зубы?
– Потому что угрожал рассказать про котят воспитательнице. Или рассказал, я точно не поняла. Но моя дочь посчитала это неспортивным поведением и вызвала Витеньку на дуэль путем удара в лицо. Витенька от дуэли отказался. А вот его папа – нет, и сегодня вечером приедет, чтобы решать вопрос с мамой обидчицы. То есть со мной. Бога ради, Кирилл, забери ты этого кота, я не знаю, отдай кому-нибудь, но забери, пока меня не уволили! Пока ты не купил это место, я подчиняюсь Виктору. Он и так недоволен, что один из номеров занят мной и Сашей, хотя я и плачу за него.
– Вообще я не хотел покупать это место. Оно бесперспективное.
Я чувствую, как начинаю выходить из себя. События последних дней меня измотали. Сил просто не осталось, и вместе с ними куда-то исчез страх. И перед будущим, и перед бывшим… мужем.
– Нет! – Я легонько толкаю Воронова в грудь. – Ты купишь это место! Ты приехал сюда, разрушил мою жизнь, перевернул все с ног на голову, угрожаешь раскрыть правду, забрать дочь, требуешь, чтобы я отказалась от всего и снова вернулась туда, откуда ты меня сам заставил убежать! И ты купишь это место, потому что я его люблю. А еще потому что каждая собака шепчется, что я провела ночь в твоем номере по указке Шелеста, и клянусь, Кирилл, если ты его кинешь…
– Эй, между нами ничего не было!
– По-моему, – я щурюсь, – ты на это и не рассчитывал. Шелест выполнил часть сделки, я к тебе пришла…
– Да, чтобы меня убить.
– Я умирала, это не так уж страшно!
Мы умолкаем. Котенок в руке Воронова недовольно мяукает и пытается крохотными зубками впиться в палец руки, держащей его на весу. Довольно глупо. Мне вдруг кажется, что я веду себя примерно как он. Изо всех сил пытаюсь кусаться, лишь бы избавиться от смертельной хватки, и совсем не думаю о том, как больно будет падать на землю.
– Хорошо, – медленно говорит Воронов. – Я куплю. Но ты и думать забудешь о том, чтобы сбежать. Будешь выполнять все мои указания. Вернешься и будешь послушной супругой… как ты там сказала? Гениальнейшего бизнесмена, стратега и аналитика. Вот тебе отличный способ сохранить свою репутацию. Не хочешь, чтобы болтали, что ты спишь с клиентами? Расскажи всем, что я твой муж. К супружеским играм относятся снисходительно. Все, мы спать. Детали обсудим позже. И да, раз я все же покупаю это место, как администратор, организуй мне доставку кошачьего корма в номер.
– Что?! – ахаю я, но Воронов, посмеиваясь, уже закрывает дверь. – Сначала купи, а потом приказывай!
Да что не так с этим мужчиной?!
Кирилл
Получилось эффектно, не спорю, но что мне делать с котом? Я никогда не заводил животных и не планирую. И даже сам себе не могу ответить на вопрос, зачем подкармливал котенка. Зачем притащил этой Александре корм. Даже смешно: из-за меня мою же дочь выгнали из лагеря.
Мою дочь… черт… как странно это звучит. Как странно это произносить, даже мысленно.
Мне надо сделать ДНК-тест. Не то чтобы я не верю Полине, просто… в это так сложно поверить, что я и заснул-то с трудом, боясь проснуться.
У меня есть дочь. Ей почти шесть. Она занимается танцами, сбегает от вожатых, подкармливает котят и дерется с мальчишками.
Не глубокий инвалид. Не умирает.
Просто девочка. Обычная, симпатичная, шебутная девчонка.
Я дико хочу ее увидеть, но вот в чем беда – понятия не имею, что скажу. Привет, я твой отец? Привет, я – муж твоей мамы, от которого она сбежала до твоего рождения? Привет, а ты знаешь, что твою маму зовут не Марина?
Бред какой-то.
Через час раздается новый стук в дверь, но, открыв, я вижу лишь коробку с кормом – ту самую, что я купил. Наевшись до отвала, котенок отрубается прямо на подушке, и я понимаю, что больше не могу оставаться в номере. Мне нужен воздух. И кофе.
К моему сожалению, за стойкой сегодня не Полина, у нее еще один выходной. Она где-то в отеле, говорила, что снимает номер, но я не выясняю, где именно. Мне нужно время, чтобы наметить план действий.
Ноги сами приносят меня к корпусу лагеря. К счастью, директриса на месте.
– Чем могу помочь? – спрашивает она.
– М-м-м… я по поводу вчерашней драки. Мальчику… э-э-э… Вите выбили зуб.
– Два зуба. – Она поджимает губы. – Вы его отец?
– Нет, я… отец Александры.
Произнести это вслух оказывается непросто.
– Александры? У нее разве есть отец?
– Мы с По… кхм… Мариной в разводе. Но… в общем, все сложно.
– Оно и видно. Неуправляемый ребенок! Выбить мальчику два зуба!
– Да они ж молочные, отрастут, – вырывается у меня.
Кажется, зря. Интересно, если я сейчас вместо того, чтобы помочь, сделаю хуже, на меня обидится только Полина, или девочка тоже?
Сам не знаю, зачем влез в этот конфликт. Захотелось побыть папашей? Вот и наслаждайся, Кирюх.
Так, дети. Дети это несложно. Дети – это не сложнее бизнеса. В бизнесе тебя могут убить, обокрасть, обмануть, посадить. В воспитании детей все, чем ты рискуешь – стаканом воды в старости.
Но нельзя же решать проблемы с детьми так же, как в бизнесе.
Или можно?
– Сколько? – спрашиваю я.
– Что, простите?
– Сколько я должен за то, чтобы лагерь и родители забыли об этом недоразумении и стали жить дальше, не тая обиду на Александру?
– Вы что, пытаетесь нас купить?
– Нет, всего лишь компенсировать причиненный ущерб. У любого ущерба есть цена. У двух молочных зубов и поруганной чести шестилетки – тем более. Давайте позвоним папе Виктора и узнаем, во сколько он оценивает психологическую травму сына. А затем вы назовете сумму сами. Должен же я компенсировать залитый кровью ковер или что там они повредили…
Я улыбаюсь той самой улыбкой, что принесла мне много выгодных контрактов.
Да. Дети – не сложнее бизнеса. Теперь главное, чтобы, как в бизнесе, не посадили за взятку должностному лицу.
Я даже успеваю вернуться к завтраку, и чашка кофе на веранде с видом на сосновый бор становится последним штрихом вполне приятного утра. Туман в голове исчез, худо-бедно я вернул себе способность мыслить трезво, и сейчас неспешно обдумываю дальнейшие шаги.
Во-первых, надо выпутать эту Мату Хари уральского разлива из паутины ее собственной лжи. Задачка не из простых даже для того, у кого есть деньги. Проще всего объявить Полину живой, пожалуй. Мол, произошла чудовищная ошибка, свидетельство о смерти выдали ошибочно, мы сами не знали. С могилой и всем остальным я разберусь по-тихому, а Полину представим жертвой безжалостной бюрократии.
Вопрос только в ребенке. Она ведь записана на Марину, официально. Да, Полина старается не светиться, но свидетельство то у Александры есть. И ребенок не может вот так взять и исчезнуть. И нельзя прийти в опеку и сказать «здравствуйте, мы тут девочке маму поменяли, печать поставьте, пожалуйста». Придется как-то лавировать между законом и здравым смыслом. Не хотелось бы решать вопрос взятками, с ребенком может и не прокатить. Это не участок себе выбить и не контракт получить. Начнешь откупаться от опеки, закончишь взяткой следователю и судье.
Есть у меня один неплохой вариант. Но он Полине ой как не понравится.
Во-вторых, надо выкупить чертов отель. Понятия не имею, зачем он мне и что с ним сделаю, но раз обещал.
В-третьих, пристроить кота. Я вообще не планирую заводить животных.
– Здравствуйте.
Я давлюсь кофе и смотрю на девчонку, сидящую напротив, так, словно увидел привидение.
Нет, я и раньше ее видел. Но тогда я не знал.
Это моя дочь.
Или нет? Есть хоть малейшая вероятность, что Полина лжет? Что Александра не от меня, и именно по этой причине дышит, ходит, улыбается, живет.
Я должен проверить, я должен узнать о ней и ее здоровье все. Но пока не знаю, как подступиться.
– Привет, – осторожно отвечаю я. – Ты одна здесь?
– Ага. Мама спит.
– А она не будет ругаться, что ты ушла?
– Я спросила ее, можно ли мне пойти позавтракать.
– И что она ответила?
– М-м-м-м… Саш, дай поспать.
– Полагаю, вряд ли это значит да.
Девчонка пожимает плечами.
– Ну и чего ты не завтракаешь тогда?
– Я не дотягиваюсь… – Она слегка краснеет.
Еще час назад я был горд тем, как лихо решил проблему, из-за которой Полина пришла в бешенство, а сейчас в легкой растерянности. И что мне с этим делать? Принести ей еды? Если ее мать это увидит, на следующем завтраке случится покушение на убийство путем отравления. Полина наверняка решит, что я пытаюсь за ее спиной общаться с ребенком. Позвонить ей и сказать «спускайся, мать-кукушка», ребенок голодный»? Так меня еще больше возненавидят.
А почему, собственно, я не должен общаться за ее спиной с собственным ребенком? И почему меня так парит, что вообще скажет эта маленькая лгунья?
– Идем, – я поднимаюсь, – добудем еды.
Странное ощущение. Мне кажется, все на меня пялятся и в чем-то подозревают, но на самом деле я – один из десятков отцов в ресторане. И все они накладывают в тарелки своих детей разнообразную еду. Всем плевать, что за ребенок ходит за мной по пятам и тыкает в контейнеры.
– Ну и что тебе положить?
Серьезная девчонка. Она с таким видом выбирает еду, словно это – самое важное занятие на сегодня. Путем долгих размышлений на тарелке оказываются скрэмбл, пара долек помидора, небольшой круассан и ломтик сыра.
– И все?
– Белок, клетчатка и немного углеводов. Здоровый завтрак.
И правда серьезная девица. Впервые вижу ребенка, который в пять с хвостиком так взросло рассуждает и держится. Похоже, им с Полькой пришлось непросто.
– Будешь сок?
Александра осторожно кивает.
Здесь допотопная ручная соковыжималка, и у меня уходит минут десять, чтобы надавить стакан апельсинового сока. Себе я беру еще одну чашку кофе. Мы возвращаемся на веранду, где девчонка деловито начинает уплетать еду, не забывая поглядывать по сторонам.
И там же нас находит Полина.
Ох, каким взглядом она меня окидывает!
– Саша! Я тебе что сказала? Ни с кем не говорить! Ни шагу за пределы ресторана, там тетя Катя, она за тобой должна присмотреть. Ты почему меня не слушаешься?
– Ну ма-а-ам, это… я его знаю! Он котенка спас!
– Позвонить, Саша! Позвонить и спросить! Мама, можно я посижу на веранде с дядей Кириллом? Почему я открываю приложение и вижу, что ты на улице?
– Потому что приложение кривое, – бурчит непосредственность.
– Будешь сок? – спрашиваю я.
– Сама сделаю! – отрезает Полина и уносится в ресторан.
Уверен, сейчас она будет давить апельсины, представляя, что это моя голова.
– Ну так-то мама права, – пожимаю я плечами в ответ на виноватый взгляд Александры. – Нельзя разговаривать с чужими дядями и садиться за их столики.
– Но с вами можно?
– Теперь, думаю, да. Но больше ни с кем.
Неожиданно новое чувство: я моделирую ситуацию с каким-то левым мужиком на моем месте, и уже хочу его убить за то, что он посмел заговорить с моей дочерью. Как-то я не готов к таким разительным переменам.
– А как котенок?
– Нормально. Спит, ест.
– А можно проведать? Я немного! Только поглажу!
Со вздохом я снимаю с руки браслет-ключ и отдаю девчонке.
– Только сначала спросить у мамы!
А мама хоть и не в духе с утра, но явно воспринимает возможность отослать дочь подальше от меня как благо. Пока Полина хмуро ковыряется в овсянке, Александра заглатывает остатки завтрака, как удав, и уносится, едва не навернувшись на ступеньках веранды.
– Так, – говорю я, убедившись, что она окончательно пропала из виду, – быстро, пока длинные уши новоявленной наследницы ничего не уловили. Я все утро думал над тем, как легализовать ребенка. Ты ведь понимаешь, что жить под именем Марины долго не сможешь, а если все вскроется, то Александру отберут?
Полина мрачнеет и откладывает ложку в сторону. Да, я все еще умею портить людям аппетит, и это приятно.
– Допустим. И что?
– А то, что отправлять тебя в тюрьму, а ее – в детский дом, не совсем тот вариант, который меня устроит. Нужно максимально аккуратно выпутаться из этой передряги. Так, чтобы никто не пострадал.
– Что ты предлагаешь?
Ей уже не нравится. Я чувствую, как ей не нравится. В глубине души Полина знает, к чему все идет.
– Впиши меня в свидетельство о рождении Александры. На основании установления отцовства.
– Что?
– Там есть кто-нибудь? Ты, надеюсь, не вписала никакое выдуманное имя?
– Нет, там никаких сведений.
– Вот и отлично. Идем в ЗАГС, заявляем, что вот он я, отец ребенка, пришел сдаваться. Добровольно признаю деточку, впишите меня, пожалуйста. Я бегло погуглил, даже тест не нужен. Просто мое желание, твое согласие, заявление и справка из роддома. Я стану отцом Александры, и никто ее не заберет.
– Ты все продумал.
Полина откидывается на спинку стула и поджимает губы.
– Только это не решает проблему попадания меня в тюрьму, если все откроется.
– Не решает. Поэтому ты умрешь.
– Чего?! Ты охренел, Воронов?!
– Я не в прямом смысле. Через годик оформим смерть Марины. Здесь проблем не будет, у меня достаточно связей, что-нибудь нарисуем. Она заслужила свою могилу. Ты ведь знаешь.
– Никогда, слышишь?! Никогда я не позволю тебе это сделать!
Я делаю вид, будто ее не слышу.
– И заодно обставим твое возвращение. Уехала на край света, работала, знать не знала, что тебя похоронили. Обычная ошибка с документами. Это тоже проблема не существенная.
Она смеется. Немного истерично. А потом вдруг размахивается и дает мне пощечину.
Неожиданно. И довольно эффектно: завтрак перестает быть томным, все смотрят на нас.
– И я должна на это купиться? Собственными руками сделать так, что я не буду иметь отношения к ребенку? Ты, значит, будешь ее законным отцом. Марина – мертвой матерью. А я – посторонней теткой, так? И даже не смогу доказать, что это моя дочь, потому что тогда придется признаться, что я украла документы и подделывала чужую подпись! Вот это да, Воронов, я в восхищении!
– Не истери! Потом ты просто удочеришь Александру, и все. Я, как вдовец, буду иметь полное право тебе это разрешить, и девочка будет достаточно взрослой, чтобы все понять.
– Ни за что! Ни за что я не откажусь от прав на дочь, хватит вешать перед моим носом призрачную морковку!
– Ты ее лишишься! И никакие мои деньги не помогут. Нельзя вот так взять и вытащить ребенка из системы, которая вдруг решила о нем позаботиться. Да, я докажу, что ее отец. Сложно, долго, через суды. Это время Александра проведет в детском доме. А ты, вероятно, в тюрьме. И в итоге мы придем к тому же результату, только ценой психики ребенка. Об этом ты подумала? У тебя нет выбора. Ты либо рискнешь и доверишься мне, либо рискнешь – и потеряешь все. Что скажет тебе дочь, когда вырастет? Спасибо, мама, что мы всю жизнь жили во лжи?
– А тебе? Спасибо, папа, что хотел от меня избавиться?
Все дело в страхе. И в обиде. Полина боится, что я отомщу ей, забрав Александру, и обида не дает ей побороть страх. Беда в том, что у нас нет времени на годы неспешного принятий и отряды психологов.
– Полагаю, она скажет что-то вроде «Спасибо, папа, что спас мою маму от тюрьмы, а меня от детского дома. Хочешь чаю?». Ты знаешь, что я прав. Знаешь, что нет никого, кто бы тебе помог. Придется довериться. Да, рискнув. Да, переступив через себя. Ради детей часто приходится это делать.
Она упрямо отворачивается и сжимает вилку до побелевших костяшек. А я невольно размышляю, мог бы в действительности так ей отомстить? Пытаюсь представить жизнь с дочерью без Полины, и выходит какая-то ерунда.
– У тебя ничего не выйдет, – наконец говорит Полина. – Хорошо, допустим, вписать тебя в свидетельство Саши несложно. Как ты собираешься представить государству смерть Марины? Жила-была и смылась? Случайно нашли кости пропавшей неделю назад жены? Чтобы получить свидетельство о смерти, нужен труп!
– Зачем? Жена миллионера уехала плавать на яхте, напилась и свалилась за борт.
– Вот спасибо! То есть все будут знать, что у Саши мама – алкоголичка?
– Хорошо. – Мне хочется схватить эту вредину, перекинуть через плечо и… сам не знаю, что сделать. – Нарисуем тебе диагноз. Не знаю… гипертонию. Был приступ, упала за борт, никто не успел ничего сделать.
– А потом появляюсь я с накладными усами.
– А потом мы переедем. Никто ничего не узнает.
– У тебя бизнес.
– Продам и открою новый.
– Друзья.
– Близкие поймут, а остальные мне не нужны. Родственников у меня нет. Что? Какие еще аргументы? Пресса за мной не охотится. История складная: я трахнул девицу, потом бросил, она обнаружила беременность, я жениться не стал, но ребенка признал и в свидетельстве значусь. В очередном отпуске, который я всегда проводил с дочерью, бывшая утонула. Ребенок переезжает ко мне. Чтобы не травмировать девочку, отправляю ее в Европу вместе с няней. Продаю бизнес, покупаю дом на Алтае и посвящаю себя ребенку, которому вскоре нахожу новую маму в виде своей бывшей жены, с которой мы давно разошлись…
– Ага, которая считалась умершей.
– Кто не без греха?
– Кирилл!
– Что? Да, считалась умершей, лично мы об этом не знали, подумаешь, бюрократическая ошибка.
– Но могила…
– Я же сказал. Переедем туда, где никто о нас не слышал.
– Марина, – раздается рядом противный голос, – что говорят правила насчет посиделок с клиентами?
Над нами нависает – именно нависает, даже я, работающий в бизнесе, чувствую себя нашкодившим школьником перед строгой училкой – Виктор, управляющий.
– У меня выходной, – вежливо улыбается Полина и снова обращает взгляд ко мне.
– А мне плевать, выходной у тебя или нет. Если ты не на рабочем месте – ты находишься вне зон для гостей.
– Я сняла номер. За деньги. За свои. И имею право здесь завтракать. Как гость.
– Здесь я решаю, что ты имеешь право. Либо ты сейчас же освобождаешь место, либо ты уволена! И сотрудники не могут снимать номера, это не ночлежка, а приличный отель!
Она смотрит на меня, и мне вдруг становится весело.
– Знаете, – говорю я, – действительно надо ее уволить.
Полька складывает руки на груди с таким видом, словно говорит «ну давай, рискни здоровьем».
– Я вообще планирую уволить весь персонал и набирать заново. Сделаем реновацию. Оптимизируем процессы. Зачем вам три администратора? Сделаем кодовые замки и посадим девочку на пятидневку. Будет рассылать гостям инструкции по заселению и удаленно решать все возникающие проблемы.
– Звучит разумно, – важно кивает Виктор.
И, явно торжествуя, добавляет Полине:
– Видишь? Учиться надо было! Чтобы твои функции не выполнял кодовый замок!
– Охрану тоже сократим. Поставим автоматические шлагбаумы, камеры и выведем безопасность на аутсорс. Ваши пузатые вахтеры не сказать чтобы заставляют меня чувствовать себя в безопасности.
– Сам постоянно ругаюсь! Но кто пойдет за такие деньги?
– Так мы цены поднимем. Будет элитный клуб-отель. Цены выше, персонала меньше, зарплаты лучше.
От грядущего счастья Виктор прямо надувается. А я не могу оторвать взгляд от Полины. Она смотрит внимательно, с интересом, и впервые за утро на ее губах играет легкая улыбка. Она хорошо меня знает. И ждет развязки сцены.
– Расширим полномочия управляющего. Чтобы мог участвовать в реновации и организации управления комплексом.
– Думаю, это пойдет на пользу, – кивает мужик.
И это тот момент, когда можно добивать:
– Возьмешься? – спрашиваю у Полины.
Такого не ожидает даже она.
– Ты здесь все знаешь. Тебе здесь нравится. Ты уговорила меня это место купить. Сделай из него что-нибудь приличное. Виктор, я попрошу Шелеста, чтобы он дал распоряжение передать Пол… кхм Марине дела к моменту закрытия сделки. Не хочу терять ни минуты. Время – деньги.
– Но я… я…
– А вас мы уволим.
– За что?!
– За то, что мешаете мне разговаривать с матерью моего ребенка. А теперь сделайте одолжение, займитесь своими непосредственными обязанностями, пока они у вас еще есть. И дайте нам закончить завтрак.
Когда он уходит, Полина укоризненно качает головой.
– Что? Я – мудак, который обижает честных работяг? И этот пафосный прыщ – дохера профессионал и ценный сотрудник?
– Нет. Виктор подворовывает. Но ты получал удовольствие, издеваясь над ним.
– Зато у тебя теперь нет выбора. Он растреплет, что я – отец Саши через три… два… один…
– Знаешь, в чем твоя проблема?
Она, наконец, перестает пытаться что-то съесть и вытирает руки салфеткой.
– Ты придумал хороший план. Как официально стать Сашиным отцом, как представить смерть Марины, как объяснить мое появление, что делать с отелем и кого уволить. Но в этом гениальном плане великого манипулятора есть место для моего счастья, м? Что, если я не хочу всю жизнь провести с человеком, который провел меня через ад? Что если я не хочу возвращаться к мужчине, из-за которого пришлось умереть? Почему я должна выбирать, Кирилл? Между жизнью с дочерью и счастьем? Почему я должна жертвовать шансом построить отношения с мужчиной, которого не буду бояться?
На этот вопрос у меня нет ответа.
– Что, если я так и не смогу тебя простить?
Полина
Это очень странное чувство. Я устала злиться, устала его бояться и ненавидеть. Устала придумывать десятки способов сбежать и одновременно воображать сотни вариантов того, как он может разрушить мою жизнь.
И одновременно с этим не могу прекратить. Заставить себя отмахнуться и сказать: «окей, ты победил, я сделаю все, что скажешь и буду наслаждаться сытой благополучной жизнью».
Не могу разобраться в себе. Запуталась.
Люблю ли я его? Скучала, думала, страдала, но любовь ли это или я нарисовала себе образ Кирилла Воронова?
Боюсь ли я его? Или заставляю себя бояться, хоть и знаю, что он не причинит боль снова?
Хочу ли я, чтобы Сашка узнала отца? Чтобы они стали семьей, научились понимать друг друга. Чтобы у них были общие шутки и секреты, чтобы они проводили вечера, обсуждая фильмы и книги. Чтобы у нее были возможности, лучшая школа, спорт, путешествия.
Один из поводов себя ненавидеть – невозможность показать Саше море. Еще с детских лет, когда она постоянно болела, я мучаюсь от того, что не могу отвезти дочь на море или в санаторий. Поехать в отпуск, как нормальные матери. Было бы проще, если бы не было денег, но скопить на недельную поездку несложно, просто я боюсь. До сумасшествия боюсь, что проводник при проверке документов поймет, что паспорт не мой, и высадит нас на какой-нибудь станции в глуши. Или что Саша увидит, как ее мать арестовывает полиция. Узнает, что я украла чужую жизнь не от меня, а от чужих людей. Мысль об этом невыносима.
Наверное, Воронова послало мироздание. Именно в последний год нашей спокойной жизни появился мужчина из прошлого и решил нас спасти. Или уничтожить.
Я поднимаюсь в его номер, чтобы забрать Сашу, и Кирилл без слов следует за мной.
– Я не шутил, если что.
– Я поняла.
– Так ты возьмешься?
У двери мы останавливаемся.
– Что это? Игра? Проверка? Предложение работы?
– А на что похоже? – Гад хитро усмехается.
– Если честно, на издевательство.
– У тебя паранойя. Ладно, давай рассуждать логически. Прежде, чем мы тебя похороним… я имею в виду, формально, мы должны вписать меня в свидетельство Александры и продемонстрировать всем, что мы сошлись. Пожить хотя бы годик, чтобы ни у кого не возникло подозрений. А уж потом можно разыгрывать карту с пропажей Марины и возвращением Полины. Мы не можем вернуться туда, где тебя знали. Тебя могут узнать на улице раньше времени, нам это не нужно. Остается любое другое место в мире. Чем это плохо? За год как раз проведем реновацию, запустим бизнес. А потом уедем праздновать успешное открытие отеля и… бульк.
– Имей совесть, Воронов! – сквозь зубы ворчу я. – Девушка погибла.
– Не по моей вине, если что. Марину не вернуть, и я, кстати, делаю все, чтобы она не была похоронена безвестной. А вот ты сопротивляешься. Так что кто из нас еще бессовестный.
Я закатываю глаза и качаю головой. Воронов совсем не изменился. Разве что сейчас он кажется мне более живым. Не таким холодным, как в последние недели перед побегом. Таким, в которого я когда-то влюбилась.
Войдя в номер мы видим фееричную картину. На огромной кровати, развалившись поперек, мирно сопят дети. Человеческий и кошачий.
– Психологические травмы детей от появления в жизни их матерей мужчин явно преувеличены, – задумчиво бормочет Кирилл.
Настает мой черед улыбаться.
– Не обольщайся. Она еще даст тебе прикурить.
– Не сомневаюсь. Вся в мамочку.
Наверное, в этот момент я отчетливо понимаю, что сопротивляться больше нет смысла. Придется как-то учиться жить в новой реальности и вновь становиться Полиной Вороновой.
Собственными руками похоронить легенду о выжившей в автокатастрофе Марине вместе с ее телом.
Отказаться от прав на дочь.
Довериться бывшему мужу и верить, что в этот раз он не предаст.
Что может быть проще?
***
Вечером на озере прекрасно. Гораздо лучше, чем днем, когда берег облеплен детьми и туристами. Но я все равно предпочитаю уходить подальше, на небольшой мыс, с которого лучше всего видно скалу в форме дракона.
Там, за грудой камней, прячется крошечный выступ, на котором приятно валяться, наблюдая, как по небу неспешно плывут облака.
Умом я понимала, что уходить купаться на тайный камушек, будучи матерью-одиночкой довольно безответственно. Но не могла отказаться от редких минут наедине с собой и абсолютной тишиной, нарушаемой лишь шепотом леса. В свое оправдание: я редко плавала. В основном просто сидела и смотрела на воду, ни о чем не думая.
Сегодня мне жизненно необходимо это время наедине с собой.
Но у судьбы совершенно другие планы.
– Репетируешь несчастный случай на воде? – слышу я голос Воронова.
– Надеюсь, Александре не передалось твое чувство юмора. Ты можешь оставить меня в покое хотя бы на несколько часов?
Он садится рядом и задумчиво смотрит куда-то вдаль, на плавные линии невысоких гор.
– Я еще очень долго не смогу оставить тебя в покое. Вдруг ты снова сбежишь?
– Бросив ребенка? За кого ты меня держишь? Просто хочу побыть одна.
Сегодня мы записали Воронова Кирилла Михайловича отцом Сашки. Она понятия не имеет, что в ее свидетельстве появилась новая строчка. Лишь изредка, хихикая, интересуется, не нравится ли мне дядя Кирилл и не хочу ли я замуж. И постоянно, каждую гребаную минуту, просится играть с котенком. Этот чертов котенок как будто отбирает у меня дочь.
Жизнь неуловимо меняется. Я уже не снимаю номер, а просто в нем живу, пытаясь разобраться в хаосе, который оставил после себя Виктор. Кирилл работает, часами пропадая в баре на втором этаже с ноутбуком. Сашка, счастливая от свалившейся на нее свободы, носится по территории, не подозревая, какие страсти бушуют вокруг.
– Ругаешь себя за ошибку? – спрашивает Кирилл. – Думаешь, без отца ей было бы лучше?
– Ты стань ей отцом для начала, а потом выпендривайся.
– У меня много времени.
– Я тоже так думала. Что у меня много времени. Что я успею научиться пилить ногти и наработать клиентуру прежде, чем родится ребенок. А потом хлоп – и ты с младенцем на руках выходишь из больницы и понятия не имеешь, как жить дальше.
– И как жила?
– Еще давно, задолго до аварии, я изучала кризисные центры для матерей-одиночек. Нашла один. Там давали комнату и место в яслях, чтобы мать смогла устроиться на работу. Пошла официанткой. Большинство девушек из этого центра… вели не слишком здоровый образ жизни. Я выделялась. Хозяйка помогла получить место здесь. И с тех пор я приезжаю на все лето, вахтами.
– Даже не думал, что ты на такое способна, – вдруг улыбается Воронов.
– Я тоже.
Он тянется ко мне, намереваясь поцеловать, но в последний момент, когда я уже чувствую горячее дыхание, отстраняюсь и резко поднимаюсь на ноги.
– Надо возвращаться. Нельзя, чтобы Саша была одна.
Воронов долго и внимательно меня изучает прежде, чем подняться следом. Как будто пытается понять, испугалась я или испытываю к нему отвращение. Вряд ли он догадается, что ни то, ни другое.
Мы бредем обратно к отелю в полном молчании. И внутри меня словно на осколки разлетается сердце. Я действительно не могу его простить. Не способна ему поверить.
Хочу. Когда вижу, как он смотрит на Сашку – как будто до конца не верит в ее существование, как носится с этим дурацким котом.
Хочу и не могу себя пересилить. Как будто если я решусь и отвечу, снова что-то случится. Снова рухнет привычный мир.
На крыльце у корпуса мы останавливаемся. Точнее, Кирилл заставляет меня остановиться, притягивая к себе.
– Надо съездить в город. Мы же делаем вид, что встречаемся. По крайней мере, для Александры.
– Хорошо.
Немного кружится голова. То ли потому что я с утра ничего не ела, то ли потому что знакомый аромат парфюма вызывает слишком много воспоминаний.
– И тебе придется сделать загранпаспорт.
– Но если…
– Не переживай. Проблем не будет. Но Полина…
Он убирает выбившуюся из хвоста прядь волос мне за ухо, попутно скользя подушечками пальцев по щеке.
– Если ты решишь сбежать за границей…
– Боже, Воронов, хватит! Ты невыносим!
– Не ты одна боишься.
Я вздрагиваю. Отвести взгляд от его колдовских глаз практически невозможно. Он снова наклоняется, и снова то же чувство – горячее дыхание, бабочки в животе и миг, когда хочется закрыть глаза и отдаться во власть поцелуя. А потом противная липкая тревога. Она отравляет все, чего касается. И несвершившийся поцелуй тоже.
– Извините, а где я могу найти Алтуфьеву Марину? – вдруг раздается мужской голос.
Странно. Я никого не вызывала в это время.
У крыльца мужчина, даже парень, лет двадцать пять, не больше. Слегка смущенно, но приветливо улыбается. Он кажется мне смутно знакомым, но не лично… словно я видела его в каком-то фильме или, может, среди гостей. Наверняка среди гостей.
– Добрый вечер. Это я, чем могу помочь?
Медленно я наблюдаю, как с его губ сползает улыбка.
– Что, простите?
– Алтуфьева Марина – это я. Вы по поводу вакансий?
– Девушка, вы что-то путаете. Вы кто угодно, но не Марина. И мне бы очень хотелось знать, почему представляетесь ее именем.
– А вы, собственно, кто такой? – мрачно интересуется Кирилл, быстрее меня понявший, какие неприятности сейчас на нас свалились.
– Я ее муж. И отец ее ребенка, полагаю. Кто мне объяснит, что здесь происходит и где Марина, мать вашу?!
Я медленно холодею и застываю, как вкопанная. Это ощущение до боли напоминает те, что я испытывала после побега каждый раз, когда думала о Воронове. Только теперь враг – не бывший муж, а этот мужчина, разыскивающий давно погибшую девушку, чью жизнь я украла.
– Вероятно, вам нужна другая Марина, – невозмутимо говорит Кирилл.
– Алтуфьева?
– Алтуфьева. Она в отпуске. Выходит только на следующей неделе. В остальном ничем не можем помочь, мы связаны законом об охране персональных данных.
– То есть у вас две Марины Алтуфьевых?
– На данный момент одна, и это моя супруга, а не ваша. Насколько я помню, вторая Марина не упоминала, что у нее есть муж.
– Насколько я знаю, – холодно отвечает незнакомец, – в трудовом кодексе отсутствует обязанность сообщать о своем спутнике жизни в отдел кадров.
– Разумеется. Очень понимаю вашу супругу. Я бы тоже не стал.
Я немного выдыхаю. Удивительная способность Кирилла в любой непонятной ситуации делать невозмутимый вид всегда меня восхищала. А сейчас она, кажется, спасает мне жизнь. На миг мне кажется, что мужчина сейчас развернется и уйдет, признав победу Воронова, но он точно с такой же невозмутимостью направляется к ступенькам.
– Вы же не собираетесь сидеть в лобби до следующей недели?
– О, нет, – едко улыбается тот, – я забронировал номер. А что, это проблема? Я вырос на Урале, люблю здешние места.
– Никаких проблем. Приятного отдыха.
Мы дожидаемся, когда он скроется в здании, и садимся на скамейку. Меня слегка потряхивает. Демонстрировать так явно слабость очень стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.
– Муж Марины. Господи, у нее есть муж! Но в паспорте не было штампа… гражданский? Или не стали ставить штамп?
– Что же этот муж ждал столько лет? – хмыкает Кирилл.
– Я ведь сбежала. С ее документами. Он мог потерять след. Без твоих возможностей это легко.
– Может быть. – С явным сомнением говорит Воронов. – Потерял след, столько лет искал, зная, что где-то растет его ребенок. Только как нашел ее здесь? Ее имя есть на сайте? В соцсетях?
– Нет, конечно, нет. Какой дурак будет публиковать что-то про девочку с ресепшена?
– Тогда интересно, как он вышел на Марину. Ведь узнал, что она здесь, забронировал, приехал. Уверена насчет отсутствия ресурсов? Готов поклясться, у парня связи в органах.
– Тогда у меня проблемы. И у Сашки.
Если он нашел Марину через полицию, если я где-то засветила паспорт (а я, конечно же, засветила и не раз, пусть и была осторожна), то уже через пару дней он выяснит, что под именем Марины прячусь я. И начнется новый круг ада, на котором я потеряю дочь. И неизвестно, позволят ли Кириллу ее забрать.
Надо же, совсем недавно я злилась на него за предложение отказаться от Саши, а сейчас готова сделать все, что угодно, лишь бы она не оказалась в детском доме.
– Не впадай в панику, – советует Воронов. – Мы не знаем, кто он и чего хочет. Сейчас он зарегистрируется, у меня появится его паспорт, пробьем по базам и выясним, где был наш счастливый отец столько лет. Может, сидел? Или лечился? Потом будем думать, что делать.
Чувствуя, как невыносимой тяжестью наваливается усталость, я смотрю на лес, надеясь, что его размеренный шепот успокоит, как бывает обычно. Мне хочется, чтобы Кирилл остался. Или позвал к себе, даже если это будет означать провести с ним ночь, потому что я так устала бояться! Хочу закрыть глаза и ни о чем не думать.
– Но если он действительно все шесть лет ее искал… что он пережил!
Неуловимо вокруг меняется атмосфера.
– То есть что пережил я, тебя не волнует, а за незнакомого мужика прямо душа болит?
Воронов поднимается.
– Я не это имела в виду.
– Позвоню, как что-нибудь узнаю.
В растерянности я смотрю Кириллу вслед, от досады до крови кусая губу.
– Молодец, Полина, – вздыхаю я и в сердцах пинаю какой-то попавший под ногу камешек. – Вот и сиди теперь одна, трясись от страха.
И я бы даже могла подумать, что Воронов подстроил появление якобы мужа Марины, чтобы подтолкнуть меня к нужному решению.
Если бы мне уже не было на это плевать.