Глава 47

– Мирослава, а что с родителями Радимира? Живы ли? – спросила, коль разговор так удачно зашёл в эту сторону.

– Нет, увы, осиротел рано. Мальчишкой под крыло моего отца попал, так и росли вместе.

Язык чесался расспросить всё в мельчайших подробностях, но словно мотылёк, влекомый светом, на нас из-за угла выскочил сам молодой князь. Словно чувствовал, что о нём речь, не иначе.

Ничего в облике Радимира не говорило о том, что совсем недавно он без рубахи по траве кувыркался. Но я всё равно сделала маленький шаг назад и стыдливо опустила голову, пряча румяные щёки. Слишком уж свежо было воспоминание о том, до чего же сильное и гибкое тело у владыки драконьего хребта.

– Рад видеть тебя, Мирослава, в хорошем здравии, – Радимир учтиво поклонился девушке.

– Твоими молитвами, княже, – вернула ему поклон Мирослава.

– Ну что ж, тут надеюсь на взаимность, – Радимир лукаво подмигнул ей, да именно в тот момент, когда я решилась тайком поднять взгляд и полюбоваться князем. Обида неизвестного толка кольнула сердце, затмило разум желание не делить ни с кем его улыбки. Потрясла головой, прогоняя наваждение, едва вслушиваясь в его дальнейшие слова: – Вся поклон-гора цветами нынче усыпана, на святилище места пустого нет.

Мысли невольно перенеслись в родной Китеж, в детские воспоминания. Где мы с сестрой не раз сопровождали родителей в святые места, а после и сами ходили в капища на поклон богиням.

– А как, Айка, твоё самочувствие? – неожиданно обратился ко мне князь. – Вижу, загрустила. Не по нраву подарок пришёлся?

– Нет. То есть да. Я не это хотела сказать, – растерялась право и вообще пожалела, что рот открыла. – Спасибо большое за подарок.

– Я сразу подметил, как ты к нужной книге потянулась, и как долго думала, как бы обмануть нашу бдительность. Ты на Ярополка не гневайся, он добрый старик, и стремление девушек познавать науку и мир не осуждает, – вот уж с чем поспорила бы. – Наскучит эта книга, приходи в библиотеку. Мирославе только в радость будет там с тобой вечера коротать.

Сама Мирослава натянуто улыбнулась при этом и выглядела едва ли не разбитой его словами. Не заметив скорой перемены в настроении подруги, князь откланялся по своим делам и мы остались вдвоём. Молчание между нами затягивалось, нависало сверху грозовой тучей.

– Я утром под дверью нашла книгу, подарок от Радимира, – попыталась я объясниться.

– Я не глухая, – ответила она, да таким тоном, что лучше бы я вообще помалкивала.

– Мирослава, я…

– Я себя чувствую неважно, – не дала мне и слова сказать, перебивая. – Сходи сама на кухню, принеси чего-нибудь в светлицу.

Не проронив больше ни звука, она круто развернулась и зашагала обратно по коридору. Чего это она? Обижается? Ревнует?

Просьбу Мирославы я выполнила, задобрить попыталась целым подносом ароматной выпечки и киселём из овса с мёдом и сладкими ягодами.

– Спасибо. Я пока в твоей помощи не нуждаюсь, ступай к себе, – не отрываясь от вышивки, сказала девушка. – Захочешь в библиотеку – дай знать, проведу.

Горьким комом в горле стали мне её слова: не проглотить, не выплюнуть. Виновата ли я перед ней, что она на меня всех собак спускает? Поблагодарив, ушла с полной решимостью не давать слабину. Вот пусть и сидит одна в светлице и думает. Кошки скребли на душе от ссоры нашей, а ещё больше мешала гордость, что не давала ни одной, ни другой, сделать шаг навстречу.

В собственных покоях только хуже было, от нечего делать решила на кухню вернуться. Тем более, что у Тимошки, ученика Тамары сегодня был выходной, и лишняя пара рук местной стряпухе ой как пригодилась бы.

До самого обеда Мирослава так ни разу меня и не кликала. А когда я сама собрала ей поесть и отнесла в светлицу, девушка сказалась спящей. Повернулась ко мне спиной, да видела я, чувствовала, что не спит она на самом деле, но перечить не стала.

Одиноко мне было без подруги, чем занять себя не ведала. И диву давалась, как Мирослава так жила раньше: в огромном замке одна одинёшенька.

Пробовала занять себя чтением, да на какую б страницу не глядела, везде Радимира видела. И улыбался он мне ласково, отчего только больший груз вины чувствовала перед Мирославой.

На утро меня засветло разбудила стряпуха Тамара:

– Вставай, засоня, на поклон-гору пора собираться. Вчера мужчины богам молились, сегодня наш черёд.

– А Мирослава?

– Собралась уж горлица давно, за тобой вернуться велела.

Выходит, до сих пор обижается. Или нет? Раз велела за мной послать…

Вместе с Тамарой мы вышли за ворота замка и влились в тонкий женский ручеёк, что тёк куда-то за пределы города. Многие женщины несли увесистые корзинки с дарами и подношениями. Лишь я, да дети малые были с пустыми руками.

Покатый склон горы, как и говорил Радимир, был весь в цветах. Девчата помладше тут же ринулись венки вязать, одно из своих творений и мне вручили. Одна проказница ухитрилась на скалу с изображением Велеса венок закинуть. То тут, то там из-под земли выглядывали схожие белоснежные камни, почти на всех были рисунки того или иного бога. Похожее место было и в Китеже – место для мужского начала, мужской силы.

Наш путь пролегал дальше, в место сосредоточения женской энергии – капище. Но многие местные женщины и мужское святилище стороной не обошли, за своих мужей и сыновей у покровителей поблажки просили.

– Помоги, егоза, старушке, – окликнул меня знакомый голос Гаты. – Нельзя что ли было куда пониже перенести, например, в аккурат к моего порогу.

Гата рассмеялась – как стая воронья раскаркалась. А я так по ней соскучиться успела, что для моего уха это было настоящей песней.

– Давай помогу, бабушка, – я перехватила у знахарки корзину и позволила ей ухватиться за мой локоть.

Вместе мы заметно отстали от процессии, вдобавок Гата надумала у статуи Триглава остановиться. В Китеже люду много было со всех уголков Великолучья, и идолы Триглава для нас были не в диковинку, но я знала, что ему поклоняются народы прибрежных краёв.

– По дому скучаешь, бабушка?

– Первое время скучала, особенно по родителям, а сейчас то уж и тосковать не по кому. Хожу к нему по старой памяти, – охотно отозвалась старушка.

– По родителям? – встрепенулась даже. – Разве драконы не только сирот забирали? Неужели тебя у родителей забрали?

Совсем не вязалась история Гаты с добрым образом драконов-спасителей, что мне тут нарисовали. Так, крали они девушек, или нет…

– Проныра, уже всё-всё разнюхать успела? – по-доброму засмеялась Гата, но продолжила: – Когда драконы в мою деревню пришли, я уже замужем была. За три года ни одного наследника мужу не подарила, решил он от меня, нахлебницы, избавиться, да не просто драконам отдать, а ещё и денег за мою продажу выручить. – Я только ахнула от её слов, вот как в жизни бывает. – Знала я не понаслышке, что в драконий хребет забирают только девиц незамужних, к самому страшному готовилась. Думала, откажут сейчас мужу, он и прибьёт меня на месте. А старший из драконов глянул на меня так, словно душу наизнанку вывернул и как было обратно засунул, отсчитал монет муженьку моему и забрал, даже не позволив домой зайти за вещами.

По морщинистой щеке Гаты скатилась скупая слезинка, оставив корзинку на траве, я порывисто обняла бабушку, целуя в висок.

– А почему же родители не вмешались?

– Я была уже не их забота. Да я, честно говоря, и не просила помощи ни разу, стыдно было. Слухи до меня дошли, что не принесло золото счастья моему мужу, поплатился он за него своей головой.

Наобнимавшись, пошли мы дальше к капищу, тёмному гроту, под землю уходящему. Сегодня по всему периметру горели свечи, их пламя танцевало, извиваясь в полумраке, и вздрагивало каждый раз, когда со свода падали капли вниз. Здесь, в пещере, были статуи Мокоши, Роженицы, Лады, Деваны, да много кого ещё. Каждая была усыпана самыми разными гостинцами. Гата вручила мне свёрток с подарками и подтолкнула вглубь капища. Сама знахарка пошла к Матери – сырой земле.

– Бабушка, а к кому идти? – тихо шепнула, чтоб остальные не слышали.

– Да к кому сердце потянется, туда и ступай.

Потопталась немного на месте, да пошла вглубь грота. Огибала стайки девичьи, не хотелось с чужими молитву свою делить. Пещера сужалась, виляла то вправо, то влево, пока не вывела меня к одинокому капищу Живы. “Жизнь несущая”. Самое то, для той, что пока только и делает, что рушит всё вокруг: свою судьбу да жизни людей дорогих.

Подарков в ногах юной красавицы было немного. Обиду держали на неё местные за тяжёлые испытания, выпавшие на их долю.

Опустилась я на колени перед ней, чтобы разложить дары, да чуть не зашипела от боли. Впилось что-то острое и твёрдое прямо в ногу, за цветочным покрывалом и не видно, что именно. Запустила руку в ворох соцветий и выудила медальон резной да с позолотой, слишком уж хорошо мне известный.

Грешно это – в чужих дарах копаться, подношения забирать, хлеба ведуний лишать. Только не сдержалась я, вещь, как никак, моя отчасти. Щёлкнула замочком и открыла маленькие створки.

Я и вспомнить не могла, когда меня рисовали. Совсем мама ещё была на портрете, едва десятый год разменяла, наверное. Вот уж княже небось обрадовался такой невесте. Теперь понятно, отчего на свадьбе Всеславы коршуном на меня глядел Радимир – неужто с портретом сравнивал? Понравилось ли или расстроился?

Понравилась бы, так не бросил бы медальон в капище. А что, если нарочно оставил?

Что же просил Радимир у своей покровительницы?

Вернула я чужое подношение на место, засыпала цветами, чтобы и другие, не ровен час, не наткнулись бы. И лишь напоследок шепнула красавице-Живе:

– Помоги мне исправить мои ошибки, прошу.

Гата ждала меня уже у самого выхода, покончив с делами гораздо раньше моего.

– Сколько ж грехов у тебя, егоза, что так долго отмаливала? – посмеялась надо мной знахарка.

– Я, бабушка, Мирославу обидела, – покаялась я старушке, легче мне стало после капища в ошибках своих сознаваться.

– Дело молодое и поправимое. Вы ещё сто поссориться успеете, главное, чтобы помириться успели хотя бы на один раз больше.

– Как же мне её прощения выпросить? Она даже видеть меня теперь не хочет, всё время прочь отсылает.

– Чем провинилась то хоть?

Я только виновато опустила плечи, язык не поворачивался признаться Гате. Что мне ей сказать? Крутила хвостом перед чужим женихом? Или что своё счастье в чужом разглядела?

– У Мирославы сердечко доброе, ты, главное, правду ей скажи, а она всё поймёт.

У замковых ворот мы с Гатой распрощались, пообещав передать от меня привет Макару и Игнату, бабушка пошла в сторону города.

Я откладывать в долгий ящик не стала, сразу с порога пошла в светлицу Мирославы.

– Я тебя не звала, – голос её почудился мне не злым, а скорее уставшим. Это и разговор с Гатой придало мне больше уверенности.

– Я пришла попросить у тебя прощения.

– За что же? – холодом отозвалась Мирослава.

– Я не знаю, как вышло так. Сердцу не прикажешь.

– Ой, глупая, – Мирослава обняла меня одним резким порывом, прижала к груди своей и рассмеялась. – Мне ли тебе рассказывать о непокорном сердце?

– Ты не сердишься на меня?

– Сержусь. Но только за то, что ты меня за нос водила, подругой, выходит, не считала, боялась открыться. Я обиделась, что ты мне не сказала, что грамотой владеешь, а князю вон открыла свой секрет. Меня перед ним и отцом моим дурой выставила. Верю, что не хотела, но…

– Прости меня, Мирослава, – такой порочный круг лжи выстроила, что и не выбраться.

– Поверь, Аечка, я тебе друг, а не враг. Никому твои секреты не выдам.

– Я ведь даже не Айка, – вместе со всхлипом вырвалось из груди.

Несколько часов кряду мы сидели с ней и болтали. Рассказывала в основном я, а подруга молча слушала, не перебивая. Иногда вскрикивала, рот руками прикрывала, или горько качала головой.

– Что же мне делать теперь, Мирослава?

Задумала она, но не успела дать ответ за рёвом и всполохами рыжего пламени прямо за окном. Мы подскочили к окну и заметили, как к замку летел дракон. У меня на глазах прямо посреди двора он человеком обернулся и уже дружинником княжеским вбежал в стены замка.

– Ох, не к добру это. Срочные вести редко хорошими бывают, – шепнула мне Мирослава.