Глава десятая
Из шлюза всё выглядело… ну, скажем так, терпимо. Чернота, не темнота, а именно чернота, но в космосе можно увидеть и такое — если посмотреть на неосвещённую сторону необитаемой планеты.
Горчаков шагнул из шлюза — и мир перевернулся. Вполне ожидаемо, Марк подготовил отчёты тех исследователей, что покидали корабли в червоточине, но всё равно это было странное ощущение.
Внутри червоточины не было гравитации, как не было ни материи, ни энергии, ни скорости. Всё было иллюзией, но обретшей реальность.
И то, что он сейчас испытывал — притяжение тела к поверхности «Твена», — тоже было иллюзией. Несущийся (условно) в червоточине корабль притягивал (условно) Валентина к своей поверхности, будто настоящая планета.
Очень странно…
Страховочный фал, с вплетёнными в него кабелями связи, подачи энергии и кислорода, тянулся от пояса Горчакова в люк. Механизм отсоединения фала предусмотрительно испортили ещё в шлюзовой, Валентин был намертво соединён с кораблём, и это, что уж греха таить, успокаивало.
Командир стоял на поверхности корабля, местами стеклянистой, местами из серого металла и белой керамики. Где-то под внешней обшивкой шёл силовой корпус, прятались датчики, генераторы, люки для выпуска исследовательских дронов, закрытые сейчас сопла вспомогательных двигателей. Горчаков видел и широкую сверкающую полосу там, где Мегер ухитрилась прижать корабль к стенке червоточины. Позади, над кормой, нависала «тарелка» Ауран, плотно прижавшаяся к корпусу «Твена». Верхняя полусфера «Несущего ужас и раскаянье врагам, радость и торжество друзьям» была равномерно усеяна выпуклыми линзами иллюминаторов. Ауран почему-то предпочитали видеть космос воочию, а не через экраны. Обычно эти иллюминаторы слабо светились, но сейчас были непроницаемо тёмными.
Командир отвернулся. Ломиться в корабль Ауран было бессмысленно, он не откроет люки.
Саму червоточину Горчаков тоже видел.
Вытянутая туша корабля, напоминающая старинную подводную лодку, неслась по туннелю с идеально чёрными стенками. Туннель казался прямым, но если смотреть вперёд, по ходу движения, слегка изгибался.
«И это тоже иллюзия, — напомнил себе Валентин. — Тут нет расстояний, поворотов, скорости. Ничего нет. Только корабль в складке пространства-времени. Это как несущаяся пуля — есть траектория, есть завихрения воздуха вокруг, но пуля пролетела, и всё исчезло».
Со светом тоже была странность.
Свет шёл из открытого шлюза, но словно исчезал за пределами корабля. Где-то на носу работали прожектора, но их лучи терялись во мгле червоточины. И в то же время всё вокруг было различимо, словно светилась сама пустота.
«Условность, — мысленно повторил себе Горчаков. — Иллюзия. Относись к этому спокойно».
А вслух сказал (и мысленно одобрил свой голос, спокойный и деловитый):
— Вышел на поверхность корабля. Ощущения странные, выглядит всё необычно, но паники нет.
Быстрыми движениями глаз (простенький искин скафандра отслеживал его взгляд и те символы на лицевом щитке шлема, в которые Горчаков всматривался), командир вывел на шлем датчик освещённости.
Ну да, всё верно. Согласно экспонометру, вокруг царила полная тьма.
— Тогда я выхожу, — отозвался Криди.
Лапы кота высунулись из люка, он осторожно потянулся через комингс, шагнул на обшивку. Остановился. Криди стоял на четырех лапах, видимо, в критических ситуациях инстинкты брали верх над разумом. Грубоватый неварский скафандр, прихваченный с «Дружбы», казался не таким удобным, как человеческий, но другого варианта для кис не было.
— Очень странно, — сказал Криди. — Но я попробую всё сделать.
Больше ничего не говоря, он побежал по обшивке. Последние наставления кот помнил и, несмотря на скорость движения, по меньшей мере одна из его лап всегда касалась поверхности корабля. Лишь однажды Криди забылся, все четыре лапы оказались в воздухе, и он начал подниматься над поверхностью, утратив иллюзию притяжения. Но тут же извернулся, коснулся обшивки, шлёпнулся назад и побежал уже медленнее и аккуратнее. Тонкий фал тянулся за ним, бухта сверхпроводящего кабеля была аккуратно закреплена на спине.
«Он молодец, — подумал Валентин. — Справится».
С ним самим что-то происходило. Нет, не паника, не страх… давящее ощущение пустоты.
Он погружался в ничто, или это ничто проникало в него?
Почему-то похолодели пальцы на ногах и руках, а ещё кончик носа.
— Как ты, Валя? — спросил Матиас из шлюза.
— Всё в порядке, — ответил Валентин.
— Командир, я фиксирую у вас лёгкое замедление пульса и частоты дыхания, — сказал Марк. — Возможно, вам стоит вернуться в шлюз?
— Всё в порядке, — упрямо повторил Валентин.
— Я повышу температуру внутри скафандра на градус, а также отрегулирую состав газовой смеси, — отозвался Марк. — Командир, в случае необходимости примените стимулятор.
— Пока терпимо, — буркнул Горчаков. Дышать и впрямь стало… не то, чтобы легче. Захотелось дышать чаще, пожалуй. И нос перестал мёрзнуть. Но пальцы и кисти рук холодило по-прежнему.
Чёрное и белое. Вокруг всё было только чёрным и белым. Чёрные стены червоточины, чёрно-серо-белый корпус «Твена» (серый — это ведь только переход от чёрного к белому). Будто на древних фотоснимках, не пропущенных через программу раскраски. Горчаков поднял руку, посмотрел на перчатку. Она казалась белой, но ведь она оранжевая? В мире есть цвет, Валентин это знал… помнил.
Он поморщился, глядя на перчатку, и та неохотно налилась оранжевым.
Всё странно…
Валентин посмотрел вслед коту. Криди уже добежал до стёсанного эмиттера. На месте ажурной решётки торчали какие-то жалкие металлические лохмотья. Кот снял со спины кабель и возился, закрепляя зажимы на одном из уцелевших стержней. Потом стянул с пояса баллончик и щедро полил крепёж токопроводящим клеем.
Криди справится.
Валентин подумал (мысли были тягучими, чёрно-белыми, иллюзорными), что главная задача командира — это правильно выбрать того, кто выполнит задание. Что, если разобраться, он плохой командир по всем параметрам. Лезет в опасные ситуации, то высаживается на Невар в неправильной реальности, то идёт зачищать инопланетный корабль, полный зомби, то выбирается на обшивку в червоточине. И ещё он куда менее способный, чем Матиас, не зря Ксения предпочла старпома, а не командира. Влюбилась-то она потом, а вначале ей просто хотелось испытать человеческие отношения. Пожалуй, единственное, в чём он хорош — умение окружать себя правильными людьми.
И нелюдьми, конечно.
Криди уже бежал назад. Сколько прошло времени вне корабля? Валентин скосил глаза на забрало шлема. Медленно-медленно менялись цифры. Когда он вышел? Валентин мигнул, взглядом «смахнул» часы влево. С небольшой задержкой искин понял и вывел таймер.
Что?
Всего пятьдесят три секунды?
Криди подбежал к нему. Фал втягивался назад в корабль, за Криди разматывался кабель, закреплённый на остатках антенны.
— Я странно ощущаю своё тело, — пожаловался кот. — Как вы, командир?
— Нормально, — сказал Валентин. Звуки выкатывались изо рта, будто камешки разной формы. «Эн» топорщилось во все стороны затуплёнными углами, «о» оказалось ожидаемо округлым и гладким, будто обточенная водой галька, «эр» ощущалось, как нечто вытянутое и плоское.
— Держитесь, я скоро, — сказал кот.
Кажется, он что-то почувствовал?
Валентин медленно развернулся, глядя, как Криди бежит ко второму генератору. Там работа сложнее, повреждённый нижний эмиттер на боковой части корабля, ему придётся перейти через край. Гравитационный вектор не изменится, но это сложно психологически…
Кот справится.
Валентин не смог бы, а неварец сумеет…
Таймер на столе у доктора звякнул, и Тедди осторожно присел на кушетке. Пошарил рукой, нащупал оставленные Соколовским тампоны и осторожно стёр гель с век. Кисти были в раздутых пластиковых перчатках, наполненных гелем, даже взять тампон оказалось проблемой.
Боли он уже не чувствовал, кожу на лице пощипывало, но не более того. Сломанный нос, куда Лев безжалостно вколол какой-то препарат, уже не ныл тяжёлой дёргающей болью и снова выправился.
Даже жалко немного, сломанный нос — это так брутально!
Осторожно открыв глаза и проморгавшись, Тедди нашёл заботливо оставленное у кушетки зеркальце и посмотрел на себя. Ну… губы опухшие до сих пор, левое ухо немного оттопырено, но доктор сказал, что это отёк, а когда окончательно прирастёт, то будет незаметно. Во рту, конечно, вместо былого великолепия — какие-то руины.
Тедди горестно вздохнул. Насколько он понимал, сломанные зубы ему вначале вырвут, а уже потом подсадят зачатки новых. Неделю придётся питаться через трубочку жидкими кашицами и киселями.
Он встал, порадовавшись тому, что спятившая Лючия не била его ниже пояса. А то лежал бы сейчас голым, что обидно и постыдно. В штанах как-то увереннее себя чувствуешь.
Тедди вышел из кабинки изолятора. Отлучившийся куда-то Лев («Ваша задача, кадет, отдыхать, а не задавать вопросы!») ещё не вернулся. Тедди подошёл к стеклянной двери реанимационного блока, посмотрел на Гюнтера и Алекса. Оружейник и навигатор лежали неподвижно, но приборы вокруг мерцали оранжевыми, а не красными огоньками, подключенные капельницы что-то вливали в их тела, манипуляторы киберхирурга висели неподвижно. Значит, всё в порядке. Значит, медикаментозный сон.
Тедди давно не верил в Бога, что вполне обычное дело для мальчика, выросшего в крайне религиозной семье, но сейчас непроизвольно прошептал короткую молитву.
Ну просто так, на всякий случай. Кому плохо-то от этого?
Потом системщик осторожно подошёл к кушетке, на которой лежала Лючия.
Да, удар копытом в лицо — это не шутка.
Доктор, конечно, произвёл все необходимые процедуры. И сорванную кожу прилепил на лоб, и нос тоже выправил (хотя у Лючии, пожалуй, останется пикантная горбинка), и восстанавливающий гель щедро наложил. Но… как-то без души он это сделал. Словно через силу.
Разумеется, Лючия тоже была погружена в сон.
— Вот зачем ты так… — прошептал Тедди, почувствовав кисловатый вкус лекарства на губах.
Лючия открыла глаза и посмотрела на него. Тедди вздрогнул и отступил на шаг.
Девушка медленно подняла руки и посмотрела на глубоко въевшуюся в запястья пластиковую стяжку. Прошептала тонко, по-детски:
— Больно…
— Мне тоже, — сказал Тедди.
Лючия вздохнула.
— Ты не снимешь?
Тедди молча покачал головой.
— Я не хотела, — жалобно сказала девушка. — Тедди, я не знаю, что на меня нашло…
— Тебя взломали, — пояснил Тедди. — Как компьютер. И залили программу.
— Но ведь уже всё? — спросила Лючия. — Да? Всё?
Тедди пожал плечами.
— Не знаю. Но если ты надеешься, что я тебя развяжу и отпущу, то зря. Ты чуть не убила Алекса. А Мегер искалечила Гюнтера. И корабль не может выйти из червоточины, понимаешь?
— Не может? — спросила Лючия.
— Нет!
Лючия улыбнулась и твёрдым спокойным голосом произнесла:
— Вот и прекрасно. Значит, вы умрёте.
Тедди вздрогнул. Переход от испуганной девочки к хладнокровной диверсантке был удивительно резким.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Лючия? Или ты не Лючия?
— Я Лючия, — ответила она с возмущением. — До одиннадцати лет ты меня знаешь.
— А потом? — помедлив, спросил Тедди.
— Потом меня забрали на Лисс, — сказала Лючия мечтательно. — Это было так неожиданно, я вначале испугалась… Но там так красиво, они так добры… и они рассказали мне всю правду.
— Кто «они»? — спросил Тедди.
Лючия не ответила. Лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Потом скосила глаза на Тедди:
— Если бы ты побывал там, если бы знал, как на самом деле всё устроено, каков мир… Ты бы помог мне уничтожить корабль. Ему и так конец, но для гарантии… Может быть, ты поможешь? Станешь героем! Я тебе всё объясню.
У Тедди заныло под ложечкой. Голос Лючии был таким убедительным, таким уверенным…
— Что за чушь, Лючия! — воскликнул он. — Кто тебя забрал? Мы вместе учились! Я всё помню! С кем ты дружила, с кем в комнате жила…
— А это была не я, — сказала Лючия убеждённо. — Вместо меня оставили копию, биомеханизм. Потом в нужный момент поменяли обратно, чтобы я за вами приглядывала.
— Ты с ума сошла. — Тедди замотал головой.
— Это вы сумасшедшие! Все вы, все! Люди и ваши игрушки!
— Какие игрушки?
— Живые! — будто выплюнула Лючия. — Кошки, лошадки, вся прочая дрянь, которой вы дали разум и выпустили в космос! Мрази, мрази, мрази!
Она снова вскинула руки и напряглась. Из-под затянувшихся стяжек проступили капли крови.
— Извини, Тедди, но придётся прервать разговор, — раздался с потолка голос Марка.
Откуда-то из-за кушетки выскользнул крошечный многоногий бот и всадил в шею Лючии иглу. Девушка обмякла, её руки бессильно упали.
— Очень интересно, очень познавательно, — сказал Марк. — Но возникла опасность, что она растянет пластик и сможет высвободить руки. Боюсь, ей достаточно было двух-трёх секунд, чтобы освободиться и убить тебя.
— Не убила же раньше… — пробормотал Тедди.
— Я склонен считать, что в тот момент остатки её настоящей личности сопротивлялись, — сказал Марк.
Тедди кивнул. Он помнил, как Лючия молотила его, а он так и не решился ударить в ответ. И даже в те секунды с недоумением понимал, что его избивают, а не пытаются убить.
— Хорошо было бы послушать её подольше, — вздохнул Марк. — Но и так достаточно интересно, верно?
— Это действительно возможно? — спросил Тедди. — Что её не было на Земле, а вместо неё был биомеханизм?
— Не знаю, — ответил Марк. — Сомневаюсь, но не знаю. Однако Лючия была уверена в том, что говорила.
Тедди кивнул.
— А сейчас возьми скотч, приятель, — попросил Марк. — Понимаю, что тебе трудно, но руки ведь уже поджили? У доктора в ящике стола есть рулончик. Плотно привяжи Лючию к кушетке, я не хотел бы держать её всё время под наркозом.
— Где доктор? — спросил Тедди, роясь в столе.
— Возле шлюзовой, — сказал Марк. — Командир с Криди пытаются починить антенны. Доктор с Яном, они кое-что затеяли.
— Как ремонт? — Тедди нашёл скотч и теперь пытался отлепить кончик ленты. В перчатках, полных геля, это было нетривиальной задачей.
— Всё сложно, — уклончиво ответил Марк. — Но они стараются.
Мир вокруг становился всё необычнее и необычнее.
Горчаков с любопытством следил за тем, как исчезает и белый цвет. Теперь он стоял в чёрной тьме, но тьма эта была наполнена оттенками, позволяющими видеть всё неожиданно чётко и контрастно, как в технике рисования гризайль.
«Откуда я знаю про гризайль?» — подумал Валентин с интересом. Кот уже скрылся за уцелевшей антенной, тянувшийся за ним фал уходил за борт корабля. Тот фал, которым был пристёгнут Горчаков, почему-то дёргался, натягивался, тащил его в люк. Пришлось упереться ногами, даже чуть откинуться, чтобы устоять на месте. Фал подёргался и ослаб.
Оставалось только ждать. «Гризайль… Я любил рисовать в детстве, я ходил в художественную школу, но это было давно… я всё забыл…»
Неожиданно он вспомнил залитый светом зал, мальчиков и девочек, стоявших перед смешными маленькими мольбертами, почувствовал кисточку в своей руке. Услышал голос преподавателя Эдуарда: высокого, тощего, угловатого, в чёрных брюках и чёрном свитере, будто он сам был нарисован в технике «гризайль».
— Неважно, станете ли вы художниками, знания не бывают лишними. «Гризайль» красивое слово, правда? Это живопись, в которой используется только один основной цвет в его различных тоновых вариациях…
Валентин будто наяву оказался в своём детстве. Видел свою руку, неуверенно касающуюся мягкой акварельной бумаги кисточку, свои тощие ноги с поцарапанными коленками и обтрёпанные понизу шорты, чувствовал медовый запах ученических красок…
Как странно! Оказывается, он помнит каждый момент. Не просто помнит, может перенестись в него!
Валентин подумал о другом — и память услужливо развернула перед ним черноморский берег, смеющееся лицо девушки, которую он любил, соль на губах, а потом — сладкий привкус её поцелуя, звонкий смех, она вскочила и побежала в воду, парни хохотали и пихали его в спину:
— Валька, не упусти!
«А я ведь могу не упустить, — вдруг подумал Горчаков. — Могу сейчас побежать. И догнать…»
Он подумал, что понимает, почему любопытный журналист вдруг отцепил фал и спрыгнул с несущегося корабля. Отправился догонять что-то своё. Может быть, и сейчас догоняет? Где-то в вечности пространственно-временной червоточины? Давно кончился воздух в баллонах, давно иссякли батареи скафандра, но всё это условность, а он летит, бесконечно переживая один момент своей жизни за другим…
Рука Горчакова поползла к поясу, нащупала крепление фала. Да, механизм заклинен, но у него есть универсальный нож, стандартный инструмент космонавта. Глупо было ограничиться механизмом, верно? Валентин может освободить рычаг сброса. Или перепилить фал, тот очень прочен, но мономолекулярная нить в ноже его рассечёт…
Он убрал ладонь с рукояти ножа.
Потом.
Когда Криди вернётся.
Он дождётся возвращения кота, а лишь потом отправится в вечное ничто. Он командир, он должен заботиться об экипаже.
Где же этот кот?
Валентин посмотрел в сторону антенны.
И увидел Криди.
Тот висел на фале, кота тянуло за кораблём, словно лыжника за бугелем. То ли он сорвался, то ли спрыгнул сам — и теперь, утратив связь с кораблём, безвольно болтался на конце фала.
Валентин сделал шаг, другой. Нагнулся, взял фал Криди, потянул.
Никакого эффекта.
Фал зацепился за уцелевший эмиттер.
Надо пройти двадцать с лишним метров, вытянуть кота, потом помочь ему вернуться в шлюз — если он без сознания, проверить, закреплён ли кабель на той стороне, а если нет — закрепить.
Горчаков сглотнул.
Мир в оттенках чёрного кружился вокруг, насмехаясь. Двадцать метров? Балбес, это двадцать парсеков. Двадцать тысяч лет. Вся Вселенная. Ты никогда не дойдёшь…
— Командир, как вы себя чувствуете?
Горчаков вздрогнул и сфокусировал взгляд. Рядом, в одном из их корабельных скафандров, стоял… стоял Ян!
Голова соргосианина была вытянута вперёд куда сильнее, чем у людей, он буквально упирался носом в прозрачное забрало. Надеть шлем, наверное, представляло для него серьёзную проблему, не меньшую, чем всунуть копыта в ботинки.
Но он стоял рядом с Горчаковым и даже придерживал его за руку.
— Плохо, — признался Валентин. — Мне хочется убежать.
— Спускайтесь, — спокойно сказал Ян. — Я помогу Криди.
— Не хочу внутрь! — возмутился Горчаков. — Хочу в вечность. В ничто!
— Как угодно, — покладисто сказал Ян. — Но вам надо сказать об этом старпому. Правильно? Вы должны передать командование. А потом можно в вечность.
Ян был прав, и Горчаков вздохнул.
— Верно. Я на минутку.
Он занёс ногу над краем люка, шагнул в него, будто в колодезь, вектор гравитации сменился (кажется, и Ян пихнул его в спину). Голова на миг закружилась, мир внезапно обрёл краски, объём и реальность.
— Дрянь! — закричал Горчаков, отшатываясь от люка. — Какая там дрянь!
Руки задрожали, едва он вспомнил, как нащупывал нож.
Матиас и Соколовский, оба в скафандрах, разумеется, оттащили его вглубь шлюзовой. В дверь на миг заглянул Ян, сказал:
— Иду за Криди.
И исчез.
— Осторожнее, Ян! — крикнул Горчаков. — Эта дрянь затягивает тебя!
— Какая дрянь? — отозвался Ян.
— Ничто. Пустота. Червоточина. Это сводит с ума!
Матиас и Лев напряжённо смотрели на Валентина.
— Ну, я пока ничего… — ответил Ян. — Сообщу, как только что-то почувствую… слушайте, а ведь я стал первым жителем Соргоса, вышедшим в открытый космос!
«Это не космос, балбес!» — захотелось выкрикнуть Валентину.
Но он сдержался. Задышал медленнее и спокойнее, восстанавливая дыхание, воздух был перенасыщен кислородом.
— Уже не тянет спрыгнуть с корабля? — спросил Матиас.
— Никогда больше не выйду в червоточине, — выдохнул Валентин. Матиас неохотно отпустил его плечо. — И вам не позволю! Зачем вы послали туда парня?
— Потому что он не человек, — ответил Лев. — Я подумал, что эффекты червоточины разнятся для разных видов. Криди держался гораздо лучше вас, уж извините. Значит, Ян…
— Мог сразу слететь с катушек!
— Да, — признал доктор. — Или наоборот, воспринять мир за обшивкой совершенно спокойно.
— Вытащил Криди, — сообщил Ян. — Он что-то бормочет, но цепляется за меня. Несу его назад.
— Ты в порядке? — спросил Горчаков.
— Да, — кажется, Ян даже смутился от собственного ответа. — Жутковато немного, но интересно.
— Что с кабелем? — спросил Валентин.
— Криди его закрепил, прежде чем сорвался. Я подёргал, проверил. Он намертво приклеен к выводу сломанной антенны.
Им пришлось подождать ещё две минуты, прежде чем Ян спустил Криди в люк. Кот почти сразу начал дёргаться и ругаться, на своём языке, но с такой экспрессией, что стало ясно — он в порядке. Ян спустился следом, и Матиас немедленно закрыл люк.
— Тебе не хотелось спрыгнуть? — спросил Валентин.
— Нет, — просто ответил Ян. — Вот шлем бы снять, я натёр себе нос о стекло.
Шипел воздух, наполняя шлюз. Горчаков переключил связь на Марка и спросил:
— Почему ты меня не позвал? Не окликнул?
— Командир, прослушайте запись, — ответил искин. — Я на вас орал минуты три. Вы будто не слышали.
— Не слышал, — признался Горчаков.
Индикатор на стене загорелся зелёным, и он стал снимать шлем. Криди сидел на полу, тряс головой и временами что-то шипел вполголоса. Потом сказал:
— Извините. Обычно я не позволяю себе подобных выражений…
Лев с удовольствием развалился в кресле, глядя, как Горчаков достаёт из капитанского бара коньяк. Сказал:
— Даже не стану протестовать, Валентин.
— Я и не ждал… — Горчаков щедро налил коньяк в четыре бокала, сел напротив доктора. Вообще-то в малой кают-компании их было шестеро, но Ксения сразу же покачала головой и взяла стакан воды, а Уолр, поколебавшись, вообще отказался от напитков.
Матиас и Мэйли взяли свои бокалы без возражений.
Был, разумеется, и ещё один участник совещания — Марк.
— По русской традиции — не чокаясь, — сказал Валентин. — В память об Анне Мегер. Она была великолепным пилотом и хорошим человеком. Мы запомним её именно такой, а не тем, кем или чем она стала.
Все отпили по глотку.
Валентин помолчал несколько мгновений, потом продолжил:
— Давайте подытожим ситуацию. Мы потеряли двух членов экипажа. И если потеря Лючии болезненна для нас морально, то потеря Мегер оставила серьёзную брешь в экипаже.
— Но девочка жива, — сказала Мэйли.
— Да, но она больше не наша девочка и не член команды. Хорошо, что изначально не самый важный. Что будем делать с пилотом?
— Я готов взять на себя функции Мегер, — произнёс Марк.
— Спасибо, — кивнул Валентин. — Но ты же понимаешь, по какой причине на кораблях до сих пор есть пилот?
— Нестандартное интуитивное мышление, свойственное разумным биологическим видам, но недоступное обычным искинам, — ответил Марк. — Однако в своём нынешнем состоянии я необычен.
Валентин подумал о том, что стоило пригласить на совещание Тедди. Но жалко было дёргать мальчишку со всеми его травмами, физическими и душевными. Да и видеть выпивающих офицеров ему не следует. Он спросил:
— Какой у тебя цикл ядра, Марк?
— Плавающий.
Горчаков вопросительно поднял брови.
— От пятьдесят шестого до девяносто второго, — пояснил Марк.
— Как это возможно? — заинтересовался Матиас. — Твоя архитектура позволяла подняться максимум до семьдесят пятого цикла.
— Он хитрит, — сказала Ксения неохотно. — Не с нами, а с фундаментальными ограничениями своей конструкции. Это как русские горки — производительность ядра падает, потом поднимается, снова падает… В пике он на несколько секунд достигает девяносто второго цикла, потом на несколько секунд роняет до минимума.
— Ты не угробишь себя? — уточнил Горчаков.
— Нет, командир. Это интересное состояние, я сравнил бы его с человеческим сном и пробуждением. Работоспособность схемы я просчитал на пике своих способностей.
— Ага, — сказал Валентин. — И это позволит тебе заменить Мегер?
— Не знаю. Возможно. Моё сознание изменилось, мне кажется, я стал способен к интуитивным решениям. Но это несёт в себе и риск ошибиться.
Горчаков кивнул.
— Выхода у нас всё равно нет…
— Я могу пилотировать, — неожиданно призналась Мэйли. — Но я рядовой пилот.
Командир снова кивнул, подтверждая, что принял информацию к сведению.
— Что с остальными, доктор? — спросил он.
— Тедди и Алекс будут в норме к моменту выхода из червоточины, — ответил Лев. — Лючия… ну, в целом, тоже.
— Гюнтер?
— Он пришёл в сознание, лечим. Удалось добиться регенерации спинного мозга. Но, командир, это всё не так просто. В кресле он работать сможет. Наверное. Если придётся высаживаться на поверхность и ходить своими ногами — я разрешения не даю. У остальных мелочи, не стоящие внимания.
— Принято, — сказал Горчаков.
— Про червоточину бы рассказал… — негромко попросил Матиас.
Командир вздрогнул, взял бокал и глотнул ещё коньяка.
— Одним словом. Это жуть. Ксения, могут Ракс что-то пояснить? Что со мной происходило?
— Я уже не совсем Ракс… — Ксения покрутила в пальцах стакан с водой. — У вас были воспоминания?
— И они тоже! Мир казался иллюзорным, всё состояло из тьмы разных оттенков… и я будто мог оказаться в любом моменте своей жизни. Это был не сон, не воспоминание, что-то абсолютно реальное.
— Человеческое сознание непрерывно чистит себя, — ответила Ксения, не глядя на командира. — Люди забывают детали, оттенки ощущений, что-то домысливают. В отличие от искинов.
— Я могу стирать ненужные данные, — сообщил Марк.
— Но разве ты это делаешь? — резко возразила Ксения.
— Так, может, делал и забывал, — с достоинством ответил искин.
Даже Ксения невольно улыбнулась. Потом продолжила:
— Но мысль имеет более сложную природу, чем просто электрический заряд нейронов. В каком-то смысле любая мысль, любое ощущение хранятся в человеке. Потенциально. Пребывание в червоточине нарушает нормальный процесс мышления, разум словно размазывается по всему протяжению жизни. Это трудно выдержать.
Она подняла взгляд на командира и тихо добавила:
— Я бы сошла с ума мгновенно.
— Ага, — сказал Горчаков. — Ясно. То есть чем проще сознание… Мы не станем озвучивать эту версию.
— Тем более, это лишь версия, — кивнула Ксения.
— Хорошо, забудем про червоточину. — Горчаков передёрнул плечами и допил коньяк. — Что с генераторами?
— Электрический контакт есть, — сказал Марк. — С достаточно высокой вероятностью мы сумеем выйти невредимыми.
— Ауран не выходят на связь?
— Нет.
Горчаков вздохнул.
— Будем надеяться, что они живы. Теперь самое важное.
— Лючия, — кивнула Мэйли.
— Да. Все мы слышали её разговор с Тедди. Насколько вероятно, что она и впрямь была на Лисс, а её место на Земле занимал двойник? Уолр?
Очень тихо сидевший в своём кресле крот подпёр подбородок лапой.
— Хм… С одной стороны, в наш мир являлся искусственно сделанный для одной-единственной акции человеческий организм. То есть они это могут. Но с другой… забрать с Земли человеческую девочку… потом внедрить её обратно…
— Это предполагает высочайший уровень технологий, — сказала Ксения. — И более того, сложнейшее планирование будущего, глубочайшие знания цивилизаций Соглашения, ведение на нашей территории диверсионной и разведывательной работы. Ничего ранее не демонстрировало подобных знаний у Стирателей.
— А я бы добавил ещё вот что, — сказал Соколовский. — То, что Лючия рассказала Тедди, это… пуф! Оперетта! Буффонада! Детская сказка. Восхитительная и убедительная с точки зрения маленькой девочки — её забрали с Земли в какой-то райский мир, она узнала таинственную правду и теперь воюет на стороне добра.
— Тоже так считаю, — согласился Горчаков. — Часть памяти Лючии стёрта и замещена фальшивкой, что заставляет её действовать в интересах врага.
— То есть допросы бесполезны? — огорчилась Мэйли.
— Почему же? Любая легенда, любая ложь невольно отражают часть правды, — сказал Горчаков. — У нас есть несколько дней для того, чтобы общаться с Лючией и пытаться понять Стирателей.
— Этим и займёмся, — сказала Мейли и улыбнулась. — Что вы так на меня смотрите? Да, у меня есть опыт. Как и в пилотировании.