Глава 25

Леон не везет меня обратно в общагу. Вместо этого мы молча едем к его квартире в кампусе. Всю дорогу он не выпускает мою ладонь из своей. Но мы не разговариваем. Это молчание гуще и насыщенней любых слов. Воздух в салоне наэлектризован. На моих губах до сих пор горит след его поцелуя, а в памяти стоит его хриплый шепот, запрещающий уходить.

Мы поднимаемся на лифте. Дверь в его минималистичное жилище закрывается с тихим щелчком. Он не включает свет. Гостиную освещают только отблески уличных фонарей, падающие из окна.

Леон снимает куртку и проходит вперед, поворачиваясь ко мне. Он двигается плавно, но в его движения чувствуется та же напряженная энергия, что бьет и во мне.

Я скидываю кроссовки и прохожу следом, стараясь не думать о том, что будет дальше.

– Ты хочешь правил? – его голос низок и спокоен в полумраке. – Хорошо. Давай попробуем установить.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, пока спина не упирается в прохладную стену, потому что его глаза блестят каким-то безумным блеском. Но я не хочу бежать. Во мне бушует странное, порочное любопытство.

– Какие правила?

– Первое, – он останавливается в сантиметре от меня, его дыхание обжигает кожу. – Ты больше не пытаешься меня оттолкнуть.

Его рука поднимается, и подушечкой большого пальца он проводит по моей нижней губе, еще чувствительной от его поцелуя.

– Второе. Ты говоришь “нет”, только если действительно это имеешь в виду. Потому что я… не хочу ломать тебя. Но если это “да”… – его глаза вспыхивают в темноте, – то это навсегда. Без сомнений. Без отступления.

Леон наклоняется ближе, и его губы почти касаются моего уха.

– И третье. Ты никогда не заставляешь меня сомневаться в том, что я для тебя единственный. Как и ты, для меня.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Это не признание в любви. Это гораздо большее.

– А ты? – выдыхаю я. – Какие правила для тебя в нашей игре?

Его губы растягиваются в медленной, хищной улыбке.

– У меня только одно правило: быть рядом и никогда не выпускать тебя из-под контроля.

Я не знаю, как на это реагировать. Потому что хочу услышать другое. Жду тех самых слов, способных смыть все сомнения в его чувствах. Но прекрасно понимаю, что их не будет.

– И что теперь? – спрашиваю я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. – Мы будем вместе, как нормальная пара?

Он издает короткий, беззвучный смешок.

– Мы никогда не будем нормальными. Нормальность для нас с тобой – это тупик, – его рука опускается на мою талию, прижимая к стене. – Теперь мы играем без масок. Играем в правду.

– В чем ее суть? – я почти не дышу.

– В том, чтобы не лгать ни себе, ни друг другу.

Он наконец закрывает последнюю дистанцию между нами, и его губы касаются моих. На этот раз поцелуй совершенно другой. Не яростный, не поглощающий. Он медленный, исследующий, нежный и чувственный.

Я целую его в ответ, наслаждаясь ощущением его губ на моих, пьянея от его вкуса, и мои руки сами находят широкие плечи. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.

Мягкие губы медленно отрываются от моих, но он не отдаляется. Его дыхание, теплое и неровное, смешивается с моим. В полумраке я вижу, как глаза Леона изучают мое лицо, будто ищут следы сомнения или страха. Но во мне сейчас нет для них места. Есть только желание оказаться к нему еще ближе. Слиться воедино и перестать мучиться догадками.

– Тебе нужно согреться, – говорит он тихо, и это звучит так обыденно, так непривычно после всего, что было. – Пойдем в душ.

От его приглашения меня охватывает волнение.

Он отступает на шаг, освобождая меня из заточения между своим телом и стеной, и берет за руку. Длинные пальцы смыкаются вокруг моих, твердо и уверенно, не оставляя пространства для вопросов. Я следую за ним по темной гостиной, чувствуя под босыми ногами прохладный паркет.

Леон приводит меня в ванную и щелкает выключателем. Я зажмуриваюсь от яркого света. Когда открываю глаза, вижу наше отражение в огромном зеркале, и мне хочется поморщиться от того, как ужасно я выгляжу.

Растрепанная, с размазанной тушью и пылающей кожей. Тогда как он такой высокий, красивый и опасный. Он словно демон-искуситель во плоти. В безумных глазах которого все еще пляшут отсветы недавней ярости и чего-то более глубокого.

Но сам Леон не смотрит на наше отражение. Его взгляд прикован ко мне. Он проводит пальцем по моей щеке, очерчивая дорожки высохших слез.

– Тебе нужно смыть эту ночь, – говорит он, и его голос лишен привычной насмешки или властности. Я слышу в нем заботу.

Он поворачивается, чтобы уйти, оставляя меня одну, но я инстинктивно сжимаю его руку, не отпуская.

– А ты? – снова спрашиваю я, опасаясь, что мы опять заходим на второй круг.

Он оборачивается, один уголок его губ чуть приподнимается.

– Я буду ждать, Флора. Пока… тебе нужно время.

Демидов выходит, прикрывая за собой дверь. Я остаюсь одна в ослепительно-белой, стерильной ванной. Слышу, как он передвигается в гостиной, включает тихую музыку, и только тогда поворачиваюсь к зеркалу.

Снова смотрю на девушку с широко распахнутыми глазами в отражении и не нахожу в этой незнакомке и следа той испуганной девчонки, которую я видела каждый день, с тех пор как он вернулся.

Теперь осталась… только новая я. Та, что способна кричать ему в лицо и требовать, чтобы с моими чувствами считались. Та, что способна ответить на его ярость своей собственной. Сможем ли мы существовать вместе, пока не ясно. Но одно я знаю наверняка: я очень сильно хочу, чтобы все получилось.

Я раздеваюсь и захожу под горячие струи воды. Вода обжигает, согревая кожу. Но даже горячие струи не могут смыть ощущение его рук на моей коже, его губ на моих.

Когда я выхожу, завернувшись в его большое черное полотенце, Леон сидит на диване в гостиной. В руках у него планшет, но он сразу же поднимает взгляд на меня. На столе перед ним стоят две чашки чая и две порции лапши вок, которую, похоже, привезли только что.

– Садись, – говорит он, не двигаясь с места.

Я медленно подхожу и опускаюсь на противоположный конец дивана, подтягивая под себя ноги. Полотенце надежно закреплено, но я чувствую себя уязвимой.

– Маргарита Изосимова, – вдруг говорю я его же собственным, ровным тоном, лишенным эмоций.

Он откладывает планшет.

– Что с ней?

– Ты спал с ней? – да, этот вопрос не дает мне покоя. Потому что это… Больно? Грязно? Недопустимо?

Он смотрит на меня несколько секунд, его лицо ничего не выражает.

– Нет.

– Почему? – со стороны казалось, будто они слишком близки.

– Потому что она не ты.

От этих слов у меня замирает сердце. В них нет романтики, но они вызывают у меня всплеск неконтролируемой радости.

– А с той девушкой с вечеринки? Рыжей?

– Она лишь средство вывести тебя из себя.

– А до этого? За все эти годы?

– Были разные. Я не монах, – усмехается. – К тому же я боялся коснуться тебя в реальности. Но даже находясь с другой, я не переставал думать о тебе.

Я замолкаю, переваривая это. Его одержимость мной не метафора. Это клинический факт. Он не просто хотел меня запугать или подчинить. Он… ждал. Все эти годы. И теперь, когда я здесь, другие женщины просто перестали для него существовать.

– Это больно, – вдруг говорю я, глядя на него.

– Что?

– Быть чьей-то навязчивой идеей.

Он медленно встает, подходит ко мне и садится на корточки перед диваном, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, изучая меня тяжелым и пронзительным взглядом.

– А как думаешь, каково это – быть постоянно больным? – говорит тихо. – Каково это – десять лет видеть одно и то же лицо в своих мыслях, в своих снах? Каково это – пытаться стереть его алкоголем, чужими телами, адреналином и понимать, что ничего не работает? Ты спрашиваешь, больно ли тебе? Добро пожаловать в мой ад, Флора. Мне было здесь очень одиноко, – он поднимается и поворачивается ко мне спиной.

Я встаю с дивана, придерживая полотенце на груди, и подхожу к нему сзади, останавливаясь так близко, что чувствую тепло его тела.

– И что? – спрашиваю я тихо. – Это оправдание? Ты десять лет мучил меня, потому что тебе было одиноко?

Он резко оборачивается, впиваясь взглядом в мое лицо.

– Я не оправдываюсь, скорее признаюсь, – его слова сквозят горечью.

– А ты думал, каково той девочке, которая боялась заснуть, потому что ты пугал ее до икоты и отнимал все, что было дорого? – мой голос крепнет, потому что внутри вскипает старая, отравленная злобой боль. Его “одиночество” – слабая плата за то, что он делал со мной.

– Я привлекал твое внимание! Твой страх был единственным, что заставляло тебя смотреть на меня иначе. Ты видела меня так, как никто другой! Без жалости, без этой дурацкой снисходительности, которую я замечал в глазах всех вокруг! Ты ненавидела меня искренне, от души! И в этой ненависти было больше правды, чем во всей любви этого мира!

Его руки хватают меня за плечи, впиваясь пальцами в кожу. Мне больно. Но я не отвожу взгляда.

– А теперь? – я бросаю вопрос ему в лицо. – Что теперь? Я перестала тебя ненавидеть? Я здесь, в твоей квартире, почти голая. Что ты чувствуешь теперь, Леон? Смотришь в мое лицо и не видишь страха. Что осталось? Пустота?

Его лицо искажается, а в глазах мелькает что-то дикое, почти паническое.

– Нет! – звучит рык раненого зверя. – Осталась ты! Настоящая! Без масок! Та, которая перестала быть жертвой, и, несмотря на страх, теперь ты можешь прийти ко мне ночью и предложить сделку! Я десять лет гнался за призраком собственной ненависти, потому что не мог догнать тебя настоящую. А догнав, боюсь разочаровать.

Леон замолкает, тяжело дыша. Его хватка ослабевает. Он смотрит на меня, и впервые за все время я вижу в его глазах не расчет, холод или одержимость. Я вижу растерянность и страх.

– Я не знаю, что с этим делать, – он произносит тихо, и это признание выворачивает мою душу наизнанку.

Я поднимаю руку и касаюсь его щеки. Он замирает, будто от удара током.

– Ничего, – шепчу я. – Ничего не делай. Просто перестань бежать.

Я тяну его за собой, обратно к дивану. Он идет, послушный, сломленный собственными демонами. Мы садимся. Он кладет голову мне на колени, закрывает глаза. Его тело, всегда такое напряженное и готовое к атаке, наконец расслабляется. Я медленно провожу пальцами по его волосам, ощущая долгожданное спокойствие.

Больше нет охоты. Нет игры. Нет охотника и добычи. Есть только тишина и два сломленных существа, нашедших друг в друге покой. Пусть не стандартный, а жестокий, уродливый, но единственно возможный для них способ быть вместе.

Леон не извиняется передо мной, а я не признаюсь в том, что уже не смогу без него жить.

Но когда Леон обнимает меня, вжимаясь лицом в мои бедра, этого оказывается достаточно.