Глава 27

Спустя месяц

Мы лежим в постели Леона, и его пальцы медленно перебирают пряди моих волос. После той ночи на смотровой площадке многое изменилось.

Игра исчезла из нашей жизни. Появилась… хрупкая, колкая близость. Он больше не охотится на меня, не запугивает. Теперь он изучает каждую мою реакцию, каждое слово. А я изучаю его в ответ. И это самое захватывающее из того, что происходило со мной.

Я запоминаю то, что его может разозлить, обрадовать, и ловлю редкие моменты его странного, почти болезненного спокойствия.

Но еще охотнее мы изучаем то, как доставить друг другу удовольствие. Мы не вылезаем из постели, делая перерывы лишь на пары и какие-то дела Леона, которыми он со мной не делится.

Это меня слегка настораживает, потому что у меня нет от него секретов, и мне очень хочется, чтобы и он был так же открыт со мной.

Но стоит мне начать задавать ему вопросы о том, чем он занимается, как он переводит мое внимание на плотские наслаждения, выбивая из меня стоны и показывая мне новые грани удовольствия.

С ним я не только познаю сексуальный мир – мне кажется, он превращает меня в озабоченную маньячку. Потому что теперь я не вижу ничего дурного в том, чтобы заняться сексом у него в машине посреди дня или позволить затащить меня в раздевалку после физкультуры в университете, в порыве доказать, что я принадлежу ему.

Наше безумие обоюдно. И теперь я не понимаю, как могла даже предположить, будто он меня не хочет. Потому что сейчас кажется, что он повернут на мне и не видит никого вокруг.

О нас шепчутся, мне завидуют. Но Леон быстро дает понять всем окружающим, что я его девушка и в других он не заинтересован, жестко отшивая любую, решившую, что может на что-то рассчитывать.

Мы вместе уже практически месяц. И я почти не появляюсь в общаге, ночуя с Леоном. В его квартиру переехала большая часть моих вещей. Но Демидова это, кажется, нисколько не смущает. Скорее, наоборот, помогает ему еще больше раскрепоститься рядом со мной. Будто каждая моя новая пара обуви, получившая свое место на полке, или флакончик духов дают ему гарантию того, что я буду с ним всегда.

Но сегодня он особенно задумчив и как-то слишком напряжен. Меня пугает его состояние, настораживает. Кажется, будто происходит что-то плохое, а я даже этого не знаю.

– Что-то не так? – спрашиваю я тихо, рисуя узоры на его груди.

Он замирает, будто только сейчас вспоминая, где находится, и осторожно убирает руку из-под моей головы.

Леон садится на край кровати, отыскивая на полу боксеры и натягивая их, а затем поворачивается ко мне.

Сердце тревожно трепещет в груди от гнетущего ощущения тревоги. В голове будто загорается сигнальный маячок, когда глаза Леона фокусируются на мне и в них вспыхивает что-то тяжелое, невыносимое.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – произносит он хрипло. – Но ты должна выслушать меня, не поддаваясь эмоциями. Ни в коем случае тебе не следует убегать. Ты обещаешь?

По позвоночнику прокатывается ледяная волна. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

– Отец, – он произносит это слово с таким презрением, что воздух потрескивает от исходящего от Демидова негатива. – Он заключил сделку. Слияние компаний. Залогом является… мое согласие на женитьбу.

Кажется, что опора ускользает из-под меня.

– На дочери его партнера… – продолжает Леон, вонзая в меня невидимый клинок.

Картинка вокруг превращается в размытое пятно. Звон в ушах заглушает все звуки.

– Что? – это все, что я могу выдавить из себя.

– Я не хочу этого, Флора. Никогда не хотел. Но если я откажусь… – он проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне становится физически больно. – Он уничтожит не только меня. Он так же легко разрушит репутацию твоей семьи, не посмотрев, что они родственники его жены. Их карьера… все, что они строили десятилетиями, будет уничтожена. Потому что… ты знала, что галерея твоей мамы принадлежит ему?

– Это шутка такая? – смотрю на него в шоке. – Но почему?

– Он строит из себя благодетеля, чтобы иметь контроль над другими. Так же и с твоим отцом. Сейчас он востребован и пишет музыку для самых лучших проектов, но стоит мне ослушаться, как про композитора Цветаева все забудут.

Я вскакиваю с кровати, дрожа всем телом. Предательство жжет изнутри.

– Давно? – замираю на противоположной стороне от него.

– Что давно? – смотрит пристально. – Давно ты помолвлен? И когда ты планировал мне об этом сообщить? На свадьбе?

– Нет! – он встает и обходит кровать, чтобы оказаться передо мной. Его лицо искажено отчаянием. – Я разорву эту помолвку. Я найду способ. Дай мне время. Я обещаю тебе. Эта помолвка ничего не значит, всего лишь формальность. Ты… – он хватает мои руки, прижимает их к своей груди, где бешено бьется сердце. – Ты – единственное, что имеет значение для меня. Поверь мне. Просто верь!

Я смотрю в его глаза. В эти синие бездны, где тонет ложь, перемешанная с правдой, и вижу там боль. Кажется, он действительно верит в то, что говорит.

– Докажи, – шепчу я, и слезы наконец катятся по моим щекам. – Докажи, что я не просто твоя тайная любовница. Докажи, что это не очередная игра.

Он не отвечает словами. Вместо этого притягивает к себе и целует меня так, что у меня не остается сомнений в его чувствах.

Это поцелуй-клятва. Отчаянный, полный боли и какой-то дикой надежды. Он подталкивает меня к кровати, и мы падаем на постель, где научились разговаривать без слов и где достигли максимального понимания.

Но в этот раз в том, как он любит меня, чувствуется надрыв и отчаяние.Каждое прикосновение – это просьба. Каждый вздох – обещание. Когда мы оба достигаем оргазма, в его глазах нет триумфа. Только обреченность и та самая одержимость, что стала для нас единственным спасением.

– Я обещаю, что найду способ. Мне нужна только ты. Ты и никто другой.

А я хочу верить. Как же я хочу ему верить.