Глава 16

Руслан

Мы медленно и бесцельно бредем по бульвару. Вечера становятся все холоднее, так что я чувствую, как стынут маленькие пальчики Дани в моей руке. Наверное, стоило предложить ей хотя бы кофе где-нибудь попить, а не просто таскаться по улице. И, как ни странно, у меня даже есть на это деньги. Дядя платит мне за работу в кофейне не охренеть какие гонорары, но хотя бы что-то. А когда я перестал бесцельно спускать бабло на алкоголь и другие способы убиться, даже что-то начал откладывать. Случилось это не так давно, но на кофе мне бы хватило, конечно.

Скашиваю взгляд на задумчивую Чернышевскую. Как об этом спрашивают? Был ли я вообще когда-нибудь с девушкой в кафе?

От этих размышлений сам себе кажусь убогим и жалким.

– Расскажи что-нибудь о себе? – вдруг просит Даня.

– Зачем?

Она пожимает плечами:

– Мне интересно.

– В моей жизни не было ничего интересного, птичка.

– Рус. – Чернышевская сжимает свои холодные пальчики на моей ладони. – Я ничего о тебе не знаю. Так наши от… эм-м-м, наше общение не ждет ничего хорошего. Дай мне хоть что-нибудь. Откуда ты?

Со вздохом называю свой родной город и не встречаю и тени узнавания в ее глазах. Конечно, она о нем не слышала. Я бы и сам предпочел о нем не знать.

Почему-то начинаю раздражаться:

– Не знаю, что еще тебе рассказать. Отца не знаю, воспитывал отчим. Ну, как воспитывал, скорее присутствовал. Мама была… Они оба погибли, и Коля меня забрал. Вот и вся история.

– Вряд ли это прямо вся история. Но если ты так реагируешь, то лезть я, конечно, не буду.

Дания напускает на себя обиженный и высокомерный вид, чем злит меня еще сильнее.

Не справившись с агрессией, спрашиваю слишком жестко:

– Хочешь зайти куда-нибудь? Холодно.

Это вообще не выглядит как предложение, на которое хочется согласиться, даже я это понимаю. Вот и Чернышевская говорит с сомнением в голосе:

– Мы договаривались просто погулять.

– И что? Стесняешься со мной где-то появляться?

– Рус… – Даня оглядывается и тянет меня в сторону какой-то скамейки. – Иди сюда.

Нехотя подчиняюсь и позволяю ей усадить себя на лавочку. Сама она встает напротив, между моих разведенных коленей, и принимается ласково гладить меня по голове. Иногда бережно касается лица, иногда спускается на шею. И если сначала я не понимаю, что она делает, то спустя всего минуту уже готов урчать от удовольствия. Утыкаюсь лбом ей в живот и чувствую, как Чернышевская ведет кончиками пальцев от затылка дальше к шее, заползает под ворот куртки, и мне хочется застонать в голос. Как же, блин, приятно!

Она гладит, где-то надавливает, где-то нежничает, и каждым движением как будто приручает. У меня все мышцы от ее прикосновений превращаются в теплую бесполезную субстанцию.

Может, нам вообще не следует разговаривать? Без слов у нас как-то лучше получается…

И она произносит, словно убаюкивает:

– Я знаю, что тебе неприятно говорить о себе, Руслан. Больно, наверное. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Я просто хочу быть чуть ближе, поэтому спрашиваю.

Молчу, почти готовый сдаться. А Дания докидывает, особенно ласково ведя пальцами по моей шее:

– У тебя нежная кожа. Не ругайся, это не оскорбление… Просто не думала, что мой волчонок такой мягкий.

Губы растягивает шальная улыбка, а в груди тугие воронки закручиваются. Если бы были силы, проклинал бы себя за слабость и за то, как растаял просто оттого, что девочка меня погладила. Даже, блин, не ниже плеч. Нормально?

И я говорю:

– Если я расскажу о себе… тогда и ты должна будешь.

На мгновение руки Дани замирают. Я и сам чуть напрягаюсь, но уже в следующую секунду она продолжает меня нежить.

Потом говорит:

– Справедливо.

– Волчонок? – уточняю запоздало со смешком.

– Да, я… – По голосу слышу, что Чернышевская смущена. – Иногда так называю тебя в своей голове. Не обижайся.

– От тебя звучит даже мило.

Даня молчит, массирует мою шею, потом снова юркает рукой под ворот куртки, аккуратно обводит позвонки. Я прикрываю глаза и в этой уютной темноте начинаю говорить:

– Ладно, птичка, вот тебе вся история. Родители бухали и никогда за мной не следили. Мне иногда пожрать было нечего, соседи кормили. Тетя Наташа с нашего этажа всегда говорила, что они допьются, так и вышло. Отчим вгретый сел за руль и попал в аварию. Сам умер и двоих с собой утащил, паскуда.

Дания останавливается и убирает руки, а я открываю глаза и сажусь нормально, опираясь на спинку. Смотрю на птичку, которая все еще стоит между моих коленей.

Спрашиваю:

– Надо продолжать?

– Только если ты хочешь.

– Мать отчима очень любила. Больше, чем алкоголь или… меня. Больная какая-то привязанность была. Она сначала в синюю яму провалилась, а потом повесилась. Недели через три или вроде того. Я пришел домой, а она на крюке от люстры висит.

Слежу за тем, как глаза Дани стекленеют. В конце концов, я никогда не узнаю, сможет ли она вывезти весь мой багаж, если не проверю. Так что я цинично добавляю:

– Там еще такой протокол лютый. Должна приехать скорая и зафиксировать смерть, выписать справку, а потом вызвать специальную службу и участкового. Только вот висельников им нельзя снимать.

Вижу, как грудная клетка Чернышевской несколько раз дергается, когда она рвано вдыхает. Она смотрит на меня и спрашивает:

– Как?..

– Ну как-то так. Мертвые висят, пока живые свои бумажки оформляют. Мало ли, может, она не сама, так что надо полицию ждать.

– И ты все это время?..

– Да, – киваю, – ну там на неотложке парень был молодой, фельдшер. Он меня к соседке отвел. Так что как снимали, это я уже не видел.

Даня, кажется, шокирована. Вообще я эту историю не то чтобы скрываю, с Олегом мы вообще любим поржать над своим неблагополучным детством, соревнуясь в черном юморе. Но своим рассказывать всегда проще. С начитанными куколками я еще своей чернью не делился.

Но Чернышевская меня удивляет. Она садится мне на бедро и, обхватив за шею, крепко обнимает. Прижимается губами к виску и затем горячо и сбивчиво произносит:

– Мне очень жаль, Рус! Ты ничем этого не заслужил. Ужасно, что тебе пришлось пережить такое!

Она жалеет меня, но жалким я себя не чувствую. И это кажется мне странным.

***

Так сидим какое-то время. Я молчу, Даня прижимается ко мне, целует мое лицо, иногда бормочет какие-то слова поддержки. Честно говоря, не вслушиваюсь, мне важен не набор звуков, потому что я сполна беру то, что она дает мне на уровне эмоций и ощущений. В какой-то момент мне даже становится стыдно за то, как жадно я пью каждую ее ласку. Никто раньше не давал мне так много, и я не могу остановиться.

Во всякую хрень типа энергии или каких-то высоких вибраций я не верю. Но сейчас мне кажется, что птичка – это блок питания, к которому я беззастенчиво подрубаюсь.

Прикрыв глаза, чувствую очередной поцелуй в скулу. Она еще ни разу не коснулась моих губ, но зацеловала все лицо. В этом столько щемящей нежности, что мне становится больно. Почему Даня столько отдает? Разве я это чем-то заслужил? Разве мне позволено натолкать полные карманы ее теплоты?

Поднимаю веки и говорю:

– Спасибо, птичка.

Она вздрагивает, отстраняется, чтобы обхватить мое лицо ладошками. Говорит строго:

– Не за что, Руслан. Совершенно не за что.

Я беру одну ее руку и разглядываю кольца на пальцах. Выглядят не супер дорого, но очень сочетаются между собой. Если у Чернышевской такой хороший вкус в одежде и бижутерии, может, и на парней это тоже распространяется?

Произношу со смешком:

– Ты слишком серьезно относишься к словам, Дань.

– А ты их недооцениваешь.

– Тогда придется встретиться где-то посередине.

Она улыбается:

– И это будет неплохой результат.

– Расскажешь о себе? – спрашиваю, перебирая ее пальцы.

Честно говоря, нога, на которой сидит Чернышевская, адски затекла, я ее почти не чувствую, но я ни за что не попрошу ее встать.

Дания вздыхает:

– Давай по одной семейной драме за раз? Я просто… – Она как-то тяжело втягивает в себя воздух, – Я сейчас не смогу, просто не смогу, Рус…

– Ты чего? – удивляюсь искренне.

– Мне так больно за тебя. Мне не может быть больно еще и за себя.

Обхватываю Даню руками и прижимаю к себе так сильно, что это совсем не похоже на объятие. Разве что какое-то медвежье. Может быть, я ее и не напугал. И пока еще не сломал. Но ей уже больно, а так точно не должно быть.

– Извини, я не хотел.

– Заткнись, будь добр, – ворчит она и, вдруг спохватившись, вскакивает, – Боже, я тебе, наверное, ногу отсидела!

Я смеюсь и начинаю пальцами разминать мышцы. Говорю:

– Не парься. Это самые приятные неприятные ощущения в моей жизни.

– Ой, еще скажи, что у тебя никто на коленях никогда не сидел.

– Воу. – Хмыкаю и все же морщусь от того, что в бедро будто впиваются тысячи мелких иголочек. – Никак не привыкну, что в любой рандомный момент мне может прилететь за воображаемых телок.

Даня старается сдержать улыбку, но у нее не выходит. Упирается кулаками в бока и сообщает притворно ворчливо:

– Не надо делать из меня ревнивую истеричку!

Смеюсь. Развожу руками:

– Боюсь, с этим ты успешно справляешься сама.

Тут же получаю удар в плечо и гневный взгляд. Выговаривает мне:

– Капралов, ты – мужлан! Но ничего, я тебя перевоспитаю.

– Чего?

– Того, – передразнивает, – поясню тебе за жизнь. Что непонятного?

Я уже откровенно ржу. Вдруг понимаю, что ее чувство юмора мне заходит.

– Родная, – говорю, когда первая волна веселья сходит, – ты словарь гопников читала вместо своих книжек?

– А что? Взяла какую-то устаревшую версию? – она хихикает звонко.

Кажется, мы впервые смеемся над чем-то вдвоем, и атмосфера между нами определенно становится теплее.

Подавшись вперед, хватаю Даню за запястье и дергаю на себя. Она врезается мне в грудь, наши носы соприкасаются, а улыбки убегают с лиц так быстро, как будто у них в подворотне спросили, есть ли позвонить.

– Я хочу тебя поцеловать, – произношу хрипло.

– Каждый раз будешь оповещать?

– А не нужно?

– Уже не нужно, – произносит Чернышевская и сама тянется к моим губам.

Тут же делаю ответное движение, чтобы перехватить поцелуй на полпути. Заряженный энергией под завязку, целую, кажется, слишком увлеченно и жестко. Но и Чернышевская в ответ кусается. Все в кашу: губы, языки, а главное – мои мозги.

Вслепую снова сажаю ее на свои колени. Руки трясутся, когда лезу под ее куртку и приподнимаю край свитшота. Касаюсь голой кожи с таким наслаждением, которое меня самого поражает.

– Боже, – шепчет Даня в перерывах между поцелуями, – Рус… Руслан…

– Птичка, – выдаю тяжело, сжимая ее талию.

Такая нежная, такая отзывчивая. Я с ума схожу! Все тело горит, я себя почти не контролирую, мне так сильно хочется, чтобы она была моей.

– Рус, – снова бормочет Даня и наконец отстраняется.

Тяжело дышит, упираясь мне в грудь ладонями. Впиваюсь взглядом ей в лицо. Я же ее не заставлял? Не обидел? Черт, наверняка это все было слишком для нее!

– Прости, – с усилием проталкиваю через деревянное горло.

– Нет, я… Капралов, все хорошо.

– Что тогда? – интересуюсь грубовато.

– Не забыл, что мы на улице? – хмыкает отстраненно, мельком оглядываясь. – Я еще не достигла такого уровня свободы.

– Прости, – повторяю с сожалением, – не хотел тебя обидеть.

– Ты дурак? Я не обижена. А смущена.

Даня вскакивает на ноги, а я, поморщившись, сажусь ровнее. В мозгах туман, в груди пожар, на языке – сплошные клише и вкус Дани.

Она поправляет свитшот и застегивает куртку на молнию. Говорит весело:

– Так вернее, да?

– Придется повесить замок, – бормочу, растирая шею ладонью.

– Амбарный?

– Кодовый.

Чернышевская смеется и меняет тему:

– Ты куда-то предлагал зайти?

Запомнила же… У меня в голове до сих пор шумит, я этот вопрос задавал, кажется, лет триста назад.

Сунув руки в карманы, поднимаюсь:

– Да, можем пойти размотать бариста в какой-нибудь кофейне. Если у тебя еще есть время.

– Как скажете, Капрал!

Она прикладывает прямую ладонь ко лбу и резко отводит руку в сторону.

Мои губы растягивает нахальная улыбка, но я молчу. Просто смотрю на нее и стараюсь держать рот на замке.

– Что такое? Шутка не зашла?

Я мотаю головой, а потом, качнувшись с пятки на носок, все-таки интересуюсь:

– Отдаешь мне честь, Чернышевская?

Секунду она пялится в ответ, не догоняя, а потом вдруг мгновенно розовеет, ровняясь цветом со своим свитшотом, который от меня спрятала.

– Ну ты и придурок!

– Да я шучу, Дань, – говорю примирительно, – кстати, капралы – это кто-то из низших, ты знала?

– Не удивлена! – фыркает насмешливо.

– Пойдем кофе пить. Если ты еще не передумала со мной общаться.

Дания нарочно смотрит в сторону, но позволяет взять себя за руку.

– Не передумала, – отвечает тихо.

Наверное, мы все-таки можем попробовать. В конце концов, ну почему нет?