Глава 17

Дания

– А это зачем? – спрашиваю, вертя в руках какой-то инструмент.

– А ну дай сюда! – дядя Миша забирает у меня странное приспособление, кидает в ящик стола и бурчит: – Вот любопытная девчонка, лазит и лазит…

Смеюсь. Знаю, что он не злится, уже привыкла к постоянному ворчанию.

Я сижу по-турецки прямо на парте в кабинете трудовика, пока он зачитывает мне свои любимые моменты из «Мастера и Маргариты». Периодически нашаривает в ящике свою любимую фляжку, но, опомнившись, кидает ее обратно.

У нас с дядей Мишей своеобразный книжный клуб. Или клуб неудачников. Или это одно и то же?

Несмотря на то, что он пьет и ведет никому не нужный предмет, наш трудовик очень любит читать. Ему нравится все: классика, фэнтези, детективы, даже некоторые любовные романы.

Развожу руками и сообщаю:

– Да я не шалю, никого не трогаю, починяю примус.

– Ты посмотри какая, – дядя Миша пытается ругаться, но интонации голоса очень тепло звучат, – ну, умаслила! Знаешь хоть, что такое примус?

– Погуглила, пока читала книгу.

Он слюнявит палец и перелистывает страницу, ведет по строкам. Говорит:

– Это хорошо. Молодые все любознательные, это потом становится безразлично… Что там твой богатырь, скоро?

Фыркаю. Богатырь. Догадаетесь, откуда прозвище? Конечно, трудовик не придумал ничего лучше, как бесконечно припоминать мне пушкинского Руслана.

Пожимаю плечами и отвечаю якобы беспечно:

– Не знаю. Как закончит, придет. Ты не торопишься?

– Не, у меня вон еще сколько страниц с уголками. Давай я тебе свое любимое место почитаю?

– Давай, – подпираю подбородок ладонью и слушаю.

Читает он хорошо. У дяди Миши приятный тембр голоса, и он круто расставляет акценты и паузы. Мог бы быть диктором или радиоведущим, или записывать аудиокниги. Жалко, что сидит здесь… Правда жалко, мне кажется, он хороший человек.

Но я рада, что у нас сложились такие странные дружеские взаимоотношения. Без его поддержки в этой школе я бы просто сломалась.

Слушаю ровное повествование своего товарища по книжному клубу, но расслабиться и вникнуть до конца не получается. Капралов ушел к школьному психологу и сидит там уже проклятых сорок минут. Ему нужна характеристика для центра и органов опеки, но разве это так долго сделать?

Раздраженно выдыхаю и стараюсь сконцентрироваться на цитате из романа, но мозг просто плавится. Я бесконечно кручу в голове то, какая красивая девушка работает у нас психологом и то, как Руслан однажды пошутил, что любит молоденьких учителей.

Все внутренности неприятно стягивает. Знаю, что это глупо. Головой понимаю, но за ребрами разливается бескрайняя тревога.

Когда в очередной раз стараюсь выкинуть идиотские мысли из головы и сосредоточиться на голосе дяди Миши, дверь кабинета, наконец, открывается. Оборачиваюсь порывисто и быстро.

– Рус! – выдыхаю, не сдержавшись.

Соскакиваю с парты и иду к нему, чтобы прижаться щекой к груди под простой черной футболкой. Он обнимает меня и уточняет:

– Все хорошо?

– Конечно.

Вот теперь все хорошо. Когда можно затянуться твоим запахом, когда жар твоего тела я ощущаю даже через одежду, когда сердце одурелой птицей мечется по моей грудной клетке от радости.

Всего этого я, конечно, не говорю.

Смотрю на его губы. Не хочу, но анализирую: он никого не целовал сейчас, я знаю, как они выглядят после поцелуев.

– Да-а-а, – тянет трудовик, – Аннушка уже разлила масло.

– Чего? – переспрашивает Капралов почти агрессивно.

Я отмахиваюсь:

– Это из книги. Пока, дядь Миш.

– Рюкзак не забудь, – ворчит он.

– На следующей неделе приду, дочитаешь.

– Да я не заставляю, Данька. Смотри, чтоб богатырь не злился.

– Он не злится, – отмахиваюсь и выталкиваю Капрала за дверь.

Я понимаю, что дружба между трудовиком и школьницей может выглядеть сомнительной, тем более для Руслана. Да и не дружба это. Не знаю, просто у нас получалось помогать друг другу. Я отсиживалась в этом кабинете все перемены, а дядя Миша как будто впервые чувствовал себя нужным. К тому же не пил, когда я к нему приходила.

Уже на улице интересуюсь натянуто:

– Как прошло?

– Нормально.

– О, как информативно, Капралов!

Он кидает на меня быстрый взгляд, пожимая плечами:

– Да я не знаю, что тебе рассказать. Наталья сказала, что характеристику даст.

– Наталья? – уточняю, стараясь не беситься. – Даже не Антоновна, просто Наталья?

– Ну да.

Рус берет меня за руку, но моя тревога, кажется, выходит из берегов. Поэтому спрашиваю неправдоподобно сахарным тоном:

– Понравилось?

Руслан хмурится и уточняет:

– Что не так?

– Ничего.

– Даня?

– Что? Просто интересуюсь, понравилась ли тебе психолог, что такого?

– Дань, ты кукухой трехнутая?

Вскидываю на него болезненный взгляд. Меня так сильно кусает совершенно неуместная тупая ревность, что даже за речь ему предъявлять не хочется.

Сообщаю так ровно, как будто вопрос и правда нуждался в ответе:

– Нет.

– Ты ревнуешь меня к школьному психологу? Серьезно?

Когда Руслан произносит это вслух, сама понимаю, насколько по-идиотски звучит моя тревога. Поэтому тут же чувствую, как теплеют щеки, и отворачиваюсь. Бред. Это все такой бред, что мне хочется испариться.

– Нет, – выдавливаю из себя фальшиво.

Руслан издает сиплый смешок и останавливается. Мягко тянет меня за руку.

Зовет:

– Дань.

– М?

– Птичка, что происходит?

Если бы я знала! Смотрю в его темные глаза, быстро очерчиваю взглядом черные брови, прямой нос, губы.

– Не знаю, – отвечаю честно, – просто помню, как ты говорил, что любишь молоденьких учителей. Тебя долго не было, меня напрягло.

Капралов молчит. Выглядит удивленным, но, вроде бы, не раздраженным, что странно. Потому что очевидно, что я устраиваю скандал на ровном месте. Он же пацан с тремя полосками на куртке, разве не должен заявить, что я делаю ему мозг?

Не выдержав его молчания, раздраженно восклицаю:

– Ладно! Я знаю, что это глупо, доволен?! Я – ревнивая истеричка, вот так!

Руслан вдруг говорит:

– Иди сюда.

И за руку ведет меня к ближайшей скамейке. Кажется, не так давно я делала для него то же самое, он специально зеркалит?

Мы садимся, и Капралов, повернувшись ко мне вполоборота, заставляет откинуться ему на грудь спиной. Крепко обнимает меня поперек тела и просит:

– Дань, расскажи про отца.

Я дергаюсь, но он держит. Рус уже пытался начинать эту тему, но я все время съезжала. Мои собственные проблемы на фоне его жизни действительно выглядят незначительными.

Он говорит:

– Я уже понял, кому надо спасибо сказать за то, что ты с катушек слетаешь, если рядом со мной хоть кто-то с сиськами появляется.

– Боже, – бормочу, – ну что за речь!

Руслан глубоко вдыхает, уткнувшись носом мне в затылок. Потом склоняет голову и ведет губами по краю ушной раковины и очень нежно касается шеи. Меня разрывает на сто тысяч крохотных птичек, которые взмывают в серое небо.

Мы не так давно вместе, то есть… по-настоящему вместе. И то это я придумала. На самом деле напрямую о том, что между нами, мы еще не говорили.

В любом случае каждое прикосновение Капрала ко мне вызывает удивительные эмоции.

– Значит, ревнуешь? – спрашивает он тихо.

А следом оставляет еще один поцелуй на моей шее.

– Да…

– Почему?

– Ты… – стараюсь сосредоточиться, но Капралов прижимается губами к нежной коже за ухом. – Рус, хватит.

– Тебе же нравится?

Я злюсь. На себя и на него заодно. Говорю:

– Это все так не решается.

Он смеется, обнимая меня крепче:

– Круто, что ты это понимаешь. Может, тогда поговорим? Мне было сложно, но я тебе все рассказал. Разве у нас не бартер?

– Я не знаю, что у нас, – огрызаюсь.

Он меня бросит. Я бы сама себя бросила, если бы могла. Мне иногда совершенно не под силу удержать эмоции под контролем.

– Давай, родная, – просит он мягко, и от этого ласкового обращения мурашки летят по коже, – заставь себя говорить. Я ведь не могу.

Ставлю ноги на скамейку и, подтянув колени к себе, стараюсь вжаться в грудь Капралова сильнее. Мне как будто хочется стать меньше.

Обкусываю нижнюю губу, думая о боли. О том, что контролирую ее, и мне становится спокойнее. Стоит надавить зубами сильнее, и она становится более ощутимой. Если отпущу – пропадет. Я решаю.

Говорю со вздохом:

– Со мной не происходило ничего по-настоящему ужасного. Я думаю, что больнее было моей маме, чем мне. Папа был… не знаю, нормальным. Немного пил, немного играл… в смысле, ставки делал. Иногда терял берега. Но больше изменял. Я помню, как они бесконечно ругались с мамой. Он часто не приходил ночевать, мог уйти на несколько дней. Мама, вроде бы, старалась орать на него за закрытыми дверьми, – усмехаюсь невесело, – но я все равно слышала, как она припоминает ему всех его женщин.

Я замолкаю, а Руслан целует меня в макушку, видимо, побуждая продолжать.

– Помню, он один раз повел меня в парк кататься на аттракционах, а с нами пошла его подруга. Так он мне сказал. Подруга. Лица не помню, только тошнотворный запах духов, и как потом мама с ума сошла, когда об этом узнала. Кричала, чтобы его шлюхи не смели ко мне прикасаться.

– Когда он ушел?

– Вот примерно после того случая, мне, наверное, пять было. Может, четыре.

– Он выглядел как… долбаный семьянин, – говорит Капралов, и я чувствую, как от него фонит агрессией.

Успокаивающе глажу его по ладони. Говорю:

– Понятия не имею, как он себя ведет в новой семье.

– Каким нужно быть куском говна, чтобы купить квартиру настолько рядом…

Я улыбаюсь. Иногда мне больно из-за того, как папа поступил, но не сейчас. Мне приятно, что волчонок так злится. Потому что у меня самой этой эмоции уже не осталось.

Говорю весело:

– А он не покупал. Он переехал. Эта женщина – мамина подруга, мы с ее дочкой в один садик ходили. Хорошо хоть школу они другую выбрали.

Капралов упирается лбом мне в затылок и тяжело дышит. Матерится едва слышно.

И я решаюсь рассказать до конца:

– Мне было лет десять, когда он про меня вспомнил. Звонил, пару раз сводил в кино, в кафе. А потом он типа к нам вернулся.

– Чего?

– Ну да, видимо, какие-то старые чувства у них там с мамой… вспыхнули.

– Вспыхнули, – повторяет Руслан за мной мрачно, но как-то бездумно, как будто до конца не понимает.

– Да, две недели прожили, и он свалил обратно. И снова отцу память отшибло. Ну, понять можно, столько детей, как про всех помнить… Нас, может, вообще штук пятнадцать по всему городу и области.

Капрал прижимает меня к себе, и я с благодарностью принимаю эту грубоватую ласку.

Смотрю на деревья, листья на которых никак не могут определиться с тем, какого цвета им следует быть. Интересно, когда успела прийти осень? Где-то между нашими болючими беседами?

– Извини, птичка, я не знал.

Я выбираюсь из его объятий, ощущая непривычную легкость в груди. Спускаю ноги на землю и говорю:

– Не за что извиняться. Я понимаю, что иногда веду себя… – сбившись, закрываю лицо ладонями и говорю оттуда глухо: – Господи, ревновать к школьному психологу… Я больная.

Рус, судя по голосу, улыбается:

– Если немного сбавить градус разборок, это даже приятно.

– Ага, конечно.

Слышу, как он встает, присаживается передо мной на корточки. И заставляет убрать руки от лица.

Смотрит серьезно:

– Дань, твой отец – петух. Я никогда так с тобой не поступил бы.

– Ты… не можешь знать.

– Я знаю, – перебивая, давит на меня интонацией и суровым взглядом.

И мне не остается ничего, кроме как кивнуть.