Глава 26

Руслан

Последнее, что я более или менее четко помню, это как отталкиваю от себя лицо Илоны. Мне чудится, что на моих губах все еще вкус Дани, и если хоть кто-то другой коснется их, то я потеряю это ощущение без возможности даже вспомнить его. Поэтому всей пятерней отпихиваю Ракету, не рассчитывая силу.

И следом попадаю в Зазеркалье.

Здесь темно, глухо, немного беспокойно. Вокруг плотный туман, который вместо кислорода забивает ноздри и льется в легкие.

Здесь я маленький, а мама еще жива. Она, наверное, все же любила меня когда-то. Если бы не любила, то завернула бы в одеяло и выкинула в мусорный бак, как с Олегом сделали.

Здесь я снова голодный. До еды и до чужого тепла.

Здесь я с пацанами на рынке ворую персики. Жесткие, едва сладкие, мохнатые, но мы жрем их за углом, аж давимся.

Здесь участковый воняет перегаром и стреляет сигарету, говорит, скотская жизнь у нас. И у него тоже. Скотская.

Здесь я счастливый все равно. Когда харкаемся во дворе, кто дальше, и я выигрываю. Когда соседка сует пирожок с яблоками, его надкусываешь, и сладкий сок течет в рот. Когда отчим напивается и вдруг приходит домой с велосипедом, он огромный, ноги едва достают до педалей, но мой! Когда контрольную пишешь на «отлично», хотя сам давно уже уверен в том, что дурак непроходимый, и учительница хвалит перед всеми.

Я проваливаюсь в кроличью нору и лечу.

Становится душно, мутит, во рту сухо, а в горле резь какая-то острая.

– Пьяный? – спрашивает кто-то. Кто-то хороший, святой даже.

– В говнину, – отвечают ему.

Мне хочется рассмеяться, но, когда открываю глаза, меня выталкивает из реальности.

Я шел за Белым кроликом, и он меня обманул. Я выпил все скляночки, которые об этом просили, и теперь увеличиваюсь и уменьшаюсь бесконтрольно. Лезу в маленькую дверцу и застреваю.

Тяжелый туман закручивается в легких, дышать тяжело, мне бы к пацанам обратно на нагретую солнцем улицу, просить у прохожих сто рублей, состроив жалобную мордочку.

Кто-то на грудь садится. Может, Сумасшедший Шляпник, может, Червонные король и королева, вместе со всем выводком карт. Хочу попросить, чтобы не давили, вдохнуть не могу, но и рта раскрыть – тоже.

Меня трогают, я не понимаю, это приятно или нет. Разговаривают. На повышенных, потом шепотом.

Открываю глаза и вижу Данию. Значит, все еще в Зазеркалье. Обернется Герцогиней с визгливым младенцем на руках, напугает. Прикрываю глаза и начинаю трястись от холода. Кости ломит, кожа неприятно чувствительная, и что-то жалит в правую ягодицу. Говорю, чтобы отвалили. Чтобы забирали всю колоду карт и Чеширского кота, но, наверное, не вслух.

***

Когда я просыпаюсь и сглатываю вязкую слюну, охреневаю от того, насколько это больно. Издаю жалобный стон и пытаюсь выпутаться из одеяла, которое по рукам и ногам спеленало.

– Проснулся? – Чернышевская откладывает книгу на подлокотник кресла, торопливо приближается.

В первую секунду меня охватывает дикая радость, а следом разочарование, я устал бредить, а раз она мне привиделась, значит, я все еще где-то там. Когда Дания прикладывает ладонь к моему лбу, осознаю, что это не сон.

Она говорит:

– Температуры нет, хотя по тебе сложно сказать, вечно горячий. Попьешь?

Кивнув, неловко сажусь, пока птичка подкладывает мне под спину подушку и вручает кружку с чем-то теплым.

Сообщает деловито:

– Еще не успело остыть. Да ты пей, это ромашка.

Послушно подношу к губам керамический бортик. Делаю несколько глотков, и с каждым боль в горле понемногу успокаивается, из острой превращаясь в фоновую.

Разглядываю Чернышевскую. На ней светло-серый спортивный костюм, носочки длинные идеально-белые, волосы в высоком хвосте. На меня не смотрит, взглядом бегает как-то вокруг, то одеяло мне поправит, то какие-то таблетки на маленьком столике выровняет.

Красивая такая, мне сердце ребра сейчас раскрошит, так торопится к ней.

Я протягиваю Дане пустую кружку, и она забирает, коснувшись моих пальцев. Этот маленький контакт рушит плотину, и меня топит чувством вины.

Наконец открываю рот и тихо спрашиваю:

– Как я тут оказался? Не помню.

Птичка садится на край кровати у меня в ногах и складывает ладони на коленях. Взгляд открытый, без укора, кажется, она на меня не злится. Поясняет:

– Мы тебя привезли. Я, Олег и Ося. На такси. С третьей попытки, и пришлось доплатить водителю.

– Коля в бешенстве?

– Может, будет попозже, но вообще-то он очень испугался.

Понурив голову, смотрю на свои руки. Чувствую себя паршиво. Голова и горло болит, на легкие словно давит что-то. Потом кашляю с таким звуком, как будто собака в подворотне лает, аж смешно.

Даня хмурится, спрашивает:

– Больно?

– Нет, все в порядке. А где Коля? Почему ты не в школе?

– Сегодня суббота, – улыбается нежно.

– Как суббота? – переспрашиваю с неподдельным удивлением, чем вызываю ее тихий, но искренний смех. – А когда… когда мы виделись последний раз?

– Хочешь спросить, когда мы поругались? В четверг. Потому что я-то тебя потом видела чаще, чем ты меня.

Мне так стыдно, но Чернышевская с таким удовольствием надо мной потешается, что я не могу не улыбнуться в ответ.

Говорю зачем-то:

– У меня же тренировка.

– Капралов, нет у тебя никаких тренировок, ты болеешь. Шаришь? – на последнем слове передразнивает мою интонацию.

– Шарю.

– Николай в кофейне, ваша Олеся, – тут она неодобрительно цокает языком, – встала в позу, сказала, что не будет больше выходить в чужие смены. Даша хотела с тобой остаться, но у нее тоже работа, а я… свободна.

– Ты на меня не злишься? – наконец решаюсь уточнить.

Дания подтягивает к себе колено, упираясь пяткой в матрас. Смотрит на меня серьезно, но вместе с тем ласково:

– Нет. Я тоже очень волновалась. Ты напился, тебе было плохо. Кстати, можешь попрощаться со своей белой футболкой. А потом поднялась температура, твой дядя скорую вызывал.

– Скорую? Зачем?

Она пожимает плечами:

– Ты горячий, конечно, но сорок градусов даже для тебя слишком.

– Самое худшее в мире похмелье, – бормочу со вздохом.

– Ты промок и замерз. На той… эм-м-м… на той квартире лежал раздетый с открытым окном.

Все внутри леденеет так, как будто я не просто у открытого окна, а словно меня в прорубь в январе кинули.

– Раздетый? – когда спрашиваю, губы едва двигаются.

Чернышевская прищуривается, выдерживая паузу, а потом фыркает насмешливо:

– Ну не голый, конечно. Без футболки, в расстегнутой толстовке. К тому же мокрой. Ося на тебя свою надел, а куртку мы не нашли, уж извини.

Я откидываюсь на подушку, затылком прочесывая стену. Пипец. Вот это я урод.

Дания смеется, и я понимаю, что последнее сказал вслух. Сообщает:

– Есть немного. Но тебе даже повезло, что ты заболел, все сильно за тебя перепугались. Ты бредил и метался, сердце за тебя разрывалось, – улыбка исчезает с ее лица, – так стонал и кашлял… Я тебе ингаляции делала. Вообще-то их не очень хорошо лежа и во сне, но я подумала, что лучше так, чем никак. Вроде бы помогает, кстати.

Я сажусь ровнее, смотрю на нее исподлобья. Помедлив, тянусь вперед и накрываю рукой ее ладонь. Говорю:

– Спасибо. И прости меня.

– И ты меня. Я неправильно сделала, что не смогла тогда сказать маме.

Мотнув головой, хочу спорить:

– Это глупо, ты вообще не обязана.

– Руслан, так ничего не получится. Я много думала, пока тут сидела…

Подтянувшись, подбираюсь ближе к ней, спрашиваю:

– Что надумала?

– Я хочу честной быть с собой и с тобой. И чтобы ты перестал меня отталкивать.

Не совсем понимая, о чем Даня говорит, тем не менее киваю. Я уже чувствую ее запах, он дурманит слегка, я так много себе придумал, что мне казалось, она уже никогда не будет вот так сидеть рядом со мной.

Спрашиваю:

– Что ты маме сказала?

– Все, как есть. Ты много пропустил. Она сюда уже приезжала.

– Сюда? – произношу глухо, опешив.

– Ага. Они с Николаем долго говорили на кухне. Мне хотелось подслушать, но я не стала, сидела тут, – кивает на кресло.

Вообще-то оно из другой комнаты, мне казалось, не должно пролезть в дверной проем. Но, видимо, иногда на первый взгляд невозможные вещи все же могут происходить.

– А потом мама тоже зашла, а ты, – Чернышевская сбивается, смутившись, розовеет, – ты меня звал. Во сне. Мне кажется, это ее растрогало. Так что, когда я сегодня уходила, мама готовила тесто для булочек. Для тебя. Завтра привезу.

Снова откидываюсь на спину и закрываю лицо ладонями. Я точно еще в лабиринтах лживого Белого кролика. Так не бывает.

Даня как будто расценивает мою реакцию по-своему, произносит так, словно извиняется:

– Она просто кондитер. В любой непонятной ситуации делает сладости. Это для нее и «извини», и «люблю», и «желаю выздоровления».

Я убираю руки от лица:

– Я могу тебя заразить?

– Вряд ли. Это не вирус.

– Тогда иди сюда. Пожалуйста.

Птичка вытягивается рядом со мной, обнимает за шею. Смотрит мне в глаза строго и говорит:

– Я в тебя влюбилась, Капралов. И хочу быть с тобой по-настоящему. Не потому, что ты меня спас, или потому, что мне нужна твоя помощь. Мне нужен ты.

Мое и без того больное горло спазмом пережимает. Смотрю на нее и не верю. Глаза предательски слезятся, боюсь, что могу заплакать. Никакой я не волчонок, я – щенок подзаборный. На поводок хочу и с ней всю жизнь провести, пока кормит и любит, пока позволяет спать в ногах и тыкаться мокрым носом в нежные руки.

Опускаю веки и чувствую, что все-таки одна горячая слеза выскальзывает из глаза и, преодолев спринтерскую дистанцию по щеке, впитывается в подушку.

Говорю тихо и медленно, пробуя непривычные слова на вкус:

– Я тебя люблю. Прости меня.

Дания накрывает губами соленую дорожку на моей коже, а потом шепчет:

– Все будет хорошо. И я тебя тоже.

Прижимаю ее к себе изо всех сил, как будто хочу вплавить в свое тело. Чудовищной силы эмоции заставляют меня почти оглохнуть, я как будто снова из реальности вываливаюсь. Только за нее держусь.

– Капралов, ты мне ребра сломаешь, – смеется она мне на ухо, и только тут я заставляю себя ослабить хватку.

Какое-то время просто валяемся, гладим друг друга очень осторожно, как будто боимся спугнуть ту честность, которая наконец между нами возникла.

Чернышевская рассказывает, как искала меня, как ревновала и злилась на Илону, как парни потом тащили меня домой, как Коля опешил, открыв дверь. Говорит, что Олег приезжал вчера вечером, но я, конечно, ничего этого не помню, был слишком глубоко в кроличьей норе.

Я в свою очередь делюсь тем, как слетел с катушек после того, как мы поругались. Напился один и очень быстро, потому что денег хватило только на дешевый и отвратительно плохой алкоголь. Потом, чтобы догнаться, поехал в «свечку», так мы зовем высотку, которая очень нелепо торчит среди пятиэтажек, там и встретил Быстрову. Честно рассказываю о том, что помню, как ее оттолкнул, но после сразу провалился в забытье.

Даня ощутимо напрягается, но продолжает нежно гладить меня по щеке и сообщает:

– Ничего, все в порядке. Но, честно скажу, если еще хоть раз ты пропадешь, а Илона напишет, что ты с ней…

– Дань, нет, – перебиваю, – не будет такого. Я очень тупо поступил. Просто был очень обижен.

Она улыбается:

– А что делать в следующий раз, когда ты обидишься?

– Не знаю. Разговаривать?

– Хороший вариант.

– Замечательный, – подтверждаю, не сдержав шальной ухмылки.

– Невероятно привлекательный.

– Просто охренительно прекрасный.

С каждым словом двигаемся чуть ближе друг к другу, и свою фразу я договариваю уже ей в губы. И все равно медлю, жду, когда Даня сама сделает этот крохотный оставшийся шаг в миллиметр. И она делает.

Целуемся нежно, чувственно, сначала одними губами. Птичка играется, сбегает поцелуями мне на щеку, заставляет ловить ее, смеется нежно. Потом вдруг проводит языком по моей щеке и сообщает тут же:

– Фу, Рус, щетина.

– Ингаляции мне делала, а побрить не смогла? – хмыкаю и кусаю ее за подбородок.

Даня взвизгивает и снова заливается смехом. Опять все себе забираю, каждый звук и каждую эмоцию. Черт, я такой счастливый сейчас, это кажется просто неприличным.

Но через какое-то время она поднимается, чтобы сходить на кухню и разогреть мне суп. А я иду умыться и избавиться от щетины. У Чернышевской такая нежная кожа, не хочу ее поцарапать.

Слабость во всем теле дикая, голова немного кружится, и мне приходится вести рукой по стене, чтобы откалибровать собственное тело в пространстве.

После приходится вернуться в кровать, потому что Дания замечает, как я побледнел, и приносит тарелку с супом мне в комнату. Собранная такая, деловая, как дома уже тут. Я любуюсь.

После обеда снова просто лежим, переплетая пальцы. Разговариваем обо всем подряд. О детстве, о семьях.

Чернышевская говорит:

– Коля тебя любит, ты теперь даже не пытайся со мной спорить. Ты бы видел, как он тут носился, как с маленьким.

– Это он меня переодел? – спрашиваю, потому что, когда вставал в ванную, обнаружил на себе чистые трусы и домашние шорты.

– Да. Хотя я, признаться честно, твой голый зад тоже видела.

– Чего?

– Тут была, когда скорая приезжала, они укол ставили.

Внезапно чувствую, что краснею, и оскорбленно ворчу:

– Я думал, ты – приличный человек. А ты… воспользовалась моей слабостью, чтобы подсматривать.

– Я не подсматривала! – прижав ладонь к груди, произносит патетично. – Я любовалась!

Пока я трясусь от беззвучного хохота, Чернышевская поднимает руки и, растопырив пальцы, рисует в воздухе два округлых силуэта:

– Хорошая такая крепкая попка.

– Даня, – выстанываю через смех, – прекрати.

– Что? У меня, наконец-то, получилось тебя смутить? – спрашивает, наслаждаясь собственным триумфом.

Закрывшись руками, ржу в ладони. Сумасшедшая птичка, как мне нравится, когда она такая.

Потом говорю:

– Вызов принят, Дань.

– Какой еще вызов? – уточняет с подозрением.

– Ты меня смутила, теперь моя очередь.

– Ой, Капралов, это у тебя отлично получается, можешь не демонстрировать!

Дания возится, будто собирается встать, но я крепко ее обнимаю, прижимая к своей груди. На мне нет футболки, я так остро ее чувствую. Если бы не этот спортивный костюм птички…

– Так ты говоришь, – тяну, зарываясь носом в ее светлый хвост, разметавшийся по подушке, – что Коля в кофейне?

– Угу.

– Значит, мы одни тут до конца его смены?

– Рус, – Даня пытается звучать строго, но я слышу изменения в голосе и в дыхании, – ты больной, а все туда же.

– Ну, может, не так уж сильно я и болею, – подмигиваю с ухмылкой.

На что она закатывает глаза и качает головой.

А я, помолчав, произношу серьезно:

– Ты кое-что видела, птичка. Придется и тебе что-нибудь показать.

– Что?

– Шрамы. Покажи мне.

Даня вскидывает на меня странный взгляд. Не ожидала, что я об этом попрошу, но не боится так, как в первый раз. Жду, не тороплю ее. Она как будто прикидывает что-то у себя в голове, размышляет, стекленеет взглядом.

Потом, наконец решившись, просит:

– Отвернись.

– Дань…

– Отвернись, я скажу, когда можно.

Послушно поворачиваю голову в сторону и закрываю глаза. Слушаю, как Чернышевская шуршит одеялом и собственной одеждой. А потом вдруг поднимается и, перекинув через меня ногу, садится верхом.

Не дожидаясь разрешения, резко распахиваю веки и дышать перестаю. В белой майке и белых хлопковых трусиках сидит на мне, рассчитывая, видимо, что я настолько сильно болен, что буду вести себя сдержанно. Только у меня кровь за секунду вскипает, готов поспорить, моя температура тела сейчас гораздо выше сорока градусов. Уже пора вызывать скорую?

Дания отводит правую ногу чуть в сторону и взглядом показывает, куда смотреть.

На внутренней стороне бедра четыре длинные отметины. Так же неровно зажили, как и на руке.

Тяжело сглатывая, гипнотизирую их взглядом. Потом протягиваю руку и бережно отсчитываю их большим пальцем: раз, два, три, четыре. На каждом она слегка вздрагивает. Подняв на нее глаза, вижу, что Даня следит за каждым моим движением. Я накрываю шрамы ладонью.

Говорю осипшим голосом:

– Спасибо. Что доверилась. Они часть тебя, и их я тоже буду любить. Но новых быть не должно.

– Не будет, – отвечает едва слышно.

Сама дышит поверхностно через распахнутые губы, моя рука слишком близко к ее белью, мы оба это понимаем.

Продолжая смотреть ей в глаза, я выпрямляю пальцы, и два из них проходят по касательной там, где не должны. Или наоборот?

– Что ты чувствуешь? – зачем-то спрашиваю.

– Как на крутом вираже американских горок, – отвечает Чернышевская тихо.

– Страшно?

– Больше волнительно. И горячо. Тут, – она прикладывает ладонь к солнечному сплетению, а потом опускает ее ниже, – и вот тут.

– Даня-а-а-а, – тяну, почти задыхаясь, – скажи мне, я похож на джентльмена?

Она отрицательно качает головой. А потом касается прямыми пальцами лба и медленно отводит руку в сторону, глядя мне в глаза. Отдает честь.