ГЛАВА 19

…Шумной толпой покидаем здание Полицейской Академии.

Гжанна не переставая болтает, рассказывая о своих новых любовных похождениях. Мейс, каким-то неведомым случаем затесавшаяся в нашу компанию, презрительно морщит нос и время от времени вставляет многозначительные: «А я…», «А вот мне…», «А у меня…».

Скоро выпуск, и я искренне надеюсь больше никогда не встретить Мейси Плун. Вроде бы я ни с кем не пытаюсь конфликтовать, но эта девчонка всякий раз норовит нарваться сама. И надо же было Нику ее отшить. Прав, конечно, — такая кому угодно вынесет мозг, — но какого-то черта в их несложившейся любовной истории Мейси посчитала виноватой меня. Видит бог, если не уймется, однажды я лишу ее приличного клока волос. Или парочки зубов…

Резко останавливаюсь, внезапно осознав, что рюкзак на моем плече чересчур легкий. Вот черт. Девчонки торопили, и я собиралась в спешке.

Перекидываю рюкзак вперед, расстегиваю «молнию», копаюсь внутри и понимаю, что была права: планшета нет. Видимо, забыла в раздевалке. Я ведь читала на скамье, когда освободились остальные члены нашей группы, и вокруг началась суета.

Микаэлла, шагающая по правую руку от меня, тоже останавливается, смотрит недоуменно. В то время как остальные, не замедляя шага, уходят вперед.

— Идите, я догоню, — говорю и поворачиваю назад.

— Ты куда? Мы же в кафе собирались!

На самом деле, в кафе собирались они. Меня едва ли не силой потащили за компанию, а я ради разнообразия согласилась. Не иначе с дуру. Обычно мне комфортнее в мужском обществе. Одни откровения Гжанны чего только стоят — у меня скоро кровь пойдет из ушей.

— Без меня! — бросаю уже через плечо. — Я кое-что забыла! — и быстрым шагом удаляюсь по коридору в обратную от выхода сторону.

Сейчас главное — пробраться в раздевалку, не попав на глаза преподавательскому составу. Те не одобряют, когда студенты шастают по Академии после занятий.

Осторожно ступаю мягкими кроссовками по гладкому блестящему полу, по которому уже успели пройтись роботы-уборщики, стараясь двигаться бесшумно. На носу выпускные экзамены, мне ни к чему проблемы с преподавателями. Тем более, на последнем Смотре полковник Маккален выразил свою заинтересованность во мне. Работать в его подразделении — золотая мечта любого студента. Нужно быть осторожной.

Дверь женской раздевалки — следующая после двери в мужскую. А та приоткрыта, и оттуда доносятся голоса. Черт-черт-черт.

Влипаю лопатками в стену и думаю, а так ли нужен мне этот планшет? Подумаешь, без него не смогу подготовиться к завтрашним занятиям. Всегда можно завалиться к Нику и позаниматься в его веселой компании. Но после последней беседы с его мамой мне не очень-то хочется появляться в доме Валентайнов.

Мне нужен мой планшет.

Крадучись, по стенке, подхожу ближе.

Голоса знакомые: Хоппер и Флеукс. Флеукс — заведующий учебной частью, суровый, но справедливый мужик. Хоппер — тоже спец своего дела, но я терпеть его не могу с самого первого курса. Понимаю, что это было частью воспитательной работы над новичками, но до сих пор не могу забыть его: «Вставай, или поедешь к мамочке печь пироги». Возможно, мне не было бы так обидно, пеки моя мать сдобу на самом деле.

— …Хопп, не юли, — продолжает Флеукс ранее начатый спор. — Мне нужно имя. Соревнования через неделю, понаедет народа с Альфа Крита, Лондора, даже Земля кого-то отправляет к нам. «Земляне — лучшие», все дела… — явно передразнивает. — Нам нужно выставить своего лучшего студента, чтобы не упасть в грязь лицом.

— Да знаю я, — у Хоппера всегда хриплый голос (должно быть, потому, что он много орет), а сейчас еще и недовольный. — Есть у меня… кандидат. Только выпускные экзамены — через неделю после твоих соревнований, загубим парню будущее.

— С чего бы? — удивленно крякает Флеукс. — Имя говори, давай.

Даже не сомневаюсь, что за имя тот назовет.

— Валентайн, — с неохотой произносит Хоппер.

— Ник? — изумляется Флеукс.

— Знаешь такого?

— Ну да. На днях только помогал мне в проекте со стажерами. Парнишка с энтузиазмом. Энергии — через край, — хмыкает. — Не знал, что он силен в рукопашной. Тощий какой-то.

— Все с ним нормально, — огрызается Хоппер, будто оскорбили его лично. — Жила на жиле. С ним другая проблема — тормозов нет.

Пауза.

— В каком смысле? — следует затем вопрос Флеукса.

— Во всех, — отвечает главный инструктор по физподготовке. — Ни тормозов, ни инстинкта самосохранения. Выкладывается в ноль, так, что потом хоть выноси. Ребята на втором-третьем спарринге сыплются, а этот — десять, и хоть бы хны, скачет бодренький. А потом «батарейка» кончается — и зовите медперсонал.

Не люблю Хоппера, но в данном случае согласна с ним целиком и полностью: тормозить Ник не умеет.

— Хм-м… Интересный персонаж. Ну так… вдруг выиграет? Нам грант дадут.

Хоппер молчит.

— К нему Маккален присматривался, — заговаривает вновь через несколько минут. — Спрашивал меня про него. Я Старику сразу сказал: бери, не пожалеешь. Только за Валентайном глаз да глаз по первости нужен. Во-первых, с субординацией проблемы — результат даст лучше других, зато свое мнение, где надо и не надо, выскажет. Во-вторых, загонять себя может, если не остановить вовремя.

— Ну, так возраст. Поумнеет со временем.

— Я так и сказал. Вот и не хочу его на твои соревнования — покалечится, потом экзамены завалит, и загубим талантливому парню карьеру.

Надо же, не ожидала подобного от Хоппера. Мне становится даже стыдно за то, что думала о нем слишком плохо все эти годы.

Вздрагиваю, когда по раздевалке и коридору эхом разносится резкий смех флеукса.

— Ты еще скупую мужскую слезу пусти. Давай мне Валентайна. Медика к нему приставим, пусть заряд «батарейки» проверяет, — все ещё посмеивается.

Хоппер сдается.

— Загубишь мне парня, сам тебе ноги переломаю, — припечатывает напоследок.

— Брось, — отмахивается заведующий учебной частью. — А в женскую кого поставим?

— Николс бери, — на этот раз Хоппер называет имя без лишних раздумий. — Эмбер Николс.

— Это которая?

— Блондинка такая, из первой группы. Кстати, подружка Валентайна.

— В каком смысле — подружка?

— Я что, свечку держал?! — рявкает Хоппер. Слышу тяжелые шаги по направлению к двери.

Коридор пуст, все двери заперты. Куда спрятаться? Хоть на потолок…

На принятие решения у меня меньше секунды. К черту планшет. К тому же, самое время наведаться к Нику и поделиться тем, что случайно узнала.

Поправляю лямку своего рюкзака и мчусь к выходу.

Кажется, не заметили…

Просыпаюсь от того, что мне жарко.

Я вся мокрая. Пытаюсь пошевелиться и не могу. Меня что-то держит. Или кто-то.

Вокруг темно.

Спросонья и еще при не вполне ясном сознании меня охватывает паника. Дергаюсь, мне становится нечем дышать. Тяну ладони к шее и… натыкаюсь на чужие руки, крепко обнимающие меня под грудью. Замираю, пытаясь осознать, где я и кто рядом со мной. Голова работает медленно, будто в ней крутятся несмазанные шарниры.

Наконец, воспоминания вчерашнего безумного дня возвращаются, и паника отступает.

Пересмешник.

Аккуратно, чтобы не потревожить спящего, разжимаю захват его рук и выбираюсь в утреннюю прохладу комнаты.

Окно распахнуто настежь, слышен шорох ветра. Еще совсем темно, и я не могу даже предположить, сколько осталось до рассвета. Внутреннее ощущение времени сбито.

Провожу ладонью по влажной шее, понимаю, что все ещё тяжело дышу. Глупая, испугалась так, будто ко мне никто и никогда не прикасался. Тем не менее даже в таких удушающих объятиях я прекрасно выспалась, и теперь сна ни в одном глазу.

Прислушиваюсь. Дыхание Пересмешника ровное — спит.

Тихонько отхожу к окну, стараясь не шуметь. Взбираюсь на подоконник и спрыгиваю вниз, на улицу. В последнее время я зачастила с таким способом выхода из комнаты, но делать крюк по длинным коридорам не хочу.

* * *

Занимается рассвет. Вокруг стоит тишина, нарушаемая лишь звуком время от времени поднимающегося ветра.

Река принимает меня в свои ледяные объятия. От холода захватывает дух, но я все равно несколько раз ныряю с головой.

Осознание того, что тайный люк находится совсем близко, там, ниже по течению, нервирует лишь первые несколько минут. Потом забываюсь и расслабляюсь. В конце концов, вряд ли незнакомцы обшаривают окрестности до самого утра, рискуя снова столкнуться с кем-нибудь из местных. Ну а мне есть над чем подумать, кроме странных людей в черном.

Прошлый сон-воспоминание был еще более ярким, чем предыдущие. Голоса, интонации, оттенки эмоций — все это я слышала так четко, как наяву. А еще увиденное только сильнее подтверждает мои подозрения о том, что Пересмешник не кто иной, как Ник Валентайн.

Но, боже мой, с чего в моей голове вообще появились эти безумные подозрения? По сути, это всего лишь предположения, основанные… ни на чем. Я ни разу не видела лица Ника, не слышала его голоса.

Что заставило меня думать, что Пересмешник — это Валентайн? Тип фигуры? Но если быть объективной, то тот же Зяблик такого же роста и телосложения. И Дергач…

Выбираюсь на берег. Стираю платье, выжимаю так крепко, как только могу, и надеваю на себя мокрым — пусть, высохнет и так.

Волосы тоже выжимаю, перекидываю через одно плечо и с ботинками в руке, босиком, бреду обратно к бараку.

…Нет ни шрама, ни какой-либо татуировки или родимого пятна, которые стали бы неопровержимыми доказательствами. То, что Пересмешник сразу обратил на меня внимание и принялся спасать? Так он говорит о симпатии. И так тоже бывает. И, к чему кривить душой, она действительно взаимная.

Будь Пересмешник Валентайном, он бы обязательно попробовал со мной поговорить. Разве не так? Хотя бы прощупать почву, намеками выяснить, помню ли я хоть что-то. Однако на тему прошлого не было сказано ни полслова. Единственное, к чему можно было бы придраться, — реакция Пересмешника, когда я назвала его Ником. С другой стороны, а кто бы не растерялся, если бы к нему обратились чужим, незнакомым именем?

Но если зайти ещё и с третьей стороны, то кто я для своих бывших коллег? Агент под прикрытием, проваливший задание и сгинувший два года тому назад. Заслуживаю ли я доверия в их глазах? Определенно нет. Что если Пересмешник — все-таки Николас Валентайн, но не признается потому, что не доверяет мне?

В одной моей руке — ботинки, второй, свободной, тру лоб. Как и всегда, когда начинаю пытаться заглянуть в прошлое, начинает болеть голова.

Так что это? Больная фантазия и попытка подсознания выдать желаемое за действительное? Или все же неслучайные подозрения?

Не зря же память так услужливо показала мне подслушанный разговор про Ника и соревнования? Или все произошло с точностью да наоборот: вчерашние соревнования просто вызвали из воспоминаний что-то на похожую тему, и то, что происходило в Полицейской Академии много лет назад, не имеет к Пересмешнику, новому жителю Птицефермы, никакого отношения?

Только голова болит сильнее, будто кто-то сдавливает тисками виски.

Назад возвращаюсь через главный вход. Еще слишком рано, барак спит, и мне удается добраться до комнаты незамеченной.

Медленно открываю и закрываю дверь, стараясь, чтобы она не издала скрипа, и вхожу. Пересмешник тоже до сих пор спит. Лежит на боку, подложив одну руку под голову, лицом к краю кровати, дышит ровно.

Сажусь рядом.

Что бы за мазь вчера ни дала мне Сова, та сделала свое дело превосходно — отек с лица Пересмешника почти полностью спал. Осталась ссадина на щеке, кривой шов моей ручной работы на брови и опухшая разбитая нижняя губа. Но в сравнении с тем, что было вчера, это просто волшебство. Жаль, что со сломанными ребрами не выйдет так просто.

Навряд ли сюда поставляют лучшие медикаменты из существующих. Вероятно, нечто дешевое или устаревшее. Но если и они действуют ТАК, то, бог ты мой, на что способна современная медицина…

— Все так плохо? — спрашивает Пересмешник, не открывая глаз и не меняя позы.

Вздрагиваю, подлетаю с постели.

— Ты не спишь! — бросаю обвинительно.

Усмехается и, наконец, открывает глаза.

— Ты так пристально меня рассматривала, грех было тебе мешать.

— Грех было меня так пугать, — бормочу; возвращаюсь обратно, сажусь на прежнее место. — На вид все, наоборот, неплохо, — отвечаю на ранее заданный вопрос. — Температуры нет? — протягиваю руку и касаюсь его лба. Пересмешник при этом щурится, как довольный кот. — Нормальная, — выношу вердикт и торопливо убираю руку. Ежусь. — Прекрати на меня так смотреть.

— Мне ходить с закрытыми глазами?

— Лежать.

— Звучит как команда собаке.

Если опираться на то, что он болтает от боли, ему все еще паршиво. Мой праведный гнев сходит на нет; хмурюсь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Жить буду, — отвечает. Приподнимается на одном локте и замирает, прислушивается к ощущениям.

— Перед глазами не плывет? — спрашиваю участливо.

Морщится, часто моргает.

— Плывет немного, и мутит. Нормально.

Поверила бы, если бы не видела собственными глазами, как Момот швырял его по «рингу», как тряпичную куклу.

— У нас еще остались болеутоляющие, — напоминаю. — Дать? Или сначала лучше поесть?

Ничего не смыслю в медицине, но мне отчего-то кажется, что принимать химические средства на голодный желудок не лучшая идея.

Пересмешник привычным движением приподнимает бровь, затем морщится — бровь та самая, шитая.

— Думаешь, мне стоит появиться на завтраке?

Вот уж чего не стоит делать, так этого. Если Филин увидит, насколько лучше Пересмешник сегодня выглядит, то тут же догадается о том, что Сова его ослушалась. Нельзя ее подставлять.

Мотаю головой.

— И думать не смей. Скажу Главе, что тебе паршиво, и принесу еду сюда.

Пересмешник плюхается обратно на подушку (когда он успел ее у меня отнять?) и мечтательно щурится.

— Кофе в постель… Звучит божественно.

— Здесь нет кофе.

— Я в курсе.

Мне становится неловко, и снова возвращаются мысли о Нике. Мне действительно настолько легко разговаривать с Пересмешником, будто мы знакомы тысячу лет. Даже когда следовало бы промолчать, я все равно болтаю с ним, словно… Словно мы не здесь, на Птицеферме, на Пандоре — в исковерканном, неправильном мире.

А что если снова назвать его Ником? Или просто взять и спросить в лоб?

Тогда, если Пересмешник тот, о ком я думаю, то, скорее всего, он признается. А если не тот, то может проговориться — необязательно самому Главе, кому угодно, — и мне не жить. Стоит Филину узнать, что я что-то помню из прошлой жизни и тем более то, кем я была, мне конец. Нутром чую, что Глава связан с людьми из люка. Даже если не контактирует с ними напрямую, то наверняка знает об их существовании. Возможно, именно поэтому тогда так легко согласился с обвинениями Кайры в мой адрес — отвлечь внимание.

Если рискну и ошибусь, мне уже не выкрутиться.

Молчу, кусаю отчего-то пересохшие губы.

— С тобой все нормально? — спрашивает Пересмешник, не сводя с меня пристального взгляда.

— Нет, — какой смысл врать, когда у меня все на лице написано? — Пройдет, — пусть думает, что я ещё в шоке после вчерашнего.

Повисает тишина. Пересмешник явно ждет, что я объяснюсь, но упрямо молчу.

— Угу, — протягивает мужчина задумчиво, явно делая для себя какие-то выводы. — Ребра мне заново перевяжешь? — резко меняет тон на бодрый. — Повязка ослабла за ночь.

— Конечно.

Встаю, освобождая место для маневра. Пересмешник с глубоким выдохом поднимается, садится на постели. Спускает ноги с кровати, одновременно прикрываясь одеялом. Верно, он же совсем без одежды. Мне стоило бы подумать об этом раньше и сходить в его теперь уже бывшую комнату за вещами. Хотя та спальня — общая на несколько «холостяков», и мне, пожалуй, нечего там делать ранним утром, когда все еще находятся в своих постелях. Среди ночи — тем более.

Обращаю внимание на ноги Пересмешника. Они все сплошь сине-черно-фиолетовые. Он перехватывает направление моего взгляда, усмехается.

— Шортов у меня нет, так что порядок.

— И майки нет, — мрачно вторю его словам.

Сейчас, чтобы скрыть побои на его теле, ему бы пригодился свитер с воротником «гольф», а еще, желательно, перчатки. Костяшки я вчера тоже обработала чудо-средством, но, очевидно, отек и синяки эта мазь снимает быстрее, чем заживляет раны.

Подхожу и беру Пересмешника за руку. Рассматриваю повреждения, несмотря на попытки хозяина руки отнять ее у меня. Только шикаю, чтобы сидел смирно.

— Там еще есть мазь. Сейчас еще раз обработаем, — говорю.

Пересмешник таки вырывает у меня свою руку и убирает себе за спину. Смотрит серьезно.

— Ребра я сам себе не перевяжу, а руки намажу вполне.

Кажется, я переборщила с заботой. Прикусываю изнутри щеку, пытаюсь придать своему лицу равнодушное выражение и скрыть заполнившее меня с ног до головы ощущение неловкости. Что я делаю в самом-то деле?

— Мне показалось, тебе вчера было приятно, что тебя лечат, — отвечаю язвительно, избрав лучшей защитой нападение.

Но Пересмешник остается серьезным.

— Вчера я был несколько не в себе.

Несмотря на принятое решение болтать с ним поменьше, снова не сдерживаюсь:

— А я думала, когда людям больно, они показывают свое истинное лицо.

Пересмешник воздевает глаза к потолку, корчит гримасу.

— Ладно, раскусила. Это мое истинное лицо. Но я работаю над собой.

Не сдерживаю улыбки и торопливо отворачиваюсь, пока он ее не заметил.

— Ладно, — говорю быстро. — Давай займемся твоими ребрами. После завтрака мне придется идти работать на огород, и будет некогда с тобой возиться.

— Думаешь, Филин не отправит меня на рудник?

— Думаю, Филин не идиот, — отвечаю.

Глава — человек жестокий, но не глупый. Мне не совсем понятно его решение не давать лекарств тому, кто только что доказал, что является лучшим бойцом Птицефермы. Но не помочь — одно, а добивать — совсем другое. Даже мне после «наказания» давали несколько дней отлежаться.

— Полагаю, пара дней, чтобы оклематься, у тебя есть, — делюсь своими предположениями. Сбрасываю ботинки и забираюсь на кровать с ногами — за спину Пересмешнику.

Пара дней с сотрясением мозга и сломанными ребрами — ничтожно мало, но Филин и не святой, на большее можно не рассчитывать. Одна надежда — на цветные пилюли Совы. Меня они быстро поставили на ноги.

— Сядь ровно, — прошу, развязывая узел на вчерашней перевязке. Пересмешник шумно выдыхает, но слушается. Ему явно больно, но он сдерживается — молчит.

Однако недолго.

— Можно спрошу?

И все же ему значительно лучше, чем вчера, раз уточняет заранее.

— Можно, — продолжаю распутывать ткань.

— Ты же сейчас со мной возишься не потому, что считаешь себя мне обязанной?

Замираю. Вопрос застает меня врасплох.

Не только поэтому. Это-то больше всего сбивает с толку меня саму.

Возвращаюсь к работе.

— Я тебе правда обязана, — отвечаю коротко.

Чувствую, как спина Пересмешника напрягается под моими руками.

— И сколько планируешь расплачиваться по счетам?

— Ты выставишь мне счет?

— Я уже открыл тебе бессрочный кредит.

— За кредиты приходится расплачиваться. И обычно — с процентами.

— Считай, что ты закрыла его досрочно, — вздрагивает, когда я затягиваю повязку слишком туго; ослабляю. — Ты мне ничего не должна. Я все равно вызвался бы на бой с Момотом вчера, даже если бы он не имел на тебя виды.

— Из-за Кулика, — понимаю. — Но ты совсем его не знал.

Пересмешник оборачивается через плечо, чтобы иметь возможность видеть мое лицо. Напрягаюсь — разговаривать с его спиной мне было легче, чем смотреть в эти сейчас до ужаса серьезные голубые глаза.

— А разве ты, если бы могла, не свернула бы шею человеку, который только что убил другого, слабого, только потому, что ему этого захотелось?

Свернула бы. А еще Филину, который все это допустил. Допускал, допускает — поощряет, в конце концов.

Пересмешник все понимает по моему лицу, отворачивается.

— В цивилизованном мире после этого тебя бы тоже сочли убийцей и посадили, — произношу тихо.

Я не должна радоваться смерти человека, даже Момота. Но радуюсь. И эти двойные стандарты сводят меня с ума.

— Мы не в цивилизованном мире, — отвечает Пересмешник. — А свою смерть Момот заслужил еще тогда, когда с наслаждением превращал твою спину в мясо, — пауза. — Но блевать меня все ещё тянет, — добавляет через некоторое время.

Ничего не отвечаю. Заканчиваю перевязку.