ГЛАВА 20

За работой в огороде прокручиваю в голове наш утренний разговор с Пересмешником. И только тогда понимаю, что, говоря: «В цивилизованном мире тебя сочли бы убийцей», — я почему-то напрочь забыла о том, что на Птицеферму невиновные не попадают. Значит, в своей голове я все же упорно отождествляю Пересмешника с Ником.

И, вполне вероятно, глубоко заблуждаюсь…

Как же разделить образы этих людей в своем восприятии?

Я и так чересчур разговорчива и откровенна с Пересмешником. Не хватало ещё сболтнуть что-нибудь лишнее.

Ко мне подходит Сова, со вздохом опускается рядом, садится на перекинутую через канаву клюку.

— Как он? — спрашивает без предисловий.

— Гораздо лучше, чем я могла вчера ожидать, — отвечаю, не поднимая головы. Никак не могу взять в толк, почему при почти полном отсутствии растительности на Пандоре на завезенном для огорода грунте так быстро растут сорняки. В то же время, посаженные нами овощи чахнут и вырастают от силы в половину своего положенного размера. Значит, дело не в почве. Тогда в чем? В климате? — Спасибо, — добавляю, помолчав.

Сова крякает.

— Я не за благодарностью пришла.

Наконец, поднимаю голову, встречаюсь с женщиной взглядом.

— И тем не менее. Спасибо, я твоя должница.

— Ты? — приподнимает поредевшие седые брови; морщит лоб, удивляясь. — Не Пересмешник?

— Я, — отвечаю твердо и возвращаюсь к работе.

Именно мне Сова дала вчера медикаменты. Мне и отдавать ей долги.

— Филин сказал, что навестит сегодня Пересмешника, — вздрагиваю. — Тихо-тихо. Его, не тебя. Вероятно, уже был в вашей комнате.

Меня сковывает от напряжения. А если Глава заподозрит то, что без современных лекарств не обошлось?

Лихорадочно вспоминаю, куда я спрятала бутыльки и тюбик с мазью. В шкаф, за боковую пластиковую панель. Как знала… Но насколько надежно это место, если Филину вздумается обыскивать комнату?

Да и вообще… Филин. В моей комнате. Без меня. Он ведь может как найти там что-то, по его мнению, компрометирующее, так и подложить. Нужно будет все проверить по возвращению…

— Спасибо, — говорю сдержанно.

Жаль, нельзя все бросить прямо сейчас и мчаться в барак. Нет, если Филин хотел нанести визит во время моего отсутствия, значит, так тому и быть. Самые роковые ошибки всегда совершаются в спешке. Нельзя действовать необдуманно.

Сова некоторое время молчит, но не уходит. То ли отдыхает, то ли хочет сказать ещё что-то.

Второе.

— Ты изменилась, — произносит негромко.

Снова поднимаю голову. На огороде, кроме нас, Майна, Савка, Фифи и Рисовка. Никто из них не смотрит в нашу сторону.

— В каком смысле? — уточняю.

Сова не спешит с ответом, подбирает слова.

— Становишься осторожнее, — говорит, наконец. — Будто тебе появилось, что терять. Это любовь или… что-то другое?

Любовь? Мне с трудом удается не рассмеяться. Наша прагматичная Сова еще верит в светлые чувства? Здесь? Не уверена, что сама способна верить во что-то подобное.

Встаю в полный рост, распрямляю уставшую спину и отвожу влажные пряди волос со лба. Солнце постепенно клонится к закату, стоят жара и безветрие. Тишина. Мне не хватает пения птиц, жужжания насекомых. Откуда бы я ни была родом, там все это непременно было.

— Со стороны похоже, что я влюблена в Пересмешника? — спрашиваю на полном серьезе.

— Со стороны похоже, что вы влюблены друг в друга.

Усмехаюсь. Люди почему-то всегда уверены, что со стороны виднее.

— Значит, пусть так, — говорю.

Это едва ли не первый случай за время моего пребывания на Птицеферме, когда общественное мнение меня полностью устраивает. И да, Сова права: мне есть что терять. И это не Пересмешник, это моя собственная жизнь — я больше не готова умирать, пока не завершу задание, ради которого сунула голову в пекло.

* * *

Направляюсь к реке прямо с огорода.

Сегодня снова было очень жарко, и я пропотела насквозь — нужно ополоснуться.

Почему-то мне очень неловко возвращаться в комнату в таком виде. При житье с Пингвином такого не было. Должно быть, потому, что запах его собственного пота и немытого тела способен перебить все остальные запахи в радиусе ста метров.

Поддаюсь соблазну и доплываю до того самого места, где расположен люк. Выбираюсь на берег, осматриваюсь. Если не знать о тайном ходе, увидеть его случайно почти невозможно. Так что нам, можно сказать, повезло, что мы искали его не глазами, а наощупь.

А что если прийти сюда одной этой ночью? Пересмешник еще не готов к ночным вылазкам, но мне и не нужна компания. Теперь я знаю, где и кого ждать, и сумею остаться незамеченной. Нужно только позаимствовать у него фонарь — мало ли. Своим я так и не обзавелась.

* * *

Возвращаюсь в лагерь к самому ужину.

Начинает темнеть, становится прохладно. Еще буквально на прошлой неделе жара стояла круглыми сутками. Сейчас же ночи приходят холодные — ещё немного и наступит настоящая осень. А осень тут затяжная.

Поднимаюсь по ступеням крыльца, задумавшись о скорой смене времени года и смотря себе под ноги. Дверь открывается навстречу — кто-то выходит. Не поднимаю глаз, только отступаю в сторону, пропуская. Однако тот, кто вышел наружу, не спешит проходить мимо.

— Вот так встреча, — довольно протягивает Пингвин, раскрывая объятия.

Надо же, он тоже вымылся после работы. Наше расставание идет ему на пользу.

— Пройти дай, — прошу, не двигаясь с места. Мне некуда отступать — только бежать вниз с крыльца.

— Ужин еще не готов, — вместо того, чтобы пропустить меня к двери, Пингвин, наоборот, становится так, чтобы занять как можно больше пространства. — Куда нам спешить? Я соскучился, — и недвусмысленно прохаживается взглядом по моей груди в не успевшем высохнуть сарафане.

Это хорошо, что наступает осень и спадает жара. Мне уже не терпится завернуться в теплую закрытую одежду по самую макушку. Хотя отлично понимаю, что дело не в моих полуобнаженных «прелестях». Просто женщин на Птицеферме слишком мало.

— Дай пройти, — повторяю тверже.

Мне не нравится, как Пингвин на меня смотрит — как кот на мышь. Он крупный, сильный — гораздо сильнее меня, что в самом начале наших с ним «отношений», не стесняясь, показывал, пока я не перестала сопротивляться. И сейчас у меня ощущение, что Пингвин всерьез настроен получить желаемое, согласна я на это или нет.

— Я могу тебя удовлетворить, пока Пересмешник зализывает раны, — говорит, казалось бы, ласково, а сам приближается, наступает.

Спускаюсь на одну ступень ниже, внимательно слежу за каждым его движением.

— Не ломайся, — продолжает увещевать.

Еще ступень вниз. И, как назло, никого во дворе больше нет. Филин ведь запрещает открытое сексуальное насилие, верно?

— Пошли, дорогуша, — Пингвину надоедает уговаривать, и он резко выбрасывает руку вперед, больно хватая меня за предплечье; дергает на себя. С меня только-только стали сходить синяки, оставленные хваткой Момота на прошлой неделе, но теперь, похоже, появится свежий.

В прямолинейные планы Пингвина входит затащить меня в барак и без лишних слов наскоро поиметь в одной из комнат. Благо «начать» и «закончить» в его случае разделяет не больше минуты.

Сопротивления Пингвин не ожидает. Поэтому, получив каблуком в лодыжку, разжимает пальцы. Но тем не менее от своих намерений не отказывается.

Ухмыляется, потирая ушибленную ногу, и снова шагает ко мне. Похоже, считает мое упрямство игрой.

— Было больно, глупая.

Видимо, недостаточно.

Он ожидает, что я попытаюсь убежать или, по крайней мере, спущусь по ступенькам ещё ниже. Прикидывает, как будет меня перехватывать. Наивный.

Вместо того, чтобы бежать, я, наоборот, наступаю на ступень выше и резко вскидываю колено. Бью снизу и точно в цель. Не ожидающий подвоха Пингвин не успевает закрыться, сгибается пополам, хватая ртом воздух.

— С-сууу-каааа….

Не знаю, собирается ли он еще что-то добавить к этому названию, но не даю ему такой возможности: мое колено на этот раз встречает его лицо.

Зря только сарафан стирала, теперь весь подол в крови из разбитого носа.

Пингвин оседает на крыльцо, с грохотом считая своей массивной задницей ступени.

— Теперь я удовлетворена, спасибо! — кричу ему сверху.

И пусть Филин только попробует мне что-то сказать по этому поводу. По его самописным законам, женщина не имеет права отказывать в физической близости только своему сожителю. Остальные могут получить что-то только по взаимному согласию. Так вот, я своего согласия не даю.

— Я тебе этого не забуду, — обещает Пингвин.

— Не забывай, — соглашаюсь. — Особенно когда снова решишь поиметь кого-то против его воли.

И скрываюсь в бараке.

* * *

Залетаю в комнату, все еще пылая праведным гневом.

Ошиблась Сова, ошиблась. Несмотря на то, что я пытаюсь вести себя осторожнее, у меня не выходит. Это как с Кайрой и нашими с ней потасовками: пока меня не трогают руками, я могу сдержаться. У меня и в мыслях не было связываться с Пингвином, если бы он не попытался применить силу.

К тому же, Пингвин неустойчиво стоял на краю лестницы и не ожидал нападения. Я точно знала, что смогу его уложить. И уложила. А теперь мне следует ходить и оглядываться, на случай, если ему все же придет в голову отомстить. Дура.

С порога кидаюсь к шкафу в поисках чистого платья.

Мой праведный гнев плавно трансформируется в злость на саму себя. Ну чего мне стоило броситься с крыльца вниз, как и ожидал от меня Пингвин? Он не успел бы поймать…

Слышу, как скрипит кровать. Не оборачиваюсь.

Пересмешник подходит ко мне, останавливается за спиной. Мне кажется, чувствую его приближение каждой клеточкой своего тела.

— Все нормально? — спрашивает осторожно. Не касается, не подходит слишком близко.

— Нормально, — буркаю.

— Повернешься?

Нет. Не хочу. Нужно успокоиться.

Но я снова не сдерживаюсь — поворачиваюсь. Пересмешник находится от меня на расстоянии вытянутой руки. В штанах (значит, наведался в свою бывшую комнату), но с голым торсом, только с перевязкой из моей порванной на лоскуты простыни поперек ребер. Глаза серьезные, внимательные. И у меня возникает вопрос: какого черта я прежде пялюсь на его тело, а только потом поднимаю взгляд к лицу?

— Чья кровь? — спрашивает спокойно, оценив мой внешний вид.

Хлынуло из Пингвиньего носа на славу — мой сарафан будто обдало струей из-под крана.

— Пингвина, — отвечаю нехотя.

— Приставал?

— Нет, — бормочу, отводя взгляд, — случайно разбил нос о мое колено.

— Я с ним поболтаю.

И столько уверенности и скрытой угрозы в этом голосе, что я снова вскидываю глаза.

Я ничего не понимаю. Ни-че-го. Почему Пересмешник так ко мне относится? Отчего снова готов спасать и оберегать, когда сам вчера едва не погиб? Опять же, по большей части из-за меня.

Что за привязанность с первого взгляда? А если мы были знакомы в прошлой жизни, то тогда какого черта он мне лжет?

Терпеть не могу игры.

Ненавижу ничего не понимать.

— Ты не мой телохранитель, — огрызаюсь, отступая назад.

С размаха врезаюсь спиной в дверь шкафа. Шиплю от боли, потираю ушибленное место.

Вспышка. Глаза затопляет белым светом.

Еще одна…

— Хватит! — кричу, сбрасывая чужую ладонь со своего плеча. — Ты не моя нянька и не мой ангел-хранитель!

— Эм… — звучит за спиной. Осторожно, будто если со мной говорить резко, то могу и накинуться.

— Хватит! — уже рычу.

Мы в каком-то полутемном помещении. Входная дверь с ободранной обивкой, штора, наполовину сорванная с карниза и висящая на нескольких последних петлях. Сама ткань грязная, засаленная. Под ногами осколки битой посуды, смятый пустой пакет из-под какой-то сублимированной пищи.

Сверху слышится грохот.

Вскидываю глаза. Мы стоим у подножия лестницы. Она не такая, как в доме Валентайнов, — широкая, с резными перилами. Эта лестница узкая, с протоптанными ступенями и давно не метенным мусором по углам.

Сверху летит пустая бутылка. «Бум», — падает на первую ступень. «Звяк», — на следующую. «Дзинь», — катится дальше.

Как завороженная, слежу за полетом пустой тары до тех пор, пока та не преодолевает всю лестницу и вдребезги не разбивается у моих ног.

Со второго этажа доносится отборная брань. Голос хриплый, но совершенно точно — женский.

— Эм, я вызову медиков…

Шмыгаю носом, обнимаю себя руками, но так и не оборачиваюсь.

— Я сама вызову бригаду. Я сама со всем разберусь, — перечисляю резко, будто каждым словом вколачиваю в стену гвозди. — Это — мое дело. Это — мои проблемы. Уходи!

— Эмбер, я хочу помочь.

Ник настолько редко зовет меня полным именем, а не сокращением или придуманным им прозвищем, что это обращение бьет сильнее любой пощечины. Он на самом деле за меня волнуется. А ещё сейчас — жалеет меня. И от этого мне особенно тошно.

— А я хочу, чтобы ты ушел! — рявкаю; крепче обнимаю себя руками, стою, всматриваясь в осколки на протертом до дыр коврике у подножия лестницы.

Молчание. Минута промедления. Быстрые шаги, щелчок замка и хлопок двери. Мелодия снимаемой сигнализации с флайера, припаркованного у дома. Щелчок, удар дверцей и звук заведенного двигателя. Рык мотора. И… тишина.

Опускаюсь на корточки прямо там, где стою. Обхватываю руками колени и сотрясаюсь от беззвучных рыданий.

От этого ты хотела убежать? Это ты пыталась исправить?

— Эмбер! Ты заказала еще выпивку? — несется недовольный голос со второго этажа. — Приедет на каникулы раз в полгода и то помощи не дождешься! Вырастила на свою голову!..

До крови закусываю губу. Надо собраться, нужно себя пересилить. Я только что получила стипендию, мне хватит и на медиков, и на новые шторы…

Все решаемо, так говорит Ник. Только почему мне хочется провалиться сквозь землю от того, что он, наконец, увидел все это своими глазами?

— Я иду, мам! — кричу в ответ, отпуская колени и выпрямляясь.

На моем запястье пиликает коммуникатор. Смотрю: сообщение.

От Ника: «Если понадобится помощь, дай знать — приеду».

Не отвечаю. Стираю послание и набираю номер ближайшего госпиталя.

— Мне наркологическое отделение, пожалуйста…

* * *

Прихожу в себя в постели. Голова гудит, виски пульсируют болью.

Пересмешник сидит рядом, у моего бедра, точь-в-точь как я возле него этим утром. Смотрит тревожно.

Как он вообще меня дотащил до кровати? С его-то ребрами.

Приподнимаюсь на локтях. Тру лоб, хмурюсь. Потом сажусь.

— Что случилось? — спрашиваю, хотя и так понимаю, что именно: сильные эмоции и удар о шкаф вызвали слишком яркие воспоминания, и моя голова этого не выдержала.

— Ты закатила глаза и отрубилась.

— Ясно, — бормочу и отворачиваюсь.

Пересмешник молчит, ждет чего-то. Кто его знает — чего. Лично я жду, чтобы он оставил меня сейчас одну. Не хочу быть жалкой.

— Это ведь не впервые? — спрашивает.

Не уходит. Хотя куда ему идти? Это теперь наша общая комната.

— Нет, — признаюсь.

Сначала думаю соврать, но потом понимаю, что нам и дальше жить вместе — пусть знает, что я бракованная.

— Это припадки? Обмороки? Последствия травмы?

— Сову спроси. Она у нас лекарь, — огрызаюсь и натягиваю одеяло по самое горло. Меня потряхивает и знобит.

Не смотрю на Пересмешника, сижу и пялюсь в одну точку на полу. Там ничего нет, но это лучше, чем сейчас видеть заботу в его взгляде. С ума схожу.

— Я так понимаю, на ужин ты не идешь? — мотаю головой. Какое мне есть? И так мутит. — Ладно, — кровать издает тихий стон, когда сожитель встает. — Я обещал Филину, что сегодня вечером буду в столовой. Скажу, что тебе нехорошо. Лежи. Что-нибудь принесу.

— Не надо, — отказываюсь.

Он ничего не отвечает. Идет к двери.

— Пересмешник! — окрикиваю внезапно даже для самой себя.

— Угу? — оборачивается, уже взявшись за ручку.

Обращаю внимание, что он успел натянуть на себя футболку. Руки в синяках и ссадинах, опухшая губа… Для человека, которого вчера чуть не убили, Пересмешник выглядит просто прекрасно.

— Ты не моя нянька и не мой ангел-хранитель, — слово в слово повторяю фразу, сказанную Эмбер Николс Нику Валентайну много лет назад.

Мне нужно увидеть реакцию Пересмешника. Мне это жизненно необходимо.

Кажется, или его глаза на мгновение расширяются? Или же я так старательно пытаюсь увидеть то, чего нет?

Пересмешник спокойно пожимает плечом. На его губах появляется улыбка.

— Так и ты вроде не медицинская сестра.

Касается пальцем своей свежезашитой брови — на случай, если я вдруг не поняла намека, — подмигивает и скрывается за дверью.

Ник, если это правда ты, я тебя убью.

Сперва расцелую, а потом убью.