ГЛАВА 21

— О чем вы вчера разговаривали с Филином?

Сижу на краю кровати, заплетая волосы в косу. Пересмешник — у окна, только что натянул через голову футболку поверх перевязки на ребрах. Его лицо как раз появляется из горловины, когда я задаю вопрос.

Пожимает плечом.

— О тебе.

Очень интересно.

— И что он сказал?

— То, что я сделал опрометчивый выбор, и ты… э-э… дай-ка вспомнить… что-то вроде паршивой овцы в стаде. Да, так и сказал.

— А ты?

— Сказал: «Что поделать — у меня дурной вкус».

— А он?

— Сказал, что я не прав.

— А ты?

— Напомнил ему, что это совершенно не его дело.

— А он?

— Напомнил мне, что на Птицеферме любое дело — его.

— А ты?

— Это игра в перекличку? — припечатывает меня пристальным взглядом.

Не остаюсь в долгу: упрямо смотрю в ответ.

Пересмешник первым отводит взгляд.

— Нам на завтрак пора, — качает головой в сторону двери. — Филин не терпит опозданий. Это он мне тоже напомнил.

Не спорю. Завязываю узел на шнурке, закрепляя косу, и встаю.

Вместе выходим из комнаты, идем по коридору. Молчим.

Мне не нравится то, что происходит. Вчера потеря сознания и новые воспоминания выбили меня из колеи, и вместо того, чтобы задать сегодняшние вопросы еще прошлым вечером или отправиться на разведку к люку у реки, я завалилась спать. Мало того — на одной кровати с Пересмешником. Вторую ночь подряд. Чего никогда не делала с Пингвином.

Кровать довольно узкая, и лежать, не касаясь друг друга, практически невозможно. И все же я спала крепко и без снов, бессовестно греясь о бок человека, мотивов поступков которого все ещё не понимаю. Как и не могу определиться со своим к нему отношением.

А Пересмешник… В эту ночь он руки не распускал и, вообще, вел себя паинькой на своей половине кровати. Даже во сне не обернулся ко мне ни разу.

Скорее всего, дело в ребрах и других последствиях состязаний. Но что будет тогда, когда он полностью оправится? Сильно сомневаюсь, что нового сожителя остановят предупреждения Пингвина о моем древообразном поведении в постели. В конце концов, самого Пингвина не остановило.

И я должна буду подчиниться.

При одной мысли об этом сводит зубы.

Пересмешник прав: я испытываю к нему симпатию. Мне приятно его общество, нравится с ним разговаривать, комфортно находиться наедине. Но также я прекрасно понимаю, что стоит ему потребовать физической близости — того, на что по правилам Птицефермы он теперь имеет полное право, — все это рухнет.

А что если я откажу? Пингвину ведь отказала.

После того, как срослись мои ребра, больше не отказывала…

Станет ли Пересмешник применять физическую силу или просто-напросто пожалуется Филину? Пингвин делал и то, и другое.

— Эй, у тебя такое лицо, — на подходе к столовой Пересмешник усмехается и легонько толкает меня локтем в бок.

Вскидываю на него глаза; хмурюсь.

— Какое? — огрызаюсь.

— Будто на плаху собралась. Брось, это всего лишь завтрак, — весело подмигивает, сияя ясными голубыми глазами.

Красивый, зараза. А у меня все внутренности скручивает в тугой узел при одной мысли, что он до меня дотронется не в дружеской манере.

Отворачиваюсь.

— Да, всего лишь завтрак, — бормочу.

Обычный.

Тюремный.

Завтрак.

* * *

Завтрак и правда проходит обычно. Не считая того, что к его окончанию Глава лично шествует к нашему столу и останавливается, уже ожидаемо, возле меня и Пересмешника. Я как раз дожевываю последнюю ложку овощного рагу, и едва не давлюсь — кусок встает поперек горла.

— Вижу, ты чувствуешь себя лучше, — Филин обращается непосредственно к Пересмешнику, без приветствия.

Когда с тобой заговаривает Глава, да еще и сам при этом стоит, нужно встать. Любой встал бы. Пересмешник только оборачивается вполоборота.

— Да, спасибо, — отвечает с вежливой, но откровенно холодной улыбкой. Мне он улыбается совсем не так.

Филин хмыкает. Не сомневаюсь, что от него не укрылись все нюансы поведения новичка.

— В таком случае, полагаю, ничто не мешает тебе отправиться сегодня на рудник вместе со всеми, — в голосе Главы отсутствует вопросительная интонация — это приказ.

Один день, черт его дери, он дал только один день и гонит человека со сломанными ребрами и сотрясением мозга на рудник, таскать тяжелые камни.

На лице Пересмешника — ни капли удивления.

— Разумеется. Было бы нечестно отлеживаться, когда другие работают.

Сидящий неподалеку Зяблик, с перевязанной головой, старательно смотрит в сторону. Чайка как раз вчера болтала, что у нового сожителя ее подруги сотрясение, и Филин велел ему в ближайшую неделю соблюдать постельный режим.

— Рад, что мы мыслим одинаково, — растягивает Глава губы в улыбке. После чего разворачивается и чинно шествует к двери.

Провожаю его взглядом. Не хватает только мантии и маленьких пажей, придерживающих ее концы, чтобы не волочилась по полу.

В столовой стоит мертвая тишина до тех пор, пока за Филином не захлопывается дверь.

— Что? Что он ему сказал? — тут же кричит из-за соседнего стола Чайка. — Отсюда ничего не слышно!

Вот же любопытная. Послать ее куда подальше, что ли?

Но Пересмешник делает это первым.

— Сказал, что ему нравится шитье на моем лице! — громко бросает через плечо, не оборачиваясь к местной охотнице за сенсацией. — Хочет себе такое же!

Вот теперь я и правда закашливаюсь, давлюсь недоеденным куском.

Что там говорил про Валентайна сержант Хоппер? Что тот высказывает свое мнение, где надо и не надо?

На Птицеферме не шутят про Филина. Это чревато.

А еще Хоппер сказал, что у Валентайна проблемы с субординацией.

Нет, я определенно не верю в такие совпадения.

* * *

Когда мужчины уходят на рудник, Сова оставляет меня заниматься стиркой в компании Майны, а сама забирает остальных женщин на огород.

Сегодня прохладно и ветрено, и в такую погоду я предпочла бы полоть редиску, чем мотаться с тачкой, полной белья, туда и обратно к реке. Но обязанности на день распределяет Сова и спорить с ней не принято. Я и так чувствую себя ее троекратной должницей, поэтому покорно получаю назначение и отправляюсь в комнату «холостяков» собирать грязные вещи.

— Заберешь у Филина? — спрашиваю Майну.

Майна — женщина средних лет, среднего роста и комплекции. Для меня она средняя во всем: не сказать, чтобы я питала к ней особенно теплые чувства, но и отрицательных тоже не испытываю. Работать с ней легко, не то что с Кайрой или Чайкой. Увы, теперь этот список пополнила и Олуша. Как она там, с Дергачом…

Майна равнодушно пожимает плечом.

— Зайду. Сама-то чего боишься?

Боюсь ли я Филина? Скорее, не хочу его видеть.

— Спасибо, — благодарю за первую часть фразы; вопрос игнорирую.

Майна уходит в одну сторону по коридору, я — в другую. Предстоит собрать вещи, затем выстирать, повесить и, если повезет, то высушить и вернуть на место. Впереди целый день, а ветер довольно сильный, так что велики шансы выполнить все пункты задания.

Гружу во дворе вещи в специально выделенную для «поездок» к реке тачку, когда из барака появляется Майна с охапкой постельного белья в руках.

— Филин велел тебе зайти к нему до ужина. Хочет с тобой побеседовать.

Напрягаюсь. Как чувствовала, что не хотела идти к нему прямо сейчас.

— Не сказал, о чем?

Майна фыркает, заправляет кудрявую прядь цвета горького шоколада за ухо. Потом беззлобно усмехается.

— Так Глава и станет передо мной отчитываться.

— И то верно, — бормочу.

А самой неспокойно.

— Да ты иди, — Майна снова воспринимает мою реакцию как страх. — Он вроде сегодня не злой.

— Схожу, — обещаю.

А куда я денусь?

* * *

Стирка, пополнение запасов воды в бочках во дворе, уборка мест общего пользования в бараке — день пролетает быстро. Никаких падений в обмороки, неожиданных вспышек перед глазами или видений из прошлого. Все как всегда, как было до моего падения с крыши — рутина, когда работают руки и можно отключить голову.

С напарницей за день перекидываемся от силы десятком фраз: «Помоги», «поддержи», «подай мне». На самом деле, Майна — хамелеон. Зная, что я не люблю пустой треп, со мной она немногословна. С Чайкой же способна болтать без умолку, ловко поддерживая беседу. Кто знает, что творится в голове этой женщины на самом деле. По крайней мере, мне она никогда не делала подлостей.

Белье и вправду высыхает очень быстро — яркое солнце при сильном ветре. Плотные вещи еще досыхают, а постельные принадлежности снимаем с веревок еще до того, как дежурные по кухне возвращаются с огорода, чтобы начать готовить ужин.

— Иди к Филину, — напоминает мне Майна, красноречиво указывая взглядом на простыню Главы, все еще болтающуюся на веревке и которую я до сих пор не успела снять.

Создается впечатление, что он чем-то припугнул Майну в случае, если она не сумеет донести до меня необходимость зайти к нему сегодня. Взрослый здоровый мужик, что мешает ему самому выйти во двор и сказать мне, что хочет поговорить?

А мешает ему то, что, выйди он ко мне, это сравняет его со мной, заставит снизойти, опуститься на мой уровень. Филину требуется ещё до разговора напомнить мне мое место.

— Иду, — отмахиваюсь. Что-что, а подгонять меня не нужно.

— Смотри, не пойдешь, то с нас обеих шкуру спустит, — не унимается Майна, лишний раз подтверждая, что Глава велел ей привести меня во что бы то ни стало.

— Иду, — повторяю, на этот раз уже откровенно огрызаясь.

Почему Майна стала настаивать именно сейчас? Сообщив мне утром о необходимости посетить главу, в течение дня она даже не вспоминала об этом. Теперь волнуется, будто время на исходе.

Или… Глава велел ей доставить меня в его «апартаменты» до того, как мужчины вернутся с рудника?

Продолжаю монотонно снимать с веревок высохшее белье. Пойти к Главе я пойду, у меня нет выбора, но и бросать неоконченную работу и бежать к нему сломя голову тоже не стану.

— Иди, глупая, — уже шипит в мою сторону Майна. — Он ясно сказал: до ужина.

Меня он, что ли, боится не успеть разделать к трапезе?

Ясное дело, оставляю возмущения при себе. Бросаю в таз последние снятые с веревки вещи, подхватываю его, прижимаю одной рукой к боку и покорно иду в барак.

* * *

В распоряжении Филина не только комната, как у остальных, но и так называемый кабинет — место, где он принимает посетителей. В его спальню (кто — для уборки, кто — для сексуальных утех) имеет доступ ограниченный круг лиц, и я в их число не вхожу. А в кабинете Главы мне уже приходилось бывать.

Полагаю, ранее это помещение и было кабинетом какой-то важной шишки из тех, кто долгие годы владел планетой. Сейчас оно похоже на музей: остались нетронутыми стол у окна, стулья с обеих сторон от него, стеллаж с забытой или никого не заинтересовавшей посудой и несовременной, даже по тем меркам, кофеваркой. Естественно, не рабочей без электричества, но гордо занимающей свое место на полке.

Стучусь. Получаю позволение войти и вхожу. В моих руках — таз с выстиранным постельным бельем Главы. Другие простыни и пододеяльник я занесла в комнату «холостяков» по дороге.

— Гагаааара, — неприятно растягивает мое птичье имя Филин, увидев меня на пороге. — Заждался, — по крайней мере, не сказал, что соскучился. — Проходи, садись.

Сам Глава восседает за столом. У его правого локтя лежит потрепанная бумажная книга — тоже остаток былой роскоши от бывших хозяев планеты.

Ставлю таз с бельем у порога и прохожу к столу. Занимаю место для посетителей. Стул старый, как и все здесь, его ножки поскрипывают и слегка разъезжаются, когда предмет мебели принимает мой вес.

Глава сидит напротив, смотрит пристально, не моргая. Хочется поежиться, но ни за что не стану этого делать. Держу спину прямо, подбородок приподнят, руки на коленях.

— Расскажи-ка мне о настроениях Пересмешника, — произносит Филин без лишних предисловий, смыкая пальцы рук в замок под подбородком. Взгляд черных глаз прожигает насквозь.

Хмурюсь, не понимаю.

— Каких именно? — спрашиваю.

На самом деле не понимаю вопроса.

— Дуру из себя не строй, — брови Главы встречаются на переносице. — Бунт затевает? Хочет занять мое место?

У меня ощущение, будто с моей головы только что сорвали простыню, и я внезапно прозрела. Так вот почему Филин запретил Сове вмешиваться в лечение Пересмешника — после того, как он увидел, что тот сделал с Момотом, он просто-напросто испугался.

— Ничего подобного он мне не говорил, — озвучиваю чистую правду. Филин продолжает давить на меня взглядом, давая понять, что таким ответом не удовлетворен. — Не думаю, что он что-то затевает, — продолжаю, так как от меня ждут именно этого. — Ему это не нужно.

Глава презрительно морщится.

— А что нужно? Ты? — оценивает меня уничижающим взглядом. — Хочешь сказать, он побил моих лучших бойцов, а затем свернул шею самому лучшему только ради тебя?

Согласна, звучит нелепо.

Пожимаю плечами.

— Мне нечего сказать, — говорю честно. — Я уверена, что никакого заговора Пересмешник не планирует. Тем более не метит на место Главы. Больше я ничего не знаю.

Филин прищуривается, смотрит оценивающе.

— А тебе известно, что он расспрашивал других, как я стал Главой, какие силы использовал, почему до сих пор никто меня не сверг? — не спеша произносит каждое слово и внимательно вглядывается в меня, хочет увидеть реакцию.

Но ее нет.

И да, мне действительно неизвестно о том, что Пересмешник задавал такие вопросы. С другой стороны, я сама, попав на Птицеферму, спрашивала то же самое. И вовсе не с целью бунта, а для того, чтобы составить для себя целостную картину происходящего.

Молча качаю головой. Мне нечего сказать. Ни в чем признаваться или обвинять Пересмешника я не собираюсь.

— Значит, нет? — зло уточняет Филин; размыкает руки под подбородком, барабанит пальцами одной из них по ободранной столешнице. — Я не доверяю этому парню, — признается с неожиданной откровенностью. — После состязаний не знаю, чего от него ожидать, — морщится, — ещё и наглый как черт. А ты, прожив тут почти два полных года, должна знать, что на Птицеферме живут либо те, кто подчиняются моим правилам, либо — не живут.

— Знаю, — подтверждаю сквозь зубы.

Губы Главы трогает улыбка. Не радостная, не лукавая, а какая-то умильная — будто он смотрит на ребенка и умиляется его детским лепетом. Верно, я тоже его детище. Какой непокорной я пыталась быть вначале, и как быстро меня укротили.

— Встань, — резко велит Филин.

Подчиняюсь, встаю. Чувствую напряжение в каждой клеточке тела. Если Глава не понимает, чего ждать от Пересмешника, то я не понимаю, что ждать сейчас от него. Ударит?

Филин тоже встает, обходит стол. Не спешит, двигается медленно, тягуче, словно хочет испытать мои нервы. Мне плевать на скорость его передвижений, но то, что не могу прочесть его намерения, точно не нравится.

— Подойди, — командует, останавливаясь у стола, но с другой стороны от места хозяина кабинета, опирается задницей о край столешницы и складывает руки на груди. Покорно делаю шаг к нему. — Сними одежду. Всю.

Пара секунд заминки, несколько ударов сердца. В тишине они кажутся громкими, оглушающими. Сглатываю.

Я могу сопротивляться и попытаться убить Главу Птицефермы. Если не убью, то меня убьют. А если убью? Меня все равно порешат остальные, просто от неожиданности — потому что испугаются и им нужно будет сорвать злобу. Если Пересмешник и победил самых сильных бойцов этого места, то только потому, что поединки были один на один — против взбешенной толпы не устоит никто. Тем более против толпы, горящей праведным гневом.

Тогда — что? Бежать? Куда?

Я возвращаюсь назад. Эти мысли уже посещали меня перед состязаниями, когда я готовилась к тому, что Момот назовет мое имя и насильно сделает меня своей. И что тогда я решила? Помню: это лишь тело, переживу, мне нужно потянуть время и все выяснить, завершить свое задание полицейского.

Пара секунд заминки, и… я спускаю с плеч бретели своего сарафана. Еще несколько — и одежда падает к ногам, а я стою абсолютно голой, руки вытянуты по швам.

Глава довольно ухмыляется, обходит меня по кругу. Все так же медленно, никуда не спеша, осматривает, будто покупает лошадь или корову на базаре. Что он хочет там увидеть? Спину, изрезанную шрамами, старыми, давно поблекшими, и ещё совсем свежими, яркими? Кожу, изувеченную розгами по его личному приказу?

На мою ягодицу обрушивается звонкий удар ладонью. Боль обжигает, а звук еще некоторое время отдается в голове.

— А задница ничего, — комментирует.

Крепче сжимаю зубы, не шевелюсь. Мне никто не поможет. Выхода нет.

О чем ты думала, Эмбер Николс, когда соглашалась на эту авантюру? Не зря ведь Ник рисковал своей карьерой, скандаля со Стариком и требуя, чтобы на Пандору послали его, а не тебя. Он еще тогда понимал, куда я сую голову. Пусть бы я даже вспомнила все через пару дней, как мне и обещали. За эти дни со мной могло случиться все, что угодно. Оно и случилось: Пингвин жестко и с переломами поимел меня уже на второй.

«Я справлюсь», «я готова», — так ты говорила полковнику? Так получай, получай сполна и не жалуйся. Ты же смелая, ты же ругала своего напарника за то, что он пытался тебя защитить…

Филин снова заходит спереди, смотрит оценивающе. Окна распахнуты, прохладный ветер с улицы проникает в кабинет, обдувает мое обнаженное тело; соски стоят. На них Глава и задерживает свой взгляд.

— Изнасилуешь? — спрашиваю голосом, лишенным эмоций.

Мне не страшно, я не в панике и не в истерике. Просто тошно. Разве что сердце колотится чересчур быстро — не поможет, нужно успокоиться.

Филин кривится.

— Надо бы, — отвечает; снова проходится взглядом по моему телу, — но я не извращенец, на такую тощую у меня не встанет и после месяца воздержания.

Это значит?..

Не успею додумать. Филин резко шагает вперед и накрывает своей ладонью мою грудь. Вздрагиваю, но стою на месте. А он с силой сжимает пальцы, так сильно, что кожа под ними багровеет. Больно ужасно. Стою.

— Учти, — доверительно понижает голос, склоняясь к моему уху, — как запретил групповые изнасилования, так и разрешу, — пальцы сжимаются ещё крепче; до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. — У меня на тебя не стоит, но у нас найдется еще других десяток желающих. Отдам тебя им. Всем сразу. И дело с концом. Ты в моей власти, поняла? — встряхивает меня за грудь. На глаза от боли наворачиваются слезы.

— Поня…ла, — шепчу.

— То-то же, — Глава разжимает хватку, с омерзением на лице вытирает ладонь о штаны. — Одевайся.

Кровоток восстанавливается с жуткой болью. Моя левая грудь пульсирует.

Хватаю сарафан с пола, натягиваю, стараясь скрыть дрожь рук; выходит паршиво.

— Будешь мне докладывать о каждой подозрительной фразе Пересмешника, — продолжает Филин. — О любой отлучке в неположенное время. Даже о косом взгляде в мою сторону. Иначе ты знаешь, что тебя ждет. Розги покажутся тебе мелочью в сравнении с тем, что получишь, если ослушаешься. Поняла?

— Поняла.

— Тогда пошла вон. И если скажешь Пересмешнику…

Не дослушиваю.

Выскальзываю за дверь.