ГЛАВА 22

Глаза печет до рези.

Лить слезы нет смысла. Всего лишь новое унижение — не более. Здесь, на Пандоре, я терпела вещи и пострашнее. Но все равно разреветься хочется неимоверно.

Лечу по коридору, толком не разбирая дороги. До ужина ещё есть время. Успею закрыться в комнате и прийти в себя. Глава мне точно не спустит с рук, если не появлюсь на ужине в срок. Просто чудо, что он закрыл глаза на то, что я не пришла вчера. Сегодня подобного снисхождения я точно не получу. Вообще не получу — мне ясно дали понять мое место, и, если я хочу выжить, мне следует проглотить и это и не высовываться.

Уже у самой двери в свою комнату опускаю взгляд на грудь: у сарафана достаточно вольный вырез, и в нем отчетливо виднеется наливающийся фиолетовым отек. Значит, в ближайшее время мне придется носить более закрытое платье. Проблема в том, что из летнего у меня есть лишь оно и этот сарафан. Со стиркой будут проблемы…

Грудь болит и будто горит. Хочется приложить к коже что-нибудь холодное. Но о льде летом на Пандоре можно только мечтать. Ничего, перетерплю.

Сцепляю зубы и толкаю дверь в комнату.

Пересмешник стоит у окна, одной ладонью опирается на подоконник, вторая прижата к боку, на лице — озабоченное выражение. Тут же обращаю внимание, что он успел ополоснуться после рудника: волосы влажные и в беспорядке, а еще на нем свежая футболка, которую я только сегодня выстирала и оставила на стуле дожидаться своего хозяина.

Не ожидала, что он вернется раньше меня. А Пересмешник, похоже, не ждал моего внезапного возвращения в комнату. Он резко убирает руку от бока и выпрямляется, натягивая на лицо улыбку. То, что она фальшивая, чую с порога.

Я тоже — не лучше: пытаюсь дышать через раз, чтобы успокоить сердцебиение и не разрыдаться. Почему-то хочется броситься к нему и немедленно рассказать обо всем. Пожаловаться. Никогда, ни разу за два года у меня не возникало желания переложить на кого-то свои проблемы. Совсем с ума сошла.

— Ребра? — интересуюсь, войдя и притворив за собой дверь. Не собираюсь делать вид, что ничего не заметила.

— Я уже выпил болеутоляющее, — бодро рапортует мой сожитель. — Сейчас пройдет.

Ладно, не буду спрашивать, как он нашел место, куда я положила оставшиеся медикаменты. Вроде бы оба раза, когда я прятала и доставала их из своего «тайника», Пересмешник спал.

— На голодный желудок? — срывается с моего языка прежде, чем я успеваю спохватиться. Тоже мне, нашлась заботливая мамаша.

Пересмешник думает так же; усмехается.

— Госпожа доктор, признаю: был не прав, — пытается свести все в шутку, но получается не очень — я в слишком дурном настроении.

— Это не мое дело, — отзываюсь, наконец, сказав что-то правильное.

Прохожу к шкафу.

Нужно достать платье и переодеться, чтобы скрыть следы, оставшиеся от пальцев Филина на моей груди. Вопрос: как это сделать при Пересмешнике? Закрыться в шкафу?

— Все нормально? — на этот раз мужчина спрашивает серьезно.

Так, мы это уже проходили: я психую возле шкафа, он — стоит у меня за спиной. Не хватало еще, как в прошлый раз, стукнуться о дверцу и «улететь» в прошлое.

— Нормально, — отвечаю как можно спокойнее. Я расклеилась — вот что. Надо немедленно брать себя в руки и отключать эмоции.

— Мне показалось, ты плакала.

Не плакала. Только собиралась. И он мне помешал. Оно и к лучшему — нечего сидеть и рыдать, как дура. Слезами горю не поможешь. Да и не горе со мной случилось, в общем-то. Унижение и физическая боль — ерунда, остыну и думать забуду.

— Нет, — отмахиваюсь, не оборачиваясь. А сама понимаю, что копаюсь в шкафу чересчур долго. Вот оно, платье, лежит посреди пустой полки — сложно не заметить с первого взгляда. — Просто устала. Может, грязь в глаза попала.

— В оба?

— Почему бы и нет? — на этот раз огрызаюсь.

Что за допросы? Впрочем, и сама не лучше, с ребрами и лекарствами. Мы чужие люди, и нечего лезть туда, куда не просят. Это касается обоих.

И все же интересно: Пересмешник с первого взгляда заметил у меня покрасневшие глаза и не обратил внимание на синяк на груди. Пингвин бы увидел только грудь, ну, может быть, еще ноги. Пересмешник всегда смотрит прежде всего в лицо.

Решаю, что прятаться в шкафу все же глупо.

— Отвернись, — прошу. — Мне нужно переодеться.

Если откажется — черт с ним. Разденусь прямо здесь. На Пандоре быстро теряешь стеснение. Как и чувство собственного достоинства. Но поврежденную грудь хотелось бы скрыть. Что там у меня сзади, если что? Шрамы на спине Пересмешник уже видел. Сегодняшний удар по ягодице вряд ли оставил следы.

Стою, бездумно смотря в темноту шкафа, жду ответа.

— Отвернусь, — обещает сожитель. — Могу даже выйти.

— Отлично, — не сдерживаюсь. Если он выйдет, это будет просто чудесно.

— Через минуту, — что? Боже, ну что ещё ему от меня нужно? — Повернись, пожалуйста.

Ну вот, сама виновата. Только слепой не обратил бы внимания на мое странное поведение.

Чувствую, как к горлу снова подкатывают слезы. Почему-то показать Пересмешнику следы от хватки Филина кажется мне еще унизительнее, чем стоять перед Главой обнаженной и слушать его мерзкие угрозы.

— Ты можешь просто… выйти? — прошу, а голос предательски срывается. Чертовы нервы.

Однако вместо того, чтобы послушаться, Пересмешник берет меня за плечи и с силой поворачивает к себе. Самое время ударить его за самоуправство: оттолкнуть или влепить пощечину. А там — будь что будет. Ударит в ответ — может, так будет даже легче. Все станет просто и понятно, привычно и объяснимо.

Но я не бью. Стою и смотрю на него, с вызовом и одновременно пытаясь сдержать невыплаканные слезы.

— Расскажешь? — спрашивает. Мягко. Не требуя.

— Оступилась на крыльце, — дергаю плечом, высвобождая руку.

Пересмешник многозначительно хмыкает, давая понять, что обо всем догадался и без моих объяснений.

— А одна из ступеней вытянула руку, чтобы поддержать тебя, но успела ухватиться только за грудь? — выдвигает ехидную версию.

— Примерно так, — огрызаюсь. — Еще раз тронешь меня без спросу, я тебе вмажу, — предупреждаю на полном серьезе. А потом будь что будет, повторяю про себя как заклинание.

Кажется, теперь мне удалось его удивить. На мгновение брови Пересмешника приподнимаются, а затем, наоборот, опускаются; хмурится.

— Ты меня боишься? — задает вопрос в лоб.

Боюсь потерять последнюю надежду, вот чего я боюсь. А его… Пожалуй, сейчас я в любом случае отобьюсь. Пересмешник, безусловно, сильнее меня, но я помню о его сломанных ребрах. Если ударить по ним…

Но это рассуждает мозг. Мои эмоции говорят о том, что если мой сожитель сам поднимет на меня руку, то не стану сопротивляться.

— Не боюсь, — отвечаю сквозь зубы и отворачиваюсь.

Считаю секунды. Ну давай же, уходи и все. Довольно разговоров, я хочу, наконец, переодеться и спрятать следы своего унижения не только от остальных, но и от себя.

— Я пальцем к тебе не притронусь без твоего согласия, — до ужаса серьезно произносит Пересмешник. — И вреда тебе не причиню, что бы ни было.

Еще бы на Библии поклялся.

Не могу, все равно не верю.

Если это Ник, то почему он поступает со мной так жестоко, до сих пор играя роль заключенного-новичка? Зачем? Если бы его прислали спасти меня, то к чему тянуть время? Значит, не спасти… Устранить? Исподтишка проверить, что я помню и с кем успела поделиться, и устранить после этого?

— …Ты можешь мне доверять.

Как?! Во имя всех святых, как?!

Меня начинает бить крупная дрожь. Если Пересмешник сейчас не уйдет, как обещал, то я сама выбегу. И плевать на ужин и угрозы Филина. Меня ломает так, как никогда за время, проведенное на Птицеферме. Тянет к этому человеку. Мне действительно хочется ему верить. Но я не верю, не могу.

Всхлипываю. Зажимаю рот тыльной стороной запястья.

Пересмешник вздыхает.

— Иди сюда.

Не успеваю сообразить, что это значит, как меня притягивают к теплому телу и обнимают сильные руки. Всхлипываю еще раз и утыкаюсь носом в свежевыстиранную футболку, ещё сохранившую запах мыла и ветра.

Пересмешник осторожно и бережно гладит меня по спине. Ощущение безопасности, бесконечной душевной близости.

Понимаю, что все это может быть ложью, и, скорее всего, это и есть ложь, игра. Но мне так хочется продлить это непривычное, пусть и ненастоящее ощущение, что поддаюсь слабости — не сопротивляюсь, просто чувствую.

Разрыдаться хочется еще сильнее. Но это будет уже чересчур.

— Ты сказал, что пальцем ко мне не притронешься, — бормочу ему в плечо; голос звучит глухо, так как я прижимаюсь к нему слишком крепко. Поврежденная грудь отзывается болью, но стараюсь не обращать на нее внимания. Подозреваю, ребра Пересмешника тоже не рады крепким объятиям.

— Ты поняла, в каком смысле «притронусь» я имел в виду, — отзывается мужчина. Его щека касается моих волос. Так… хорошо. — Так как мы все только что вернулись с рудника, полагаю, это Филин распустил руки?

Нет-нет-нет. Не нужно назад в реальность. Мне хорошо здесь, в мире своих иллюзий.

— Угу, — на большее меня не хватает.

— Он что-то тебе сделал?

— Обошелся угрозами.

— Извини за это, — Пересмешник мягко проводит ладонью по моим волосам.

— За что? — шепчу, головой понимая, что пора его оттолкнуть, но все еще не находя в себе сил это сделать.

— Он же полез к тебе из-за меня.

— Почему это ты так решил? — уточняю из чувства протеста.

— Я, знаешь ли, умный, даже если кажусь придурком, — смеется. Мне нравится, как звучит его смех. — Филин не зря хотел подложить под меня Кайру, чтобы шпионила и доносила. Потому ему и не понравился мой выбор. Когда я уложил Момота, Глава здорово струхнул. Но повода меня устранять я ему не давал, вот и присматривается.

— Он думает, что ты хочешь занять его место, — признаюсь.

Снова усмешка.

— Всю жизнь мечтал.

— Я ему так и сказала.

— Так и говори, — все еще не отпускает меня, а я не вырываюсь. Дура как есть. — Отрицай. Нутром чую, Филин связан с теми людьми, надо все выяснить. А там — посмотрим.

Практически в точности — мои собственные мысли.

Такой нежный, доверительный момент. Сейчас ли не самое время спросить: «Ты Николас Валентайн?»? Уже слышу собственный голос, задающий этот вопрос, у меня в голове.

Но… не решаюсь.

Это будет билет в один конец.

— Успокоилась? — спрашивает Пересмешник, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в мое лицо.

Не отвечаю — он и так знает, что успокоилась. Будь моя воля, так бы и уснула в этих теплых объятиях.

— Почему… — вместо вопроса, после которого не останется пути назад, задаю более безопасный. — Почему ты так ко мне относишься?

Относится или делает вид? Его отношение выглядит настолько искренним, что я почти верю. Почти.

— Ну-у, — весело протягивает Пересмешник, воздевая глаза к потолку, изображая задумчивость. — Веришь в любовь с первого взгляда?

Слово «любовь» — слишком громкое. Оно бьет наотмашь; вздрагиваю.

— Нет, не верю, — отвечаю твердо.

— Ну и зря, — усмехается и, наконец, разжимает руки. — Переодевайся скорее, а то опоздаем на ужин. Жду тебя в коридоре!

* * *

— Пойдем сегодня к реке? — спрашиваю, когда мы возвращаемся в комнату после ужина.

Стараюсь не смотреть на своего сожителя. Готова глядеть куда угодно: в пол, в потолок, в стену, — только не ему в глаза. Чувствую себя до ужаса неуютно.

Кой черт меня дернул жаться к нему? Прошел какой-то час, а все, о чем я мечтаю, — заполучить машину времени, чтобы вернуться в прошлое и отхлестать себя по щекам. О чем я думала? И как вести себя с ним дальше?

Пересмешник же ведет себя так, будто бы ничего не было. И на ужине что-то болтал, и сейчас в нем не ощущается ни капли напряжения. Наоборот, настроение даже приподнятое.

— А ты себя нормально чувствуешь для ночной прогулки? — уточняет и тут же усмехается. — Мои ребра жаждут принять горизонтальное положение и точно отомстят мне завтра, если я их не послушаюсь.

Все же заставляю себя посмотреть на мужчину. Он уселся на край кровати, широко разведя колени и уперев в них локти; волосы взъерошенные. Быстро понимаю почему — уже на моих глазах запускает в них пальцы и зачесывает назад; несколько прядей слушаться не желают и тут же снова падают вперед на лицо.

— Я могу сходить на разведку одна, — предлагаю на полном серьезе.

На самом деле, мы потеряли несколько дней. Вдруг люди в черной одежде уже нашли то — или того, — что искали, и теперь намертво замуровали люк и убрались восвояси? А если все еще ходят поблизости, то стоит в этом убедиться, проверить, в то ли время, что и прежде, они выбираются на поверхность.

Не знаю, будет ли от такой слежки много пользы, но сидеть сложа руки не могу. Тем более в четырех стенах с Пересмешником, который сейчас выглядит таким домашним, что хочется завернуться в его объятия, как в плед, и никуда его не отпускать. Плохая, плохая идея…

— Плохая идея, — вторит моим мыслям сожитель. Вздрагиваю от неожиданности и только потом соображаю, что он не телепат и говорит совсем не о той идее, о которой думала я, — отвечает на мою предыдущую реплику. — Ты сама еле на ногах стоишь.

Неправда. Просто у меня, должно быть, воспаленные глаза от невыплаканных слез. Плакать мне больше не хочется, а вот спрятаться под одеяло с головой и закрыться от всего мира — очень даже.

Мотаю головой.

— Со мной все в порядке, — пересиливаю себя и упрямо смотрю в ответ.

— Ну-у, — Пересмешник с обреченным выражением на лице разводит руками и встает. — Тогда мы, в смысле я и ребра, идем с тобой.

А утром ему и его героическим ребрам предстоит отправиться на рудник… Чувствую укол совести. Какой бы род деятельности Сова мне завтра ни поручила, это все равно физически будет гораздо легче.

Вздыхаю, сдаваясь.

— Укладывай спать свои многострадальные ребра.

— А ты? — привычно вскидывает бровь, ту, которую шили, и в который раз морщится. Похоже, кому-то следует менять привычку. — Со мной? — поднимает руки ладонями наружу. — Обещаю не приставать.

— С тобой, — киваю.

А куда я денусь?

Или намекнуть Пересмешнику, что ему следует взять одеяло и лечь на полу? Самой опять спать не в кровати не хочется ужасно — к хорошему быстро привыкаешь. Вдруг сожитель решит оказать мне любезность?

Да уж, любезность — с его-то ребрами…

Так и не внеся предложения по разделению спальных мест в мою пользу, беру с подоконника фонарь и разворачиваюсь к двери.

— Ложись. Я скоро приду.

— Тебя проводить? — тут же вызывается Пересмешник.

Закатываю глаза.

— В туалет? — уточняю с усмешкой. — Спасибо, папочка, я не провалюсь в «колодец».

Мужчина не настаивает. И правда, если бы он вздумал провожать меня до туалета, это было бы более чем странно.

С фонарем в руках выскальзываю за дверь.

— Если что, кричи! — доносится мне вслед.

Спешу по коридору, улыбаясь себе под нос.

* * *

На крыльце сидит Пингвин, курит самокрутку. Одаривает меня неприязненным взглядом, но поползновений в мою сторону не делает. Хотя выражение его лица ясно говорит, что точка между нами для него еще не поставлена.

Черт с ним. Полезет, когда буду возвращаться, или попытается преследовать, действительно закричу. В прошлый раз я здорово сглупила, выясняя с ним отношения один на один. Впредь буду умнее.

Беспрепятственно дохожу до кабинки на окраине двора и затем выхожу из нее, осматриваюсь и убеждаюсь, что меня никто не поджидает. Фонарь Пингвина все ещё тускло светит от крыльца. Мой собственный — слабо освещает окрестности, но его луч не выхватывает из темноты ничего, кроме глины и сухих кустов.

Стоит абсолютная тишина. Дневной ветер сменился полным штилем, но стало прохладнее.

Обхватываю себя одной рукой, пытаясь сохранить тепло тела, второй освещаю перед собой дорогу и не спеша отправляюсь в обратную сторону. Сейчас ещё пройти мимо Пингвина второй раз — и можно расслабиться…

И вдруг в этой абсолютной тишине со стороны зарослей кустов, мимо которых прохожу, доносится тихий, но отчетливо различимый в виду отсутствия других звуков мужской голос:

— Эмбер! Эмбер!

Резко останавливаюсь, луч света моего фонаря «разрезает» кусты.

— Кто здесь?

— Сдурела? Свет убери!

Автоматически подчиняюсь, не успев даже подумать, какого черта я это делаю; отвожу фонарь в сторону.

— Спасибо, детка, — исходит из кустов хриплая усмешка. — А то тот здоровяк на крыльце так и пялится в твою сторону.

Может, я была не права и Пингвин — меньшее из зол?

— Кто ты? — повторяю свой вопрос, тем не менее шепотом, чтобы не спугнуть.

— Узнаешь, — не могу понять, то ли смешок, то ли подавленный приступ кашля в ответ. — Приходи к шахте, когда все уснут. Одна. Побеседуем.

— А если не приду?

Все же это была усмешка кашляющего человека; она повторяется.

— Много потеряешь, детка, — а затем — шелест кустов.

— Эй? — зову шепотом.

Тишина.

И только тут до меня доходит, как ко мне обратились — Эмбер, не Гагара.