ГЛАВА 23

Фонарь выключаю ещё в коридоре, стараюсь не скрипеть дверью — почти получается. В комнате темно и тихо, и кажется, что мое собственное сердце колотится со страшным грохотом, эхом отдающимся от стен.

Осторожно кладу фонарь на подоконник. Окно распахнуто настежь, и света спутника, проникающего через него внутрь, достаточно, чтобы различать очертания предметов.

Пересмешник лежит на боку на своей половине кровати, рука — под головой, лицом к краю. Не шевелится и никак не реагирует на мое возвращение, но у спящих другое дыхание — не спит.

Как и обычно, с тех пор, как комната снова стала принадлежать не только мне, не раздеваюсь. Подхожу к кровати, сбрасываю ботинки и забираюсь на свою половину. Кровать поскрипывает и прогибается под моим весом. Пересмешник по-прежнему притворяется спящим.

Или не притворяется, а просто не считает нужным что-либо говорить.

Мое сердце все еще часто бьется в груди. Я растеряна, взволнована. Напугана? Да, и это тоже.

Нужно лечь и сделать вид, что сплю. Если не шевелиться и дышать глубоко, сердцебиение выровняется. Мне необходимо, чтобы мой сожитель решил, что я сплю, и уснул сам. Только тогда я сумею улизнуть.

Я действительно собираюсь среди ночи идти на встречу с незнакомцем, которого я даже не видела, только потому, что ему известно мое настоящее имя?

О да.

И если в это время Пересмешник будет спать, всем будет только проще — врать и изворачиваться мне совершенно не хочется, но пойду на встречу, чего бы это ни стоило.

Некоторое время сижу на своем краю кровати, обняв колени, потом решаюсь — ложусь на бок, спиной к соседу по комнате. Ширины спального места категорически не хватает. Мы не касаемся друг друга, но между нашими спинами едва ли пройдет ладонь ребром. Через тонкую ткань платья чувствую тепло чужого тела.

Пересмешник устроился лицом к окну. С моей стороны — непроглядно темно. Обнимаю свои костлявые плечи и пялюсь во тьму, пытаясь угомонить разошедшийся от волнения пульс. Однако пока тщетно.

Кто это может быть? Друг или враг?

До меня вдруг доходит, что с того самого момента, как мне удалось вспомнить, кто я и как сюда попала, я ждала чудесного спасения. Пусть это звучит нелепо и даже фантастически. Я ожидала, что за мной придут и вызволят отсюда. Армия спасения на блестящих катерах, или друг, внезапно появившийся на Птицеферме, притворившись одним из заключенных.

Я так хотела этого, что окончательно убедила себя в том, что Пересмешник и Ник Валентайн — один и тот же человек. А теперь… Теперь я снова растеряна.

И все же, из того, что я увидела в своих воспоминаниях, сомнения не вызывает одно — Ник меня не бросил бы. А что если он все-таки пришел за мной? Но не раньше и не под прикрытием? А сейчас, ночью? Что если это он заговорил со мной в темноте?

Но разве Ник назвал бы меня «деткой»? Морщусь при одной мысли об этом обращении. Оно мне не нравится категорически. И я не могу представить, чтобы друг так меня называл.

Однако так ли много я помню? Что из того, что я видела, правда, а что плод больного воображения?

Вместо того чтобы успокоиться, сердце продолжает колотиться с бешеной скоростью. Кто бы ни назначил мне сегодня встречу, он точно знал меня раньше. Ник или нет — кто угодно, но этот кто-то из прошлого, и я жду не дождусь с ним поговорить.

Переворачиваюсь на спину. Руки — по швам, взгляд — в темный потолок. Стараюсь дышать ровнее.

— Что-то случилось? — Пересмешник по-прежнему не меняет позы, не поворачивается; только спрашивает, спокойно и негромко.

— Нет, — шепчу в ответ.

«Когда все уснут» — это когда? На дворе ночь, но совсем недавно Пингвин еще курил на крыльце. Спят ли уже остальные?

— Хорошо, — и больше ничего, тишина.

Мне вдруг хочется его обнять. За то, что чувствует, что что-то не так, но все равно не настаивает на объяснениях, не навязывается. Обнять сзади, прижаться, почувствовать, что не одна…

Отвратительная идея. Не шевелюсь.

То, что мужчина обещал не приставать ко мне в сексуальном аспекте против моей воли, ещё не значит, что его можно использовать как грелку или подушку для слез. Одно дело, что он не станет настаивать на физической близости, а другое — если я буду провоцировать, а потом отказывать.

Так и лежим. Не знаю, сколько: полчаса, час, несколько минут?

Напряжение потихоньку спадает, дышу ровно. Близость Пересмешника успокаивает. Точно угадываю момент, когда он засыпает, и думаю, что следует повременить еще немного и отправляться на встречу с незнакомцем.

А потом каким-то образом умудряюсь заснуть сама.

* * *

Резко распахиваю глаза, будто меня ударили током.

Вокруг по-прежнему темно. Пересмешник спит все в той же позе — на боку, ко мне спиной. Сколько я проспала, понятия не имею, но очень надеюсь, что назначивший мне встречу ещё не ушел.

Прислушиваюсь к чужому дыханию, убеждаюсь, что не разбудила сожителя, и осторожно спускаю ноги с постели.

Прохладно. Стоило подумать заранее и найти в шкафу теплую кофту, но если стану искать сейчас, то непременно наделаю шума. Так что ничего, потерпим.

Потягиваюсь, пытаясь сбить сонливость. Грудь отдается тупой ноющей болью — у Филина не пальцы, а тиски. Достаю из-под матраса складной нож и кладу в карман. Ныряю в ботинки, подхватываю специально оставленный на видном месте фонарик и взбираюсь на подоконник.

Обычно я просто прыгаю вниз, но сегодня перебираюсь через подоконник не торопясь, свешиваю ноги вниз, хватаюсь руками за край и повисаю на них, чтобы прыжок был как можно короче и тише.

Оказавшись внизу, еще пару минут остаюсь на месте, прислушиваясь. Но никто не высовывается ни из нашего окна, ни из соседних.

Значит, путь свободен.

* * *

Я точно знаю, где располагается вход в шахту, которым пользуются наши мужчины. Поэтому иду в темноте. Фонарь не включаю, помня о людях из люка. Не хватало еще повторить участь Чижа.

Оказавшись на месте, кручу головой. Никого. Тихо и темно. Вдруг незнакомец имел в виду другое место? Может, он назвал «шахтой» тот самый люк у реки? Он ведь тоже ведет под землю, верно?

— Э-эй, — зову шепотом, так как не знаю даже имени того, кто назначил мне эту встречу вслепую. — Э-эй…

Стою возле входа в шахту. Это металлическая плоская дверь в земле. На ней нет замка, но ее приваливают на ночь тяжелым камнем на случай штормового ветра. Камень на месте. Если поднять эту дверь, то откроется широкое круглое отверстие с тонкими скобами вместо лестницы. Говорят, не один человек сломал шею, поскальзываясь на них и падая по шахтному столбу вниз. Сама я ни разу не бывала в шахте — «не бабское это дело», говорит Филин.

— Э-эй! — повторяю громче, крутясь вокруг собственной оси.

Неужели пришла слишком поздно?

— Хе-хе, детка, пунктуальность никогда не была твоей сильной стороной.

Вздрагиваю. На этот раз рискую — включаю фонарь и свечу им вокруг, пытаясь определить, откуда исходит голос.

Не слишком высокая худощавая фигура выбирается из главного шахтного столба, по которому поднимают руду в специальных грузовых люльках. Лестницы там нет, и одному богу известно, как незнакомец умудрился прятаться там и не свалиться вниз.

Мужчина решительно направляется ко мне, а я автоматически отступаю, но при этом продолжаю, как дура, светить ему в лицо.

Незнакомец останавливается в паре шагов от меня. Он примерно одного со мной роста («Точно не Ник», — тут же проносится в голове), черноволосый и черноглазый, смуглый. Одет в черный комбинезон, настолько грязный и засаленный, что это заметно даже в темноте. Правый рукав разодран по всей длине: неровный лоскут ткани свисает вниз, когда мужчина вскидывает руку, защищая глаза от света моего фонаря.

— Пожрать принесла?

— Что? — совершенно теряюсь от этого вопроса и делаю ещё один шаг назад.

— Что-что, — передразнивает незнакомец. — Я уже ошалел от вашей морковки и редиски. Думал, хоть сухарь какой прихватишь, — часто моргаю. Он это серьезно? — Да убери ты фонарь! Хочешь меня инвалидом сделать? Уже слезы из глаз.

Поспешно отвожу луч света от его лица, но и гасить не спешу. Оказаться один на один с незнакомцем и в темноте меня не прельщает совершенно.

— Ну, чего стоим? — кажется, мужчина начинает злиться. — Сейчас привлечем внимание твоим светильником — и хана обоим. Совсем страх, что ли, потеряла?

Привлечем, как пить дать. Здесь большое открытое пространство — свет видно издалека.

С внутренним протестом выключаю фонарь. Крепко сжимаю его в руке — он металлический, в случае чего можно использовать для самообороны.

— Пошли хоть морковку пожую, — ворчит мужчина, едва мы оказываемся в темноте; глухо закашливается. — Совсем с вами, огородниками, помрешь.

* * *

Положение абсурднее не придумаешь: ночь, сижу на окраине огорода в компании незнакомца, с хрустом жующего морковь с наших грядок.

Сначала мы шли к огороду молча, вертя головами по сторонам и прислушиваясь. Затем мужчина, уверенно и явно будучи здесь не впервые, направился к одной из грядок, нарвал себе добычи, и мы удобно расположились прямо на земле в относительной безопасности от чужих глаз — под прикрытием зарослей кустов.

— Что, серьезно, меня не помнишь? — темно, но привыкшие к темноте глаза различают поворот головы в мою сторону.

Крепче обхватываю колени руками.

— Нет.

— Вот дерьмо, — высказывается с чувством. — Я, когда тебя увидел, решил, что ты тут под прикрытием, что ли. Думал, у тебя есть подвязки, способы свалить отсюда. А ты… это… местная зомби. Тьфу!

Местная зомби, значит?

— Слушай ты, — возмущенно заговариваю. — Я второй год ращу эту гребаную морковь не для того, чтобы ты ей плевался. А из нас двоих на зомби ты похож куда больше…

Гневная тирада обрывается, потому что мой огородный спутник начинает хрипло смеяться.

— Кто ты? — требую злым шепотом.

— Меня зовут Дэвин. Что, серьезно, не помнишь?

Игнорирую вопрос, на который уже ответила отрицательно пару минут назад.

— Это тебя вторую неделю ищут люди, которые появляются из люка возле реки?

— Они, чтоб их…

— Не плюйся!

— Да я не морковкой. А слюна — это даже удобрение.

— Не слышала о таком удобрении.

— Ха, да что ты знаешь… Хотя-я-я… Если ты два года орудуешь тут серпом и тяпкой… Два же, говоришь?

— Зачем они тебя ищут? — не собираюсь отвечать на вопросы этого Дэвина до тех пор, пока не получу ответы на свои. Впрочем, и потом не собираюсь. Он мне не нравится и у меня нет ни единого повода ему доверять. — Ты один из них?

В ответ — печальный вздох.

— Я жертва нечестной сделки.

— Подробнее.

— Ты мне еще нож к шее приставь, — молча достаю складной нож, тот раскрывается с тихим, но прекрасно идентифицируемым щелчком для любого, кто имел хотя бы отдаленное отношение к оружию. Дэвин имел. — О, — комментирует он звук. — Угрожаешь?

— Предупреждаю. А еще я могу закричать. И если нас не услышат твои сообщники, то услышат местные зомби, как ты их называешь, и тогда тебе точно не поздоровится.

В этот момент моего нового — или старого? — знакомого сгибает надвое, и он закашливается.

— Ты болен?

— Тос… тос… тоской, — удается ему выговорить с третьего раза.

— Я серьезно.

— Да шут его знает, — наконец, у него получается восстановить дыхание. — Это местные тут привиты ото всякой заразы и для улучшения иммунитета, чтобы побольше впахивали на благо властей за пару кусков синтетического мяса в год. А меня ничем не тыкали. Мог и воспаление легких подцепить. Ночи в шахте холодные.

— Ты ночевал в шахте?

— А где же еще?

— Я знаю, те люди искали тебя там.

— Хе. Пусть ищут.

Молчание. Хруст моркови.

— Так ты расскажешь мне, кто эти люди и чем занимаются? — заговариваю первой, понимая, что съедено уже не меньше пяти морковок, скоро рассвет, а я не узнала ничего, кроме имени этого человека.

Хруст прекращается. Он снова поворачивается ко мне. В темноте блестят глаза.

— Слушай, Эмбер, детка, ты только подумай, если ты не решила меня разыграть, а правда ничего не помнишь, то это супер-мега-нереальное совпадение. Я-то считал, ты как коп ведешь тут расследование, а ты…

— Значит, ты знаешь, что я коп? — перебиваю.

— Эге! — радостно сияет белоснежными зубами. — Значит, и ты знаешь, что ты коп!

Да что ты будешь делать? Мне нужна информация, и у меня категорически мало времени.

— Кто. Эти. Люди? — уже шиплю.

— Кто-кто, — Дэвин обиженно ворчит и с хрустом надкусывает морковь, — наркоторговцы. Ты что, правда не в курсе, что тут происходит?

Качаю головой, но потом спохватываюсь, что темно, и отвечаю вслух:

— Нет.

— Детка, тогда дело — дрянь. Пандора — это же главное место по добыче синерила.

Синерил, синерил… Что-то до боли знакомое. Так и вертится на языке, но… Нет, не помню.

— Синерил, «синий туман», — подсказывает Дэвин, чувствуя заминку. — Ну же. Величайший наркотик современности. Огромные деньги.

Закусываю губу. Все сходится. Меня могли отправить на Пандору, чтобы выяснить, что здесь происходит, если сумели до этого засечь нечто подозрительное, но нуждались в доказательствах.

Молчание затягивается. Я пытаюсь что-нибудь вспомнить, но тщетно. Дэвин же, кажется, воспринимает мое молчание как осуждающее.

— Да знаю, знаю, — будто оправдывается. — Я бы и сам в это дерьмо не полез. Ты же знаешь, я по мелочи: легкая наркота, галлюциногены, травки всякие… А, точно, не знаешь… Короче, пообещали денег. Думал, подзаработаю. А как срок подошел, говорю: ну все, я помчал. А они мне «пушку» в нос. Нечестно.

Издевательски хмыкаю.

— Да уж, нечестно, когда один наркоторговец направляет ствол на другого наркоторговца.

— Я не наркоторговец, я курьер, — возмущается Дэвин.

— Да хоть бабка Санта Клауса, — вспыхиваю.

— Гы, узнаю мою детку.

Ему хорошо, он узнает. Чего не скажешь обо мне.

— Зато я ничего не узнаю, — бормочу.

— Точно, я и забыл. Ты же зомбячка, — сначала собеседник начинает ржать, потом закашливается. — Вот как… Вот как… судьба поворачивается.

— Еще раз назовешь меня зомбячкой, воткну тебе нож в колено, — предупреждаю на полном серьезе. Смех обрывается. — А теперь подробнее: кто ты, кто я, откуда ты меня знаешь?

— Кто-кто, — ежится, напоминая нахохлившуюся птицу на ветке, — я твоя первая любовь, детка.

Открываю и закрываю рот.

У меня нет слов.

* * *

— Давай сначала, — прошу. — Представь, что я вообще ничего о себе не знаю.

— А ты знаешь? — подначивает этот наглый тип.

— Догадываюсь, — ухожу от прямого ответа.

Повисает пауза. Уже хочу поторопить собеседника, полагая, что тот тянет время. Но, оказывается, он просто раздумывает, с чего начать.

— Тебя зовут Эмбер Николс, но, кажется, ты в курсе…

— Дальше.

— Эмбер Николс. Родилась в городе Сантьяго, это окраина Нового Рима. Твоя мать баловалась алкоголем и наркотой. Наркоту ей, кстати, мой отец продавал, — уточняет не без гордости.

— Дальше, — огрызаюсь.

— Ну-у, — задумывается. — Отец твой сгинул куда-то. Ни разу его не видел, хотя мы были соседями. Мы с тобой крутили любовь с седьмого класса. Весело отдыхали, мечтали окончить школу и свалить из нашей дыры, — замолкает, чешет затылок, припоминая. — Только ты к концу школы с какой-то девчонкой познакомилась. Джиллиан… Джулия… Черт ее знает. Заучка из семьи то ли библиотекарей, то ли мелких клерков. И тебя как подменили — давай играть в ее няньку: ее отлупят — ты вступаешься. Я ещё думал, что-то ты отрываешься от коллектива… А потом вообще спрыгнула.

Ничего не помню. Память молчит.

— Откуда спрыгнула? — уточняю. — С иглы?

Дэвин снова закашливается. Терпеливо жду, когда его отпустит.

— Обижаешь, детка. Мы никогда не кололись.

— Не важно, — отмахиваюсь. — Дальше.

— А что дальше? — ох и любит же он повторять: то «что-что», то «кто-кто», теперь это. — Весело жили, о звездах мечтали. А потом тебя понесло в столицу на какую-то акцию протеста. Заучка твоя и потащила. За природу бороться, что ли. Маразм идеалистов, так я это называю…

— Дальше, — одергиваю.

Я плохо помню Джилл, но точно знаю, что дружила с ней всю свою жизнь и относилась к ней очень тепло.

— Дальше, дальше, — опять повторяет, жутко этим раздражая. — Там ты познакомилась с тем типом из богатеньких. И все.

— Что — все? — мне уже на полном серьезе хочется выбить из этого человека все, что он знает.

— Да опять подменили тебя, вот что, — огрызается в ответ. — «Ник то», «Ник сё». Как там его?.. Валенсус? Валентис?..

— Валентайн, — подсказываю.

Отворачиваюсь. Сижу, обнимая колени, смотрю на далекие звезды.

— Ну, естественно, Валентайн! Погоди… — до Дэвина доходит то, что я поняла сразу. — Его ты помнишь, а меня нет, значит?!

— Угу, — подтверждаю.

— Ну даешь, — похоже, для него это по-настоящему обидно. К черту. Не намерена никого утешать. — Ну, так, — слава богу, продолжает без напоминания, — Валентайн вскружил тебе башку, что, мол, не важно, кто ты и откуда, можно всего добиться. Что главное — цель и желание. Ты на нем точно помешалась, в рот ему заглядывала. Кирси тебе еще сказала: «Хочешь его, так переспи и уймись». А ты нам задвинула речь, что вы друзья и он просто очень хороший человек. Ну-ну. Сама потом и протрепалась, что он просто занят, а ты вроде как со мной, — пауза. — Собственно, примерно тогда мы с тобой и разбежались. Знаю только, что ты поехала в столицу поступать в Полицейскую Академию вместе со своим Валентайном. Поступила. Карьера, все дела… А мы остались. Но, видишь как, судьба все равно сведет, если ей нужно. Чего молчишь-то?

А я так и сижу, не шевелясь, понимая, что начинает светать. Нужно уходить и как можно скорее. То, что нас не заметили ни жители Птицефермы, ни наркоторговцы — уже удача. Не стоит испытывать судьбу и дальше.

— Скажи мне, ты видел этого Валентайна? — поворачиваю голову к собеседнику.

Действительно светает — различаю его лицо уже гораздо отчетливее. Смуглое, с крупными глазами, подвижное. Он сам весь какой-то вертлявый, движения резкие, как и речь — быстрая.

Дэвин потирает подбородок одной рукой, во второй все еще держит за ботву недоеденную морковь.

— Видел пару раз, — кривится. — Но ты нас не знакомила. Так, прилетал за тобой на флайере. Джемма еще смеялась, что с твоей детской страстью ко всему, что летает, ты влюбилась не в парня, а в его флайер.

Кирси, Джемма, Дэвин… Трясу головой. Тяжело — слишком много имен.

— Как он выглядел? — требую.

— Классный. Одна из последних моделей.

— Не флайер! Валентайн.

Дэвин выпячивает и без того пухлую нижнюю губу, раздумывая; чешет в затылке.

— Я тебе художник, что ли? Обычный. Блондинистый тип, — убирает руку от головы и разводит обеими руками в воздухе. — Длинный, светлый. Вам, девчонкам, такие нравятся. О,точно! Кирси еще звала его «твой голубоглазый».

Голубоглазый блондин, значит?

Не могу понять, что я чувствую больше: злость или облегчение.

Голубоглазый блондин…

Ник, я тебя убью.