ГЛАВА 24

Бегу так быстро, как только могу. Подошвы ботинок пружинят от глины, дыхание сбивается. Уже почти совсем светло.

Ноги подводят уже во дворе поселения. Задеваю носком обуви крупный камень, спотыкаюсь, падаю, в последний момент успев подставить перед собой руки. Ладони встречаются с жесткой глиняной поверхностью, кисти обжигает болью, и в этот момент меня накрывает.

Вспышка и следующая за ней головная боль ослепляют и дезориентируют. Пытаюсь подняться, но снова падаю; на этот раз набок. Лежу на земле, обхватив плечи руками, и судорожно хватаю ртом воздух. Но это лишь тело — мое сознание не здесь, не сейчас…

…Бег, погоня, прерывистое дыхание. Босые ноги, изрезанные осколками битого стекла.

И тут одна из дверей, мимо которых я бегу, открывается, и мое запястье обхватывают чужие пальцы; держат крепко, но не больно. Затаскивают внутрь.

Хлопает дверь, и я оказываюсь практически прижата к парню в светлой футболке. Не вижу лица — он слишком близко, и мой взгляд почему-то устремлен ему в шею.

— Придурок, руки убрал! — шиплю и вырываюсь.

Но эта эмоция лишь напоказ. Мне не страшно, и я не злюсь — мне весело и хочется хохотать.

Отступаю и вскидываю глаза на молодого человека, гостьей которого внезапно оказалась. У него красивое тело… Взгляд поднимается вверх, и я встречаюсь с ярко-голубыми глазами. Парень — примерно мой ровесник, высокий, светловолосый, очень симпатичный.

Мне нравится этот незнакомец, с удовольствием вывела бы его из этого статуса и познакомилась бы поближе. Но я также вижу обстановку дома, в который попала. Нет-нет-нет, это не мой уровень. Нужно убираться отсюда, пока мой же «спаситель» не сдал меня копам.

Ни слова не говоря, собираюсь выскользнуть обратно за дверь, как вдруг понимаю, что для этого мне придется повернуться к молодому человеку спиной. А зеленые листочки прикреплены у меня только на груди и спереди между ног. Поворачиваться голой задницей к симпатичному незнакомцу мне не хочется категорически.

Недолго думая, пячусь спиной к выходу.

«Спаситель» же продолжает дружелюбно улыбаться. Мало того — протягивает мне ладонь.

— Я Ник.

Надо же, какой вежливый. Меня снова начинает разбирать смех, но теперь от абсурдности ситуации.

— Эмбер, — отвечаю честно.

Вряд ли мое имя что-то даст ему или полиции. Я приехала в столицу автостопом, мое пребывание в городе нигде не зарегистрировано, поэтому они могут еще долго разыскивать девчонку по имени Эмбер. Нас миллионы, получите!

— Янтарь, — усмехается.

Тоже мне знаток. Ладно я, мне положено знать, что означает мое имя, пусть и на давно мертвом языке со Старой Земли. Но этот, смотрите-ка, решил блеснуть эрудицией.

— Янтарь, янтарь, — бурчу и продолжаю пятиться.

До двери — всего ничего, ладонь почти уже нащупывает замок…

— Так голая и побежишь? — молодой хозяин дома не сходит с места: не приближается, но и не отходит. Складывает руки на груди, смотрит с любопытством, как на диковинного зверька.

Вскидываю подбородок.

— Так и побегу, — отвечаю с вызовом.

Назвавший себя Ником опять усмехается.

— Брось, — кивает головой в сторону лестницы, уходящей на второй этаж, — пошли, хоть дам тебе футболку и штаны, что ли.

Пальцы, наконец, нащупывают замок. И замирают.

— Так просто? — спрашиваю недоверчиво.

Мне бы не помешала помощь. И одежда, в первую очередь — пока я доберусь до своей, меня, так сказать, в моем первозданном виде, успеют заметить все, у кого есть глаза. И если я не наткнусь на полицейских сама, то наверняка найдется тот, кто вызовет их при виде голой девицы, разгуливающей по улице.

Ник пожимает плечом.

— А зачем усложнять?

Моргаю. Черт, он настоящий?

Парень манит меня за собой наверх. Все ещё опасаюсь подвоха, но выбор у меня невелик, поэтому решаю рискнуть.

В этот момент из соседнего помещения раздается женский голос:

— Сынок, у нас гости?! Сказать поставить дополнительный прибор на стол?!

Едва ли не врастаю в пол, где стою. У него вся семья в сборе, а тут я с листочками на сосках — опускаю глаза, — и с кровавыми следами под ногами.

Ник прослеживает мой взгляд, но никак не комментирует то, что дорогущая светлая напольная плитка теперь испачкана кровавыми разводами.

— Голодная? — спрашивает как ни в чем не бывало.

В последний раз я ела вчера. Утром. Кажется…

— Угу, — глупо киваю.

Может, меня таки пристрелили при побеге, и теперь я в чудесном загробном мире? Ну, или, на худой конец, в коме и вижу волшебные сны?

— Да, мам! Поставьте, пожалуйста! — кричит в сторону двери, ведущей из холла в другие внутренние помещения, и хватает меня за запястье, увлекая в сторону лестницы. — Пошли скорее, — смеется, — моя мама, конечно, женщина демократичных взглядов, но, боюсь, вид голой гостьи ее все-таки смутит.

Я настолько ошарашена таким приемом, что даже не вырываюсь.

Поднимаемся наверх.

Оборачиваюсь на первом лестничном пролете: робот-уборщик уже закончил чистить пол у двери и теперь ползет наверх вслед за нами, чтобы убрать следы крови со ступеней.

— Может, раз ты такой гостеприимный, ещё и аптечку одолжишь? — бормочу.

Ник, идущий впереди, даже не оборачивается; отвечает через плечо:

— Не вопрос.

* * *

…Заворачиваюсь в огромное (у меня дома одеяло меньше) полотенце и приоткрываю дверь, выглядываю; из ванной вслед за мной выплывают целые клубы пара.

— Какой шампунь можно взять?

Мой «спаситель» валяется на кровати; лежит на спине, закинув ногу на ногу, болтая той, которая сверху, в воздухе. В руках — настоящая бумажная книга. Бумажная! Я такие только в музее видела.

— А? — вместо того чтобы встать, запрокидывает голову назад, так, что она теперь свисает с края кровати; смотрит на меня с таким обыденным выражением на лице, будто в его ванной каждый день оказываются голые незнакомки. — Там один вроде. С ёлкой на этикетке.

— Хвойный? — переспрашиваю недоверчиво.

Я увидела большую бутыль с еловой лапой на наклейке, но решила, что это какое-то химическое вещество для стирки, а не средство личной гигиены. Кто использует хвойный шампунь?

— Ну да, — пожимает плечом. — Аллергия?

— Нет…

— Тогда бери. Другого все равно нет, — и возвращается к чтению.

С грохотом захлопываю за собой дверь.

Хвоя… Ну надо же.

А запах, кстати, ничего, приятный. Интересно, в нашем захолустье продается что-нибудь подобное?..

* * *

…Вскакиваю с постели и торопливо натягиваю на себя сброшенную вчера форму. Черт, пуговицы. Ничего, сначала футболку, куртку можно и не застегивать…

Мужчина, с которым я провела эту ночь, все ещё спит. Расслабленно лежит на постели, обняв рукой только что оставленную мною подушку. Светлые вечно отросшие волосы разметались в разные стороны и почти полностью прикрывают лицо.

В голове потихоньку восстанавливаются события предыдущего вечера и ночи.

Выпускной, реки алкоголя…

Я и Ник Валентайн…

Идиотка!

На глаза выступают слезы ярости на саму себя. Ведь давала же слово, давала. И матери его, и себе.

Ладно, дело вовсе не в Колетт Валентайн. И без нее понимаю, что у нас ничего бы не получилось, реши мы перейти в новую стадию отношений. Мы слишком разные, можно сказать, из разных миров.

Наша дружба — лучшее, что со мной случилось за всю мою жизнь. И друг — это навсегда, а любовники — временно. Моя мать — тому яркий пример. Я ведь даже не знаю, кем был или есть мой отец, хотя она и продолжает твердить, что было время, когда они любили друг друга больше жизни. Где теперь эта любовь?

А родители Ника? Они ведь тоже в разводе уже несколько лет.

Пары распадаются. А дружба — это на всю жизнь. Я слишком люблю Ника как человека, чтобы рисковать нашей дружбой.

Господи, что мы наделали?

— Янтарная? — сонный голос застает меня уже у самой двери, куда я добралась, крадучись, с ботинками в руках.

Это же надо было — не просто переспать с Ником, а еще и у него дома. Интересно, миссис Валентайн видела, что мы приехали ночью вместе?

Ноги моей больше не будет в этом доме.

— Эм? — повторяет Ник уже тверже и осмысленнее.

Оборачиваюсь. Он сидит на постели, трет ладонями лицо. О да, вчера мы выпили гораздо больше дозволенного.

— Мне лучше уйти, — говорю так твердо, как только могу.

Ник, наконец, убирает руки от лица; хмурится.

— Янтарная, ты сбрендила?

— Протрезвела, — отрезаю и дергаю ручку двери на себя.

Еще ранее утро. Если пробегу по лестнице босиком и обуюсь у самого выхода или, вообще, на улице, может быть, ни хозяйка дома, ни прислуга меня даже не заметят? И тогда мне удастся сделать вид, что ничего не было.

— Эмбер! — Ник вскакивает и бросается за мной. — А, черт… — спохватывается, что полностью обнажен, и возвращается, чтобы одеться.

А я уже бегу по лестнице. От него. От себя.

Обуваюсь в холле, рассудив, что, босая, могу привлечь внимание соседей, если кто-то из них окажется ранней пташкой.

Это ошибка, потому как минутной заминки хватает, чтобы Ник натянул на себя штаны и успел сбежать вниз вслед за мной.

— Эм, — хватает меня за запястье. Решительно выдергиваю. — Да что случилось? — в глазах искреннее недоумение.

У него все просто. У Ника всегда все просто. «А зачем усложнять?» — так он сказал мне в нашу первую встречу.

Но я не Ник, я другая.

— Ничего не случилось, — заставляю себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Давай договоримся, что сегодня НИЧЕГО не случилось. Хорошо?

Во взгляде Ника что-то меняется. Кажется, мне удалось попрать и его «просто».

— Хорошо, — отвечает то ли с издевкой, то ли с насмешкой — не разберу. — До встречи на распределении.

— До встречи, — повторяю эхом и покидаю когда-то гостеприимный для меня дом Валентайнов.

Когда дверь за моей спиной захлопывается, слышу глухой удар. Вздрагиваю, но не оборачиваюсь.

Только надеюсь, что Ник не разбил себе руку…

* * *

…Залетаю в раздевалку с такой скоростью, что перед глазами все сливается. Стоило мне отвлечься — и Ник улизнул, как нашкодивший ребенок. Ему бы в медпункт, а он — в раздевалку.

Напарник сидит на скамье у стены, пытается переобуть ботинки одной рукой. Получается паршиво; шипит от боли и пытается снова.

— Дай сюда! — решительно преодолеваю разделяющее нас расстояние и плюхаюсь на лавку рядом; осторожно дотрагиваюсь до поврежденной руки друга, рассматриваю, пытаясь оценить степень повреждений, и с облегчением убеждаюсь, что ничего непоправимого не произошло — ожог верхних слоев кожи, не более.

Ник внимательно следит за моими действиями, руку не вырывает. Прядь светлых непослушных волос упала на глаза, но он не убирает ее, то ли чтобы не отвлекаться, то ли потому, что одна его рука на моей ладони, а во второй — все еще находится не надетый ботинок.

— Я всегда говорила, что ты балбес, — произношу со вздохом. — А если бы руку оторвало?

Я чуть с ума не сошла, когда он схватился за тот вентиль. Бесспорно, это спасло жизни всей нашей команде, но можно было хотя бы обвернуть руку курткой.

— Брось, Янтарная. Всего лишь ожог, — естественно, друг хорохорится, делает вид, что ему ничуть не больно. Шут и позер. Сжимаю губы в прямую линию — не до шуток, перепугалась до чертиков. — Не делай такое лицо, я живее всех живых.

— Попробовал бы умереть, — фыркаю, пряча истинные чувства.

— Я же говорил, что ты меня любишь, — беззаботно смеется Ник в ответ.

Шутки с намеком про любовь и отношения — теперь это наша «фишка», как говорит Джилл. Шутки, которые шутки лишь отчасти.

— Не льсти себе, — огрызаюсь. — Пошли, герой, тебя нужно сдать медикам.

— Насовсем? — Ник делает жалостливые глаза.

— На опыты!

В ответ снова смех.

— Балбес, — повторяю сквозь зубы…

* * *

Субъективно мне кажется, что проходит целая вечность. На самом же деле, судя по положению всходящего солнца, много времени пройти не могло.

Двор по-прежнему пуст. Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь, чтобы окончательно в этом убедиться; потом встаю в полный рост и, пошатываясь и уже не спеша, бреду к бараку. Если теперь кто-то что-то и спросит, могу соврать, что иду из туалета. А вот если бы меня заметили у шахты или на огороде, пришлось бы постараться, прежде чем выдать правдоподобное объяснение.

Некоторое время колеблюсь, но потом все же принимаю решение вернуться в комнату тем же путем, как и покинула ее, — через окно. Жители Птицефермы вот-вот начнут просыпаться, и мне не хочется столкнуться с кем-нибудь в коридоре.

Хватаюсь за край подоконника, подтягиваюсь.

В голове все ещё стоят туман и звон — звенящий туман. Если после слов Дэвина у меня практически не осталось сомнений в том, что Ник Валентайн и Пересмешник — один и тот же человек, то только что я в этом окончательно убедилась. Пробелы в «картинках» восполнились, и я четко увидела Ника, услышала его голос. И или со мной в комнате живет мой бывший напарник, или у него есть брат-близнец.

Однако то, что Ник Валентайн — единственный ребенок в семье, помню наверняка.

Переваливаюсь через подоконник.

После «припадка» тело еще будто деревянное, поэтому получается неловко — приземляюсь под окном на четвереньки. А когда поднимаюсь, то встречаюсь с пристальным взглядом голубых глаз. Мой сожитель мало того, что не спит, так ещё и полностью одет и сидит на кровати; ноги на полу, локти уперты в колени, пальцы переплетены.

— Мне показалось, мы договорились, что отложим ночную вылазку, — несмотря на то, что соображаю неясно, тон его голоса нельзя принять за довольный.

Внутри поднимается волна раздражения. К горлу подкатывает.

— Мне тоже много чего казалось, — огрызаюсь.

Я ведь почти поверила ему. Этому «ему», Пересмешнику. И верила Нику как никому, больше чем себе. Как он мог явиться сюда и продолжать играть роль, видя, как мне здесь жилось? А если бы я не начала вспоминать? Ведь от меня прежней почти ничего не осталось. Я не только себя потеряла — смысл жизни утратила. Апатия, черная безнадежность, мысли о суициде. А он… молчал?!

В лице Пересмешника что-то меняется — не Пересмешника, Ника, — чувствует неладное. А мне уже все равно. В горле клокочут невыплаканные слезы.

Они бросили меня здесь на целых два года. Плевое задание, пара дней — и ты все вспомнишь… Не вспомнила. И что получила? Зачем он пришел? Чтобы устранить? Составить рапорт, вроде: «Шеф, мы ее потеряли?». Не понимаю, не могу понять, почему мой друг, напарник, человек, которого я любила и которому доверяла больше всех на свете, мог появиться здесь и играть роль, водить меня за нос, молчать.

— Что случилось? — бледнеет; встает, шагает ко мне.

— Жизнь случилась, — выпаливаю пафосно и при этом зло. — Эта гребаная жизнь со мной случилась, — пусть играет в игры, пусть притворяется. А мне вся эта фальшь уже поперек горла, в печенках. Прислали его меня убить или просто проверить — плевать. Даже если устранить, и жить мне осталось недолго — тоже плевать. Сколько бы мне ни было теперь отведено — хочу быть собой. И буду. — Отойди от меня, — толкаю Ника в плечо, заставляя отшатнуться.

Его брови взлетают вверх. Кажется, он правда не понимает. Но я больше не верю. Ни единому слову, ни одному жесту не верю. А ведь только-только начинала верить… К черту!

— Гагара, объясни, что случилось? — и голос такой мягкий, будто бы на самом деле обеспокоен, взволнован моим состоянием.

Жаль, что кричать в полный голос в бараке, где все спят или только просыпаются, нельзя. Кричать мне хочется.

— Гагара? — переспрашиваю. И без повышения голоса удается выразить интонацией весь накопившийся во мне гнев. — А как же «Эм»? «Янтарная»? Если называть меня птичьим именем, можно сделать вид, что мы и вправду не знакомы? Что тебе велели? Пулю в лоб? У тебя есть пистолет? Или просто свернуть шею? Момоту же свернул, вряд ли со мной не справишься.

Если раньше мне показалось, что Ник побледнел, то теперь с его лица совершенно сходит краска.

— Янтарная? — неуверенный шепот; и снова — шаг ко мне.

Янтарная… В этом имени тепло и доверие, близость наших прежних отношений. Теперь это звучит насмешкой.

— Твоей Янтарной больше нет, — огрызаюсь. — Она сдохла на Птицеферме.

— Эмбер, — быстро исправляется.

— О да, — подтверждаю с каким-то садистским наслаждением. — Вот мы и вспомнили, как меня зовут, — голос срывается, всхлипываю. Похоже, у меня истерика. Но осознание этого факта успокоиться не помогает, только раззадоривает. — Ник, как ты мог? Мать твою, как ты мог?

— Эм, у меня не было выбора, — в его голосе слышится горечь.

Не верю. Ни черта ему больше не верю.

Меня накрывает окончательно.

— Проклятый предатель, — уже откровенно всхлипываю.

А затем я, человек, которого годами учили драться, знающий множество болевых приемов и умеющий их применять на практике, вместо того чтобы воспользоваться одним из них, банально и по-женски набрасываюсь на мужчину с кулаками.

Сначала он не защищается, позволяя мне лупить себя по груди. Потом пытается перехватить мои руки за запястья. Вырываюсь, брыкаюсь. Стараюсь снова ударить.

Некоторое время боремся. В итоге Ник бросает меня на кровать, наваливается сверху.

Все молча — мы оба понимаем, что шум в комнате может стоить нам жизни. Только тяжелое дыхание да натужный скрип не готовой к такой нагрузке кровати.

— Пусти меня, предатель, — шиплю.

— Успокойся — и отпущу, — чувствую его дыхание на своей шее. Чужие волосы щекочут мне щеку.

— Считаю до трех… и пеняй на себя, — предупреждаю.

Я могу вывернуться и ударить его в пах. Сейчас Ник сжимает мои ноги своими коленями. Но если дернуться резко… И если сперва садануть по не успевшим срастись ребрам… Я не боюсь получить удар в ответ, справлюсь…

Все эти мысли роем проносятся в голове. Мысленно считаю до трех, но вместо того, чтобы привести в исполнение свой коварный план, я и вправду выворачиваюсь, но не для того, чтобы ударить — ловлю его губы своими губами и целую.

Я так устала. Не хочу думать о причинах и последствиях. Хочу быть собой. Без условностей, без ограничений.

Не могу вспомнить лицо своей матери; свою первую любовь не то что не вспомнила — не узнала при встрече. Зато образ Ника Валентайна умудрилась пронести через все эти два года ада, через слайтекс.

Заминка на долю секунды — и Ник отвечает.

Это так… потрясающе. Мое тело выгибается ему навстречу, поет от наслаждения. После того, как я почти целых два года позволяла Пингвину делать со мной все, что он хотел, мне казалось, что больше никогда добровольно не подпущу к себе близко ни одного мужчину. Что захочу, что что-то почувствую.

Чувствую.

И эти ощущения окончательно сминают во мне все блоки самоконтроля. Мне дико, чудовищно хочется чувствовать, снова ощутить себя живой. Не искать утешения в отговорках, что это всего лишь тело. Хочу почувствовать, что это тело живое, что оно мое, что от меня еще что-то осталось.

Ник уже не держит меня. Освобождаю руку, но не затем, чтобы ударить, а для того, чтобы нежно провести ладонью по его щеке, а потом зарыться пальцами в волосы.

Живой… Чувствовать себя живой…

Мы больше не говорим. Все происходит в полной тишине. Я целую его, а он целует меня. Сдираю с него через голову футболку, а он опускает мое платье сверху до талии. Снизу оно тоже уже высоко поднято. Ник больше не удерживает мои ноги, одна из них закинута ему на спину.

Я живая, свободная.

Какая-то часть моего сознания пытается напомнить мне, что мои действия неправильные. Что мы были увлечены друг другом много лет, но все же старательно держались в статусе «друзей». Что за то время, что мы не виделись, у Ника могла появиться не просто девушка, как раньше, а жена — даже дети. Что он мог явиться сюда, действительно чтобы избавиться от меня. Что…

Окончательно перестаю слушать голос разума. Я слишком устала, и мне слишком хорошо. С ним. Именно с ним. В сию минуту. Что бы ни случилось через час, сейчас мне нужен он. И я готова продать душу дьяволу, чтобы еще минуту почувствовать себя живой. Просто — чувствовать.

Его губы и руки… везде. Задыхаюсь.

— Я сама, — шепчу, должно быть, первое с того момента, как наши губы соприкоснулись.

Мне это нужно, жизненно необходимо — не подчиняться, сделать все самой, ощутить, что владею ситуацией. Потому что все эти месяцы я была безвольной куклой под Пингвином.

— Как скажешь, — Ник улыбается, у него тоже бешено горят глаза.

Он позволяет делать мне то, чего я хочу. Это глоток свежего воздуха в черной безнадеге, в которой я жила на Птицеферме — мой глоток.

Оказываюсь сверху, сама насаживаюсь, сама контролирую процесс, амплитуду движений. Его руки сначала на моих бедрах, потом на моей груди. Снова на бедрах, опять на груди. Касаются, гладят, сжимают, то жестко, то нежно — будто бы точно зная, как я хочу и когда именно.

В какой-то момент Ник приподнимается, сперва целует в губы, затем своими губами спускается до моей груди. Обхватываю его голову, запускаю пальцы в растрепанные волосы, прижимаю к себе. Мне так хорошо, что хочется взлететь.

Никаких мыслей, ответственности, страха последствий.

Только чувства.

Пусть через несколько минут это ощущение близости, единения, безграничного доверия разобьется вдребезги, как хрустальный шар, здесь и сию минуту мне хорошо.

Двигаемся в такт до логического завершения. А потом падаю ему на грудь, вцепляюсь в плечи, будто кто-то пытается его у меня отнять, и закрываю глаза.

И ещё минуту. Продлить это ощущение всего на минуту.

Руки Ника смыкаются на моей спине. Он крепко прижимает меня к себе.

Всего минуту…

Еще одну…