ГЛАВА 25

Мне так хорошо, и я настолько расслаблена, что в какой-то момент начинаю дремать. Тело выжало из себя все, что могло, а голова… Мой мозг полностью опустошен. Одна мысль в несколько минут. Да, то, что нужно…

— Хм, — раздается над ухом, и я, не сдерживаясь, испускаю стон разочарования. Нет, не сейчас, оставьте меня здесь навсегда. — Эм, я понимаю, что ты против, но мои ребра очень просят тебя сменить позу. Да и если мы пропустим завтрак, с Филином будут проблемы.

Голос Ника звучит бодро, даже весело. И это «Эм» — просто, обыденно, так привычно и незнакомо одновременно.

— Ты прав, — признаю, возвращаясь в реальность, словно ныряя в холодную воду. Рывком скатываюсь с его тела, спускаю ноги с кровати и встаю. — Пора на завтрак, — заканчиваю, уже натягивая на себя брошенное в итоге на пол платье. Стою к сожителю и внезапному любовнику спиной, застегиваю пуговицы на груди.

— Эм?

Никак не реагирую. Я еще не решила ни как вести себя с ним, ни как к нему относиться. Полчаса назад все было просто и понятно. Сейчас… Сейчас я чудовищно хочу есть и планирую малодушно отложить выяснения отношений до вечера.

— Янтарная?

А вот это меня цепляет, действует как звук ногтя по стеклу.

Резко оборачиваюсь через плечо.

— Не смей меня так называть!

Зря я это делаю. Злиться на Ника, не видя его, — проще.

Он сидит на кровати, по пояс укрытый одеялом. Обнимает руками согнутые в коленях ноги. С его голого торса и рук еще не сошли следы недавних соревнований, но даже это не портит картины — у Ника очень красивое, рельефное, поджарое тело. Волосы после нашего недавнего времяпровождения в беспорядке, и даже это ему безумно идет — и их длина, и некая неряшливость. Он смотрит на меня прямо, глаз не отводит, не бегает взглядом по помещению. Это подкупает. Ему хочется верить. Им хочется любоваться. К нему хочется прикоснуться…

Трясу головой, сбрасывая наваждение.

Сняли напряжение — и будет. Сантиментам на Пандоре не место.

— Почему? — спрашивает Ник, по-прежнему прямо смотря на меня.

У меня снова возникает желание накинуться на него с кулаками. За то, что не понимает. За то, что врал.

Пустое.

— Потому, что так меня мог называть только мой близкий друг, — отвечаю спокойно, усилием воли усмиряя гнев. — У тебя больше нет на это права.

— Эм, дай мне объяснить.

Отворачиваюсь; обуваюсь.

— Я не хочу сейчас слышать оправданий.

— Я сказал: объяснить. А не оправдаться.

Кто-то тоже решил показать зубы. Фыркаю.

— Сперва придется объясниться, — выделяю интонацией это слово, — с Филином. Мы опаздываем.

— Ты просто тянешь время, чтобы ненавидеть меня чуточку дольше.

Я уже зашнуровала один ботинок. Так и замираю, не дошнуровав второй.

— Я тебя не ненавижу, — говорю, смотря прямо перед собой; а передо мной — пустая стена.

Чувствую гнев, обиду, непонимание, но точно не ненависть.

— И на том спасибо, — ворчит Ник в ответ, но, мне кажется, с облегчением в голосе. Или придумываю?

Заканчиваю обуваться, а он слезает с кровати и, в отличие от меня, полностью одевается меньше чем за минуту.

Бросаю на него взгляд исподлобья и молча застилаю постель.

* * *

На протяжении всего завтрака Ник кидает на меня изучающие взгляды, но вопросов не задает — это небезопасно, нас могут услышать. К тому же, мы оказываемся за одним столом с Чайкой, а у этой локаторы вместо ушей — стоит сболтнуть хоть одно лишнее слово, тут же засечет и передаст по всей округе.

После завтрака мужчины уходят на рудник, а я в компании других женщин направляюсь на огород.

О том, что случилось утром, почти не думаю. Меня куда больше заботит встреча с Дэвином, то, что он рассказал о наркодилерах, и все ещё остающиеся пробелы в моей памяти. Произошедшее же на рассвете между мной и Ником… Нет, ни о чем не жалею.

* * *

— Кто, вашу бабку, вытоптал морковь? — гневно восклицает Сова, едва мы приходим к месту работы, и женщина окидывает взглядом свои владения.

— Может, ветер поломал ботву? — несмело предполагает Рисовка.

— И оставил следы от ботинок? — огрызается Сова, скорбно качая головой, будто порча грядок для нее — личное оскорбление. — Кто-то просто ночью оголодал, — делает вывод и сердито сплевывает себе под ноги.

Деликатно молчу, с невинным видом поглядывая по сторонам. Если Дэвин уже вторую неделю питается с нашего огорода, просто удивительно, что его следы заметили только сегодня. Видимо, когда он действовал в одиночестве, то был осторожнее.

— Вай! — услышав тему обсуждения, в разговор немедленно вклинивается Чайка. — Вот это наглость. Не знают, что ли, что еды у нас в обрез. Что за хамство и неуважение. Надо немедленно донести Главе!

Лишь бы разболтать…

Сова со мной солидарна.

— Язык свой на место донеси, — прикрикивает на Чайку, не дав той завершить гневную тираду. Правильное решение: если нашу сплетницу вовремя не заставить замолчать, ее можно слушать до самого вечера.

— Совсем обнаглела, старая, — ворчит та, тем не менее затыкаясь. Подхватывает тяпку и направляется к грядкам, естественно, не забыв по пути несколько раз обернуться, чтобы выразить свое отношение к Сове.

— Ты бы с ней поосторожнее, — высказываюсь, когда остальные тоже тянутся к своим участкам, и мы с пожилой женщиной остаемся вдвоем.

Сова одаривает меня недовольным взглядом исподлобья.

— Кто бы говорил. Разберусь.

И бредет по широкой борозде. Опирается на клюку одной рукой и несет тяпку с длинным черенком во второй, чем-то отдаленно напоминая лыжницу.

А я ловлю себя на том, что по-прежнему выдвигаю версии о том, кто кем был в прошлой жизни. Сова может грубо говорить, но при этом не отличается ни злобой, ни жестокостью. Как она могла оказаться здесь? За что?

— Ну, чего встала?! — за заминку мне тут же прилетает недовольный окрик той, о ком я в этот момент думаю. — Сорняки сами себя не выполют. Еще нужно успеть полить свеклу!

Вздыхаю и принимаюсь за работу.

Чертовы сорняки. Почему на Пандоре они растут в десять раз лучше, чем культурные растения?

А еще думаю о том, что следует стащить за ужином кусок хлеба или синтетического мяса для Дэвина. Две недели на моркови и свекле — жестоко даже для Пандоры.

* * *

В промежуток между окончанием работы и ужином ухожу к реке ополоснуться. Говорю себе, что пропотела насквозь. Сама же понимаю, что оттягиваю момент объяснения с Ником. И как вести себя с ним теперь, по-прежнему не знаю.

К тому же, неимоверно хочется спать, и желание выяснять отношения от этого притупляется еще сильнее. Прошлая ночь была практически бессонной, будущая обещает стать не лучше — мы договорились с Дэвином о новой встрече. Он слишком мало успел мне рассказать. Необходимо все выяснить о темных делах, творящихся на Пандоре. Даже если мои работодатели давно списали меня со счетов, я сама не намерена сдаваться. Больше — ни за что.

Весь ужин сижу как на иголках. Ник или притворяется, или правда чувствует себя совершенно расслабленно. Болтает с сидящим рядом Сапсаном, лишь изредка обращая на меня внимание, и то не заговаривая.

— А что они устроили утром! — вдруг, когда еда уже роздана и разговоры смолкают, четко слышится в тишине, прерываемой лишь стуком ложек. — Я как раз пошла к Кайре забрать свой таз, а тааааам, а у ниииих…

Чайка. А Кайра живет через стену от нас, и то, кто такие «они» и у кого этого «у них», не вызывает сомнений.

Крепче сжимаю столовый прибор в пальцах. Жаль, что сегодня на ужин жидкая похлебка и в моих руках не вилка — с удовольствием бы воткнула ее в чей-то длинный язык.

— …Мы-то думали, Пересмешнику Момот там все отбил, а оно… работает!..

— Ну, спасибо за «оно», — бормочет Ник.

Предпочитаю промолчать.

Работает «оно» как надо, не признать не могу.

* * *

Когда Ник возвращается в комнату, сижу на подоконнике и бездумно смотрю в вечерние сумерки. По правде говоря, я устала думать и строить всевозможные гипотезы. Пусть будет как будет.

Он заходит и запирает за собой дверь. Бросаю на него взгляд и снова отворачиваюсь. Не знаю, с чего начать. И не хочу начинать — иначе начну с обвинений.

Ник остается у двери.

— Мне запретили тебе что-либо говорить, — заговаривает оттуда, благо помещение маленькое.

Хмыкаю. Обнимаю руками плечи. Все еще смотрю в надвигающуюся темноту.

— А то — что?

— А то ты уже не вернешься, — голос серьезный. Это заставляет меня повернуть голову.

Ник не стоит у двери, как я думала, а сидит на полу, подтянув к себе ноги и опершись о дверь спиной. Крутит в длинных пальцах шнурок, снятый с волос. Нервничает?

— В смысле? — не понимаю.

— В прямом. Я общался со специалистами. Людям, подвергнувшимся серьезному воздействию слайтекса, нельзя напоминать о том, кем они были, если те сами не начали вспоминать. Иначе мозг уцепится за услышанное и уже наверняка ничего не вспомнит. Прежняя личность не вернется.

— Отличная версия, — бормочу. Но верить в нее не спешу.

— Какого черта ты сама не сказала, что помнишь меня?

— Кому? Пересмешнику? — уточняю с издевкой.

Игнорирует вопрос, поджимает губы. Ник чудовищно серьезен, таким он бывает редко, теперь помню наверняка. Предпочитает говорить о серьезных вещах с усмешкой. Но не в этот раз.

— Ты совершенно точно меня не узнала, там, у холма, при высадке. Я же видел.

— Не узнала, — признаю. — Я начала вспоминать позже.

— Они говорили, что знакомое лицо может помочь снять блокаду слайтекса.

— Или падение с крыши, — невесело усмехаюсь. Спрыгиваю с подоконника, подхожу и сажусь напротив, на пол, опираюсь спиной о кровать, зеркаля позу собеседника. — Ты мог сказать позже. Я ведь намекала.

— Фразой про ангелов-хранителей? — внутри ёкает — запомнил. — Откуда я мог знать, что это не случайное совпадение? Или когда вдруг обратилась по имени, но списала это на сокращение от Пересмешника? А Пересмешник действительно, черт его дери, звучит похоже. Если ты меня узнала, почему не сказала сама, прямо? — он выглядит таким искренним, будто правда не понимает. Или пытается заставить меня в это поверить?

Во мне борются вера и неверие. И прежнее отношение к Нику и безграничное доверие ему побеждает. Вот она — моя слабость. Ник сам — моя слабость.

Не хочу ему врать.

— Я не видела твоего лица, — признаюсь.

— В смысле?

— В воспоминаниях, — поясняю, морщась. — Это как… вспышки. Видения. Я видела Старика, Джилл, твою маму, какие-то сцены из прошлого. Тебя. Много тебя. Но всегда «без лица».

Ник смотрит с недоумением; ерошит пальцами свои волосы.

— Что не так с моим лицом-то?

— Не знаю, — мне хочется выкрикнуть это, но помню, что шуметь нельзя. Закрываю ладонями лицо, потом тру пальцами виски: как только пытаюсь вспомнить больше, головная боль возвращается. — Не знаю, — повторяю, не открывая глаз. — Было много чувств, воспоминаний. Я видела твое тело, руки, я даже вспомнила запах твоего дурацкого хвойного шампуня, но лица твоего не видела. Подозревала, что ты и есть Пересмешник, но не была уверена.

— Эм, мне очень жаль, — открываю глаза и обнаруживаю, что Ник переместился ближе ко мне. Протяни руку — и дотронешься.

Качаю головой.

— И мне жаль. Я больше тебе не верю.

На этот раз он привычно усмехается.

— Это уже мелочи. Притремся.

Выдавливаю из себя улыбку. Подозреваю, она выходит мученической.

— Расскажи мне, — прошу твердо. — Расскажи мне все. Уже ведь можно?

Ник протягивает руку и сжимает мои отчего-то холодные пальцы в своей теплой ладони; улыбается.

— Уже все можно, — его улыбка становится совершенно мальчишеской и такой искренней. — Главное, что я тебя не потерял.

В сердце больно, тесно. Слишком много чувств.

— Рассказывай, — прошу серьезно, высвобождая ладонь и подвигаясь, без слов предлагая сесть рядом. — Рассказывай с самого начала.