ГЛАВА 27

– Дэвин! — зову, оказавшись на месте. — Дэвин!

В ответ — лишь шорох ветра и шелест куцей листвы на редких деревьях.

Ник, остановившийся за моим плечом, красноречиво хмыкает.

— Что ж, на нас не выскочила толпа вооруженных людей — уже плюс.

— Прекрати, — прошу.

Мне нравится его чувство юмора, но сейчас я и без него нервничаю.

— Может, твой приятель сбежал? Если он вообще был тем, за кого себя выдавал.

Дэвин мог как сбежать, так и попасться в руки тех, кто на него охотился. Эта мысль не добавляет мне оптимизма. Кусаю губы.

— Еще скажи: если он вообще был, — бормочу себе под нос.

Но Ник меня прекрасно слышит.

— Брось, — отвечает, хотя мои слова и не были вопросом. — В твоей адекватности я никогда не сомневался.

И на том спасибо.

— Дэвин — тот, кем назвался, — говорю с уверенностью.

Как ни старалась, за последние сутки я так и не вспомнила ничего, что касалось бы Дэвина или времени до знакомства с Ником. Моя чертова память упорно завязана на Валентайне, и от этого хочется биться головой обо что-нибудь твердое. В прямом смысле. В прошлый раз ведь падение с крыши помогло.

Однако все то, что рассказал мне Дэвин, удивительным образом вошло в канву. У меня нет ничего, кроме слов человека, которого прошлой ночью увидела впервые, но каждое из этих слов точно подходит к тому, что я уже выяснила о себе ранее. И акция протеста, убегая с которой я познакомилась с Ником — как кто-то местный мог узнать об этом? Такое нарочно не придумаешь — уж слишком абсурдно.

— Странно только, что я о нем слышу впервые, — врывается голос напарника в мои мысли. — Если, как он утверждает, вы были долгое время близки.

Резко оборачиваюсь. Увы, мой жест бесполезен: света спутника и звезд хватает только на то, чтобы различать очертания предметов, но не их детали — вижу лишь силуэт мужчины рядом, не выражение его лица.

— Я что, рассказывала тебе о своих любовниках? — переспрашиваю. Не помню, совершенно не помню.

— Ну, о длительных отношениях друг друга мы всегда были осведомлены. Судя по твоему рассказу, мне показалось, у вас с этим Дэвином было серьезно.

По словам Дэвина мне тоже так показалось. Но, видимо, для меня связь с ним значила не так уж много, раз я по-прежнему ничего не вспомнила.

— Ник, мы с тобой мазохисты? — спрашиваю вдруг на полном серьезе.

Сейчас, после времени, проведенного на Птицеферме, мне не понятно, чем мы оба занимались все эти годы. Наша дружба, являющаяся дружбой лишь отчасти. Несуществующие в реальности причины, которые всегда якобы мешали переступить через грань «дружбы». Грань, все больше истончающуюся с годами, но отчего-то не рвущуюся, а растягивающуюся и растягивающуюся, как кусок резины… Чтобы, наконец, сорваться и щелкнуть нас обоих по носу.

— Вопрос не по адресу, — отвечает Ник, не нуждаясь в уточнении, что я имею в виду. — Причины держать меня на расстоянии были у тебя, а не у меня.

С силой тру пальцами лоб.

— Я плохо помню, но мне точно казалось, что так будет лучше.

— Показалось, — внезапно огрызается Ник, как-то даже зло, что ли. — Давай потом обсудим наши отношения. Например, на Новом Риме, лежа на мягком диване.

— Давай, — откликаюсь эхом; ежусь.

Новый Рим и тем более диван кажутся мне настолько далекими и нереалистичными, что поверить в их существование и в свое возвращение домой почти невозможно. Тем не менее Ник прав: сейчас не время и не место для таких разговоров.

Кручу головой по сторонам, вглядываясь во тьму.

— Дэвин, ты здесь? — пробую снова. — Я принесла тебе хлеб!

Кричать шепотом — та еще задача, но громче нельзя. Как и включить фонарь и осветить им окрестности. Хотя, если Дэвин не объявится, наверное, придется. Мужчина серьезно болен и истощен — кто знает, вдруг он лежит, обессиленный, где-то поблизости, а мы его не видим. Нет, уходить, все тщательно не проверив, я решительно не готова. Это стоит риска.

— На корм его, что ли, выманиваешь? — голос Ника раздается над самым ухом так неожиданно, что вздрагиваю.

— Зачем подкрадываешься? — ворчу.

В ответ, вместо того, чтобы отойти, мой спутник, наоборот, берет меня за руку. Видно плохо, но, кажется, он тоже осматривается.

— Тут темно, как в могиле, — поясняет свои действия. — Не хочу пропустить момент, если русалки утянут тебя под землю.

— Русалки, вообще-то, должны жить в воде.

В ответ Ник крепче сжимает мое запястье, ясно давая понять, что отпускать меня от себя не намерен.

— Кой черт знает, что водится на этой планете, — откликается. — Может, они тут сухопутные.

— Ну-ну, — вздыхаю, но больше не спорю; не вырываюсь.

Проходим ещё немного вперед, прямо ко входу в шахту, к тому самому, с дверцей, придавленной к земле тяжелым камнем за неимением настоящего замка.

— Жаль тебя разочаровывать, но, кажется, тут никого нет, — озвучивает Ник мои собственные мысли. — Уходим?

— Я вам уйду! — из ближайших кустов вдруг раздается уже знакомый мне хриплый голос.

Пальцы Ника на моей руке напрягаются.

— Он? — спрашивает.

— Он, — подтверждаю.

— Он, он, — живо поддерживает Дэвин. — Я, в смысле. Да, детка?

Ответить не успеваю, потому как в следующую секунду Ник без предупреждения щелкает кнопкой фонаря, направляя луч света на появившегося из темноты мужчину. Свет тусклый, но в первое мгновение привыкшим к мраку глазам все равно тяжело.

— Уй! — взвизгивает Дэвин, прикрывая свои ладонью. Кисть его руки заметно дрожит. Лоскуты ткани, болтающиеся вчера на разорванном рукаве формы, теперь закостенели и свернулись, словно листья от первых заморозков.

Ник же светит в лицо новому действующему лицу лишь мгновение — практически сразу опускает фонарь, проходясь его лучом по фигуре «гостя», проверяя на наличие при нем оружия. На вид — ничего нет. Максимум, что может быть, — нож, припрятанный в ботинке или… нет, в рукаве точно нет, потому как и рукавов уже толком нет. Вон и на колене дыра, которой вчера не было.

— Нет у меня оружия, — ворчит Дэвин, тоже сразу же распознав намерения Ника. — Безобиден, как щенок, — закашливается, зажимает мученически искривленный рот тыльной стороной запястья. — Тьфу. Ну кончай, туши свет.

Ник его просьбу игнорирует, обращается ко мне:

— Говоришь, вторую неделю бегает? С таким-то кашлем? Его же за километр слышно.

— А я везунчик, — отвечает за меня Дэвин. — Кхе!..

Качаю головой.

— Вчера он и то кашлял меньше, — окидываю тощую фигуру Дэвина критическим взглядом. — И не дрожал.

— Я, может, от радости, — немедленно огрызается тот, напоминая мне Сову, никогда не признающуюся в своей физической слабости.

* * *

— Значит, Ник, тот самый? — Дэвин сверкает на моего спутника своими темными запавшими в череп глазами, после чего жадно вгрызается в принесенный мною кусок хлеба.

— Мы разве знакомы?

— Не имел чести, — фыркает Дэвин и тут же закашливается. Тело мужчины сотрясается от макушки до пят, а крошки с недоеденного хлеба летят в разные стороны.

Его состояние меня беспокоит: бледный, с влажным лицом и с лихорадочно блестящими глазами. Еще этот кашель…

Мы спустились в шахту и устроились в одном из ответвлений коридора, недалеко от шахтного столба. Я сижу на крупном плоском камне, Ник — рядом на земле, Дэвин — напротив. Фонарь лежит между нами, направлен в стену, чтобы никого не слепил, но его света в тесном пространстве вполне хватает, чтобы хорошо видеть лица собеседников.

Тут сыро и холодно, но, во всяком случае, можно быть уверенными, что нас никто не подслушает и не заметит в темноте свет — местные спят, а люди из люка у реки, по заверениям Дэвина, уже обшарили шахту вдоль и поперек и в последние дни даже не появляются в этом районе. Что ж, если он ошибся и они объявятся, мы услышим их прежде, чем они нас: поднять скрипучую крышку, открывающую вход в шахтный ствол, тихо — невозможно.

Наконец, мой старый знакомый перестает кашлять, с тоской оглядывает разлетевшиеся по его коленям драгоценные крошки. Однако с видом, полным собственного достоинства, небрежно стряхивает их с брюк на землю. В этот момент дрожь его пальцев не заметить трудно.

— Дэвин, — заговариваю. — Ты болен. Если ты расскажешь нам все, что знаешь о наркоторговцах, я попробую добыть тебе лекарства.

Слабо представляю, как мне это удастся, но сделаю все, что в моих силах. Вряд ли Сова не заметит пропажу, но с последствиями буду разбираться позже.

Дэвин морщится.

— Скверная сделка, детка. Я всего лишь простудился.

Только открываю рот, чтобы возразить, как меня перебивает Ник.

— У него ломка, — произносит уверенно. Вскидываю на него глаза: смотрит на Дэвина в упор; перевожу взгляд на мужчину напротив — не спорит. — На чем сидишь? На «синем тумане»?

— Вот еще, — Дэвин передергивает плечами. — На этой дряни больше года не живут. Ну, три, если повезет, и то к концу этого срока станешь весело моргающим овощем. Я таким не балуюсь.

Значит, все-таки наркоман.

— Тогда — что? — спокойно перечисляет Ник. — Фристил? Лагоза? Или героин — по старинке?

— Фристил, — бурчит Дэвин, отводит взгляд. — Ишь ты, названия выучил.

— Не смертельно, но еще недельку его здорово поломает, — поясняет Ник, ловя мой непонимающий взгляд. — А про кашель — согласен. Ему бы что-то противовоспалительное, пока не выплюнул легкие.

Дэвин корчит гримасу.

— Перебьюсь, красавчик, я живучий. Это вы, аристократишки, рассыпаетесь на части от простого насморка.

Ник давится воздухом.

— Кто, прости?

А Дэвин и не думает отказываться от своих слов.

— Аристократишки, — твердо повторяет с отвращением в голосе. — Думаешь, я не знаю, кто такие Валентайны? Я наводил справки. Мамаша — учредитель крупного благотворительного фонда. Папаша — глава машиностроительного предприятия. И их сынок, выбравший ро-ман-тич-ную профессию, — кривляясь, произносит по слогам, — потому как денег у него и так куры не клюют, еще внукам хватит.

— С «мамашей» и «папашей» — полегче, — холодно одергивает его Ник.

Дэвин усмехается, и я впервые замечаю, что в «зоне улыбки» у него нет одного зуба.

— А то — что? — уточняет с мрачной решимостью и вызовом одновременно. — Бить будешь?

— Зачем бить? — Ник пожимает плечами. — Сам тут загнешься без нашей помощи.

— Эге. Шутник.

— Прекратите, — одергиваю. — Дэвин, нам действительно нужна твоя помощь, а тебе — наша. Это взаимовыгодное сотрудничество.

Тот с выражением вселенской грусти на лице воздевает глаза к каменному своду над головой.

— Ну вот, дама моего сердца опять выбрала другого, — заявляет трагически; затем выпрямляется и заканчивает уже своим обычным тоном: — Причем опять одного и того же. Чувак, что ж ты свою женщину в такую клоаку притащил? Детей бы рожала, а не слайтексом вкидывалась.

Ник скрипит зубами.

— Может, я и погорячился обещать, что не стану тебя бить.

— А что? — глаза сидящего напротив расширяются в притворном ужасе. — Тема ваших отношений под запретом?

— Ты сам сказал, что у него ломка, — напоминаю Нику, всерьез опасаясь за целостность остальных зубов Дэвина. На самом деле, мне самой очень хочется поправить ему «вывеску» за последние слова; сдерживаюсь.

— Помню, — сухо отзывается Ник, все ещё испепеляя сидящего напротив взглядом. — Так что? — уточняет требовательно. — Будем зубы скалить или переходим к делу? Если первое, то мы уходим.

Закусываю изнутри щеку. С одной стороны, напарник прав: таким, как Дэвин, палец в рот не клади, почувствует себя хозяином положения — пиши пропало, ничего не добьешься. С другой — если Ник сейчас уйдет, я вернусь сюда сама, завтра же. Дэвин — единственная ниточка, связывающая нас с наркоторговцами.

А тот выжидает театральную паузу, доедает краюшку хлеба, отряхивает пальцы и хитро поглядывает на нас, то на одного, то на другого.

— Путь отхода есть? — спрашивает резко изменившимся тоном — деловым, серьезным.

— Есть, — так же коротко отвечает Ник.

— Другое дело, — Дэвин позволяет себе усмешку. — Чего хотите? Спрашивайте — отвечу.

* * *

— …Так что нечего вам там делать, — заканчивает Дэвин рассказывать о другой, потайной шахте, запасной вход в которую спрятан у реки.

Глаза предательски слипаются. Кажется, прошла уже большая половина ночи — точнее без часов не скажешь. Пару раз даже бросаю взгляд на плечо сидящего неподалеку Ника — чертовски хочется положить туда голову и прикрыть глаза.

Нельзя. Дэвин рассказывает об очень важных вещах. О том, ради чего я провела эти проклятые два года на Пандоре.

Да и чересчур «липнуть» к Нику тоже не следует.

— Четыре десятка человек одновременно, правильно? — подытоживает напарник.

— Угу, — Дэвин интенсивно кивает; сидит, опираясь на отставленную назад руку, закинув ногу на ногу и болтая ею в воздухе. Он вообще постоянно двигается: то болтает ногой, то чешет нос, то трет лицо, меняет позу. Вчера я с дуру подумала, что это последствия болезни и истощения. — И все крепкие ребята с «пушками». Плюс такие, как я, залетные. Эти, может, и не пристрелят сразу, но тревогу поднимут мигом. Так что дело ваше — труба. Если есть способ отхода, валим, пока живы.

Обмениваемся с Ником серьезными взглядами. Изначально наш план состоял в том, чтобы попасть внутрь, сперва обезвредив тех, кто шастает по территории Птицефермы, и завладев их оружием. Но теперь в этом действительно нет никакого смысла. Если Дэвин не врет и там на самом деле не меньше полусотни человек, каждый из которых не расстается с личным оружием, к тому же явно имеющий запасное на складе, то что мы сделаем, пробравшись туда с парочкой «стволов»? Поздороваемся? Это даже не смешно.

— Ты дашь показания? — серьезно спрашивает Ник.

— Официально — не дождетесь.

Снова переглядываемся. Свидетель, участник действий с «той» стороны, нам бы очень пригодился — это ускорило бы дело и дало дополнительный толчок для начала масштабной операции. Мы, конечно, передадим своим то, что узнали с его слов, возможно, нас допросят с «сывороткой правды», чтобы исключить подлог или искажение фактов, но все равно найдется умник, который выкрикнет: «Но они же сами ничего не видели!». И дело Пандоры снова погрязнет в бюрократическом хламе, а местные преступники продолжат травить мир «синим туманом».

Ник молчит, поэтому беру на себя последнюю попытку договориться полюбовно.

— Дэвин, ты нам нужен. Тебе предложат сделку: вознаграждение, оправдание в прежних правонарушениях…

— Уютную камеру, — язвительно продолжает тот мне в тон. — Детка, я не заключаю дел с копами. Даже если коп — это ты.

Получаю воздушный поцелуй и лишь поджимаю губы, не спорю. В конце концов, полиция сможет допросить Дэвина с «сывороткой» и без его согласия.

— Ладно, проехали, — вмешивается Ник. Готова поспорить, он пришел к тем же умозаключениям, что и я. — Но ты еще не отработал свой билет отсюда. Что еще тебе известно?

Дэвин вновь закашливается, затем морщится, потирает, очевидно, больной бок.

— Все-то им мало, — бормочет недовольно, снова меняет позу, на этот раз вытягивая вперед и скрещивая между собой ноги. — Чего тебе еще? Я сам не особо в курсе местных дел, так, работал на доставках.

— Подробнее, — настаивает напарник.

Дэвин задумчиво чешет в затылке, затем переводит взгляд на меня.

— А больше пожрать ничего нет? — качаю головой, разводя руками. — Ясно, — вздыхает. — Знаю я только, что шахта с синерилом старая, еще времен первопроходцев. Электроника, ясное дело, полетела. Что-то они там восстановили. Думали-гадали, как добывать свое сокровище. Синерил-то хрупкий до одури: чтобы не запортачить, нужно каждый камешек выстукивать вручную. А потом свезло: нашли какой-то богом забытый ангар, а там какие-то уроды шестилапые — роботы. Пыльные, некоторые проржавевшие насквозь, а парочка — ничего, «живые». Батареи зарядили, проверили, вроде даже каких-то программеров дергали, что-то там перезаписывали. Наконец запустили — и бизнес потек. Даже не пришлось сюда особо много работников сгонять. Автоматизация, чтоб ее, — крякает, подтягивает колени к груди. — Я вот давно понял, что люди редко богатеют за заслуги, — сообщает затем доверительно; при этом косится в сторону Ника, явно намекая на финансы его семьи, — а чаще — оп! — повезло. Вот и эти — повезло. Бизнес отладили, производство запустили…

— Когда? — перебиваю.

Дэвин дергает плечом.

— Лет десять уже. Сначала потихоньку. Потом развились. Вот работников со стороны стали нанимать. Таких олухов, как я: отработал — и в топку. А мы так не договаривались.

Десять лет. Тогда же Филин стал Главой Птицефермы. Совпадение? Не думаю.

— К делу, — напоминает Ник.

— Да чего — к делу, — огрызается Дэвин. — Сам только слухи знаю. Власти местные у них кормятся, все, естественно, знают.

— А Альянс? Власти Альянса в курсе? — спрашивает Ник.

— По-любому. Там такие суммы крутятся, — Дэвин закатывает глаза, изображая уровень несметных богатств, который новое поколение «синего тумана» обеспечило своим производителям.

— Альянс? — пораженно переспрашиваю в свою очередь.

Каждый раз, когда мне кажется, что моих разрозненных воспоминаний и заново полученной информации хватает для представления более-менее полноценной картины происходящего, как на меня снова и снова обрушиваются новые сведения, переворачивающие эту «картину» с ног на голову.

Дэвин, неверно истолковавший мое удивление, начинает бессовестно ржать.

— Детка, ты что, действительно полная зомбячка? И про Альянс не помнишь?

Совершенно невыносимый тип.

— Еще раз назовешь меня зомбячкой, сломаю тебе нос, — предупреждаю серьезно.

Тот же взмахивает руками в притворном ужасе, изображая, что сдается, а затем закрывает рот на невидимую «молнию».

Клоун. Мне не до шуток.

Что такое Альянс, помню даже я. Общие сведения об истории и устройстве мира из моей головы никуда не делись. Альянс — организация, созданная лет пятнадцать назад в целях поддержания и укрепления международного мира и безопасности. В нее входят Альфа Крит, Новый Рим, Лондор и еще десяток не очень крупных, но держащихся своих более могущественных «друзей» государств.

Однако связь Альянса с этим местом стала для меня сюрпризом. Слайтекс, будто намеренно, подчистую стер из моей памяти все, что касалось последнего задания.

Поворачиваюсь к Нику, рассудив, что с Дэвином разговаривать всерьез бесполезно.

— Пандорой управляет Альянс?

Напарник кивает.

— С тех пор, как Лондор снял с себя полномочия.

Нет, все еще не понятно.

— А Лондор?.. — подталкиваю.

— Полвека назад именно лондорцы накрыли местный черный бизнес. Рудники, добыча синерила, изготовление «синего тумана», рабский труд.

— Рабство, — повторяю эхом; поджимаю губы.

Что-то отзывается в памяти, встает в пустые «клетки» — на свои места.

Местные тоже говорили о рабстве. Я ещё удивлялась различию версий: то планетой управляли наркоторговцы, то рабовладельцы. А выходит, правда и то, и другое.

— Скоты, ага, — влезает в беседу несносный Дэвин. — Нынешние хоть за все платят. Так что, считай, в сравнении с теми, пушистые котятки, — ежится, — ещё бы не пытались пристрелить по истечению контракта.

— Лондор планировал устроить тут свою колонию, — продолжает Ник, игнорируя этот выпад; понял, что я нуждаюсь в более развернутом объяснении, — но руки так и не дошли. У них потом президент поменялся, начались волнения, какие-то заварухи местного значения. Вот и отдали Пандору на попечение Альянса, чтобы не оставлять без присмотра. Сейчас, собственно, Ассамблея Альянса и не дает нам разрешение на расследование. Аргументируют тем, что нет доказательств. А официального права на расследование у нас нет.

Все понятно, все логично. Кроме одного.

Как только это не пришло мне в голову раньше? Не иначе частые удары по голове мне не на пользу.

— А какое отношение мы вообще имеем к Пандоре и Альянсу? — спрашиваю. — Мы же из полиции Нового Рима… Или нет? — сама понимаю ответ на свой вопрос по тому, как изумленно вытягивается у Ника лицо.

— Ну даешь, зомбячка, — восторженно восклицает Дэвин. — Даже я в курсе, где ты работаешь.

Мне так не нравится происходящее, что даже пропускаю «зомбячку» мимо ушей; хмурюсь.

— В полиции, — получается не слишком уверенно.

Но ведь я четко видела в своих воспоминаниях эмблему со стилистически выполненной буквой «П». И то, что училась в Полицейской Академии Нового Рима, тоже помню совершенно точно.

— Так-то оно так, детка, — загадочно тянет время Дэвин, так, что мне окончательно становится не по себе.

Только отмахиваюсь. Видимо, кусок хлеба после двух недель овощей поднял настроение беглеца на такую высоту, что тот совершенно не может сдержать свое чрезмерное остроумие.

Поворачиваюсь к Нику, красноречиво приподняв брови.

— В полиции, — подтверждает напарник. Вздыхаю с облегчением: а то напридумывала себе. — Только в международной.

Замираю на середине выдоха.

— Интерпол, детка! — весело подытоживает Дэвин. — Йе-хуууу!

Ник хлопает меня ладонью по спине.

— Эм, дыши.