ГЛАВА 28

— Почему ты сразу не сказал, что мы работаем на Интерпол? — первое, что спрашиваю, когда оказываемся в нашей комнате наедине.

Обсуждать что-либо при Дэвине показалось мне провальной идеей заранее: обсмеет все, что угодно, не забыв приправить свои неуместные шуточки «зомбячками» и «детками».

— Я понятия не имел, что ты этого не вспомнила, — откликается Ник. Подходит сзади, обвивает руками под грудью, прижимает к себе, кладя подбородок на мое плечо. Вздрагиваю. Такая близость мне чужда, непривычна. Тем не менее не отталкиваю, а напарник делает вид, что ничего не заметил. Не мог ведь не заметить, правда? — Эм, не пойму, почему тебя это так поразило, — продолжает беспечно. — Те же копы, только поле деятельности пошире.

— Те же копы — вид сбоку, — передразниваю. — Пошире… В масштабах Вселенной, ты хотел сказать?

— Не усложняй, — Ник улыбается, чувствую щекой его улыбку.

Постепенно расслабляюсь в его объятиях. Он мне не враг, совершенно точно не враг.

— Что ты думаешь о Дэвине? — спрашиваю; откидываю голову напарнику на плечо. В кольце его рук действительно тепло и уютно. К этому можно привыкнуть.

Ник задумывается на пару секунд.

— Он авантюрист, — говорит, наконец, — но точно не злодей. Специально такие люди не подставляют, но как появится возможность — только мы его и видели.

— Не появится, — обещаю. Что бы там ни было у нас в прошлом, в настоящем я не испытываю к нему теплых чувств, а для дела он необходим. Поэтому нет, не сбежит. Если выживем сами, то и его доставим до места назначения. — Ник, что ещё важного я не помню?

Накрываю его руки своими, провожу от плеча к локтю кончиками пальцев, едва касаясь. То, что было утром, в порыве страсти, стресса и, можно сказать, умопомрачения, не в счет. Я отвыкла от прикосновений, которые приносят радость, а не страх и боль.

Борюсь с выработанными за два года рефлексами, которые отчаянно протестуют и требуют немедленно отойти.

Не хочу быть запуганным животным. Хочу быть свободной.

Но так, как прошлым утром, не получается. Я снова я, с ясным рассудком и своими страхами. И даже то, что я решила сама протянуть руку и дотронуться до мужчины — уже ужасно смелый поступок для меня сегодняшней.

— Если бы я точно знал, что ты помнишь, то рассказал бы.

— Ладно, давай с другой стороны, — предлагаю, продолжая свою нехитрую ласку — только по руке, кончиками пальцев. — Что я пропустила? Произошло с кем-то из наших знакомых что-то важное? Моя… мама? — голос подводит, и моя кисть замирает. — Ты что-нибудь о ней знаешь?

Пауза.

— Эм, она умерла пять лет назад.

Закусываю губу едва ли не до крови. Молчу.

— Джилл вышла замуж, — преувеличенно бодро продолжает Ник, стремясь поскорее отвлечь меня. В общем-то, ему удается.

Джилл… Моя подруга, с которой мы вместе делили годами комнату. Рыжеволосая девушка с маленьким вздернутым носом и с россыпью веснушек на лице. Я мало что о ней помню, но точно знаю, что очень ее любила.

Улыбаюсь.

— За кого?

— Ты его не знаешь. Они познакомились в прошлом году. Джерри — хороший парень. Я был на их свадьбе.

— Ты? — удивляюсь. — Что ты там делал? Вы разве были дружны с Джилл?

— Не-а, — отвечает беспечно, усмехается. — Ты пропала, у нас обоих сдавали нервы… Она мне позвонила, я приехал к ней с парой бутылок чего-то крепкого… Разговорились. Потом что-то помогал ей по мелочи. Она смешная. Вроде бы взрослая, но несамостоятельная до жути.

— Я всегда старалась ее оберегать, — вздыхаю. — А моя девочка вышла замуж без меня… Хорошо, что у нее все хорошо.

— Эй, не грусти. Погуляешь еще на их годовщине, — Ник тихонько встряхивает меня за плечи.

— Угу, — отзываюсь, не спеша верить в то, что такое возможно.

Это звучит волшебно, сказочно.

Накатывает усталость, да так резко, будто на мои плечи вдруг наваливается гранитная плита.

Пошатываюсь. Должно быть, и вовсе свалилась бы на пол, если бы Ник крепко меня не держал.

— Мне нужно прилечь, — бормочу.

— Конечно, — кольцо рук мгновенно разжимается; тем не менее мужчина не отходит от меня, словно побаивается, что я таки не удержусь на ногах и рухну. — До завтрака еще часа два, успеем.

Верно, ему же на рудник, заниматься тяжелой физической работой после бессонной ночи.

Сбрасываю ботинки и забираюсь в постель, не раздеваясь. Ложусь на бок, лицом к краю, складываю ладони под голову. Глаза слипаются. Слишком много всего накопилось за эти два дня: слишком много информации и мало сна.

Кровать прогибается с другой стороны.

— Эм?

— М-м? — отзываюсь сонно.

— Можно тебя обнять?

Это был очень долгий день. Трудный и переполненный для меня во всех смыслах: и чувствами, и полученными сведениями. И я неимоверно ценю то, что Ник сейчас не занимается самоуправством, не навязывается и ни на чем не настаивает.

— Можно, — шепчу и крепко зажмуриваюсь.

Напарник тут же обнимает меня, размещая руки под моей грудью, притягивает к себе.

Я не боюсь его, он мне не чужой и его прикосновение не неожиданно — я сама разрешила. Но все равно вздрагиваю. Естественно, Ник чувствует.

— Эм, как мне доказать, что я никогда не причиню тебе вреда? — тихо спрашивает за моей спиной.

Слишком сложный вопрос.

— Просто будь собой, — отвечаю, кладя ладонь поверх его руки.

Дальше — темнота.

* * *

Вокруг шумит город.

Улицы узкие, многолюдные. Под ногами валяется мусор, ботинки хлюпают по какой-то жиже. Гомон голосов, гудки наземных автомобилей и флайеров.

Толчок в бок. Еще один. Затем женский визгливый голос, осыпающий проклятиями «ничего не видящую перед собой молодежь».

Мою ладонь сжимает чужая. Мужская, крепкая. Ее хозяин тянет меня за собой, заставляя ускорить шаг.

— Эмбер, ну же! Детка, мы опоздаем!

Одного со мной роста, черноволосый, гибкий. Оборачивается через плечо, и я вижу черные глаза, обрамленные длинными густыми ресницами, и пухлые кривящиеся в ухмылке губы.

— Детка, ну же!

— Да иду я! — огрызаюсь.

Звуки вокруг слишком громкие. Сливаются в единую какофонию, оглушают.

Снова налетаю на какого-то человека. Получаю проклятие вслед, тру ушибленное плечо.

Не надо было курить ту дрянь в подвале у Хьюго, не надо было…

* * *

Поцелуй. Влажный. Холодные губы.

Я дрожу. Слишком холодно, а на мне мало одежды.

Темно.

Тот, кого я сейчас не вижу, снова целует меня, словно пробует на вкус. Какой это наш поцелуй? Третий? Почему так быстро? Зачем я согласилась?

Мне страшно и хочется сбежать, но упрямство заставляет остаться и довести дело до конца. Рано или поздно придется это сделать, так почему бы не с тем, кого я знаю как облупленного?

— Детка, мне кажется, я тебя люблю, — хриплый шепот в мои приоткрытые губы.

А потом резкий толчок. Без подготовки, прелюдии, как показывают в фильмах.

Мои ногти впиваются в спину партнера, заставляя его дернуться от внезапной боли не меньше, чем я мгновением ранее.

— Придурок, — шиплю.

— Не любишь?

— Убить готова…

* * *

— Да ты помешалась на своем Валенсисе!

— Валентайне, — поправляю упрямо, хотя и знаю, что Дэвину прекрасно известна фамилия Ника.

— Ну на Валентайне, — передразнивает Дэвин, закатывая глаза.

Мы у меня в доме, в холле. Узнаю шторы и потрепанный коврик у порога, лестницу с потертыми ступенями и перилами на второй этаж.

Дэвин во всем черном, начиная с вязанной шапочки и заканчивая грубыми ботинками на толстой подошве. На мне — спортивный костюм и пушистые тапочки.

Отступаю от него, обнимая себя руками, закрываясь.

— Уходи, — повторяю твердо. В какой? Кажется, в третий раз.

— И все? — глаза Дэвина округляются. — Детка, вот так просто?

— А зачем усложнять? — невольно повторяю слова Ника и прикусываю себе язык. Говорить сейчас чужими фразами неправильно, нечестно. Но как быть, если они, как никакие другие, подходят к ситуации «здесь и сейчас»?

— Детка, — в лице Дэвина что-то меняется; он растерянно чешет в затылке, — я же люблю тебя.

Меня или ту меня, которую он себе выдумал и упорно видит на моем месте?

Качаю головой.

— Я тебя не люблю.

— Да дело-то наживное…

— Дэвин! — окрикиваю, когда он пытается меня обнять. — Все кончено. Я уезжаю учиться.

— Что? — молодой человек неверяще моргает. — Ты? Учиться? Ты же даже школу еле окончила.

— Из-за прогулов, — напоминаю сквозь зубы.

— Нет-нет-нет, — Дэвин не слышит меня, даже не пытается; быстро качает головой, — детка, бросай эту дурь. Мы поженимся, как собирались. Ты нарожаешь мне кучу ребятишек, а я буду работать. Мне тут как раз работенку предложили…

— Ты собирался, — прерываю.

Кхекает.

— Но план-то хорош.

— Я хочу большего.

В Дэвине снова перемена — на этот раз на поверхность выходит злость.

— Эмбер, разуй глаза. Посмотри на себя. На меня. На этот дом. Учиться — не для таких, как мы с тобой. Мы из другого теста. Провалишься, вернешься назад, как побитая собака. Зачем тебе это?

— Лучше уж сразу тихонько рожать и не рыпаться, — бормочу себе под нос.

— Чего-чего? — Дэвин щурится, вслушиваясь. — Что ты там бормочешь, детка?

— Уходи! — на этот раз рявкаю достаточно громко, чтобы он расслышал наверняка. — Человеку, которого любят, не обрезают крылья!

— Детка, какие крылья? Ты курила что-то? Без меня?

Рывком распахиваю дверь.

— Выходи, — велю холодно.

Он все ещё не верит, не осознает, что я это всерьез.

— Ну, ладно. Если у тебя приступ звездности, — Дэвин корчит гримасу, тем не менее поворачиваясь к двери. — Дай знать, когда этот аристократишка тебя кинет, — бросает уже через плечо; хлопает дверью.

Остаюсь одна в опустевшем холле. Тяжело дышу, как после быстрого бега.

Ник говорит, что человек — это не его окружение и даже не его семья. Что ты — это только ты. И в твоих силах добиться всего, если тебе по-настоящему это нужно.

Мне нужно.

Я добьюсь…

* * *

— Янтарная! — Ник без стука врывается в нашу комнату в общежитии.

— Эй, а если бы я была голой?! — кричит моя временная, на время вступительных экзаменов, соседка по комнате; потом окидывает гостя взглядом и хищно улыбается. — Хотя даже если бы и была…

— Привет, ага, извини, — бросает ей Ник, а сам подлетает ко мне и сгребает в охапку. Мои ноги оказываются в воздухе.

— Ты чего? — ахаю и от неожиданности даже не отбиваюсь.

— Списки вывесили. Ты поступила. Мы. Нас обоих приняли!

Эта информация достигает моего мозга не сразу, а словно идет туда каким-то окольным путем. Может, через почку, вместо уха.

— Я? — моргаю, не веря.

— Эмбер Николс — зачислена! — Ник широко улыбается, начинает кружить меня по комнате.

— Чудики, — вздыхает соседка и шлепает задниками тапок к двери. — Списки уже повесили, говоришь? — звук ее тапочек пропадает в коридоре.

— Я должна это увидеть! — кричу, когда новость, наконец, достигает моего сознания в полном объеме.

— Беги, — Ник смеется.

Ставит меня на пол, и я действительно опрометью бросаюсь к двери. Уже на пороге понимаю, что на мне надет халат; резко разворачиваюсь, возвращаюсь, сбрасываю его на кресло и в тренировочном костюме, который был под ним, несусь к двери.

Сердце готово выскочить из груди.

Я поступила! Быть такого не может!

— Я же говорил, что у тебя все получится! — доносится вслед голос Ника.

* * *

Просыпаюсь от осторожного прикосновения к своему плечу

— Янтарная. Янтарная, вставай, завтрак проспим.

В ответ у меня вырывается стон, а сама я пытаюсь врасти лицом в подушку.

— Встаю, — обещаю. — Сейчас. Одну минуточку.

— Вставай-вставай, — бодро и ничуть не сонно. Он сам, случайно, ничего запрещенного не принимает? Откуда столько энергии?

Кровать скрипит — Ник покидает ее первым.

Перекатываюсь на спину, раскидываю руки в стороны и пару минут просто смотрю в кривой серый потолок. За дверью слышатся голоса, шаги — Птицеферма гудит, начался новый день.

— Дэвин точно тот, кем назвался, — говорю, все еще смотря вверх.

— М-м?

— Я кое-что видела, — поясняю. — Точнее, вспомнила.

— Хорошее или плохое? — в голосе Ника слышна заинтересованность.

— Всякое, — признаюсь, затем вспоминаю последнее видение. — Больше хорошее.

— Поздравляю, — Ник усмехается, плюхается на край кровати, чтобы обуть ботинки; та со стоном прогибается. — Выспалась хоть немного?

— Только если немного, — бормочу.

Заставляю себя таки подняться. Сперва сажусь и тру глаза, затем слезаю на пол. Хорошо, что со вчерашнего дня в тазу осталась вода, и можно быстро умыться; плещу себе в лицо прохладную воду.

— Эм, — голос Ника заставляет меня обернуться. Серьезный голос, совсем не такой, как был ещё пару минут назад.

Вытираю лицо.

— Что? — хмурюсь.

— У нас еще две недели. Вниз мы не полезем. Активных действий предпринимать не станем. Для нас теперь главное — дождаться, выбраться самим и забрать с собой Дэвина. Может, имеет смысл сбежать отсюда? Мне не нравится настроение Филина. Особенно по отношению к тебе.

Пожимаю плечами.

— Он недолюбливает меня с самого начала.

— И тем не менее.

Откладываю полотенце и подхожу ближе, останавливаюсь на некотором расстоянии. Ник сидит, а я стою, возвышаясь над ним, поэтому ему приходится запрокинуть голову, чтобы иметь возможность видеть мое лицо.

— Ты всерьез хочешь сбежать отсюда? — спрашиваю, глядя ему в глаза. — Куда?

— В том-то и проблема, — ерошит пальцами волосы у себя на затылке, — что далеко пешком и без припасов не убежишь. А забирать через две недели нас будут здесь, а не в каком-то другом месте. Катер прилетит к холму, с которого обычно забирают руду Тюремщики, — согласно киваю, признавая логику такого решения: оттуда прекрасный обзор, и место точно не перепутаем.

— То есть ты сейчас сам другими словами сказал, что бежать некуда, — подытоживаю.

— Мы можем скрываться вместе с Дэвином. Он проведет для нас экспресс-курс по игре в прятки с преследователями, — уже не понимаю, шутит ли Ник или предлагает такой вариант самоубийства на полном серьезе.

— А преследователи будут, — даже не сомневаюсь.

Филин землю носом рыть будет, пока нас не отыщет. Все должно быть под контролем Главы, а любой, кто пытается из-под этого контроля выйти, будет уничтожен.

— Это слабая часть моего плана, — соглашается Ник, не пытаясь строить из себя супергероя. — Но я должен был тебе предложить.

Он это серьезно? На вид — да.

— То есть, если я сейчас скажу: «Бежим отсюда?», — ты встанешь и побежишь?

Наконец, губы Ника трогает улыбка.

— Как всегда, напарник.

Отвожу взгляд, обнимаю себя руками. Вот сейчас мне неуютно, он так на меня смотрит…

— Напарник не подставит напарника, — напоминаю и без того известную аксиому. — Здесь переждать две недели гораздо безопаснее. Нам обоим, — считаю необходимым добавить. — Тут есть еда, вода и крыша над головой.

— Хорошо, — легко соглашается Ник, хлопает себя ладонями по бедрам и встает.

— Что значит — хорошо?

Он пожимает плечами.

— То и значит. Мы посоветовались и решили. Чего еще развозить? — или зачем усложнять? Его жизненное кредо? — Давай поторапливайся, — напоминает, возвращая меня в реальность. — Нам пора на завтрак, пока нас не хватились.

Я заплетаю волосы, а он заправляет постель. Пингвин никогда не мог даже накинуть на кровать покрывало… Мой мозг упрямо продолжает анализировать, хотя я и понимаю, что сравнение напарника с бывшим сожителем неуместно.

— Ник, — окликаю.

— А? — оборачивается.

— А что ты планировал делать, если бы я тебя так и не вспомнила? Ну, через две недели.

Пожимает плечом.

— Просто предложил бы бежать.

— Поэтому ты пытался со мной…э-э… подружиться? — более подходящее слово не приходит на ум.

Действительно, скажи мне малознакомый член Птицефермы: «Пойдем-ка ночью прогуляемся, там нас будет ждать катер», — я бы покрутила пальцем у виска и послала бы его куда подальше. Заяви мне это Пересмешник, который уже много раз спасал меня, всегда был добр и даже вместе со мной ходил в разведку… Пожалуй, я бы рискнула уже тогда.

Ник же смотрит на меня так, будто я сморозила настоящую глупость.

— Нет, Янтарная, — качает головой. — Я пытался с тобой «подружиться», потому что ты мне нужна.

Глаза в глаза. Невыносимо.

— Даже сейчас? — голос подводит и звучит хрипло.

Сама не понимаю, что имею в виду. Знаю одно: Птицеферма не прошла для меня бесследно, как бы мы оба себя ни обманывали, от меня прежней осталось немного.

— Всегда, Эм, — отвечает серьезно. — Просто всегда. Не выдумывай, — а потом хватает меня за запястье и, прежде чем я бы воспротивилась, увлекает за собой. — Скорее, опаздываем!