ГЛАВА 29

Бессонная ночь дает о себе знать — меня разве что не шатает. Впрочем, пошатывает, что немедленно замечает Сова, когда мне приходится упереться ладонью в землю, чтобы не рухнуть лицом в грядку.

Подходит, перекидывает клюку через борозду; садится.

— Неужто так гормоны взыграли? — скрипит, усаживаясь поудобнее. — Так вы молодые, бодрее должны быть после бессонных ночей, проведенных таким образом.

Бросаю на нее взгляд исподлобья, а руки не перестают выдергивать сорняки. Такое чувство, что за ночь их понаросло ещё больше, чем было вырвано вчера. Если я правда отсюда выберусь, никогда, ни за что на свете больше не притронусь к садовым работам.

— Чайку наслушалась? — уточняю сухо.

— Ее сложно не услышать, — Сова устремляет взгляд в ту сторону, где работают Кайра со своей болтливой подругой. Вроде бы далеко, а непрекращающийся говор Чайки доносится и сюда. Хорошо, что хотя бы слов не разобрать.

— Не верь ей, — говорю. — Мы не шумели.

— Вы — нет. А вот ваша кровать…

Поднимаю голову. Сова смотрит на меня, хитро прищурившись. А в глазах — искреннее любопытство. Не знала, что ей присущи такие женские слабости — всегда серьезная, собранная.

— Что ты хочешь знать? — спрашиваю прямо. — Спим ли мы с Пересмешником? Спим, — уточнять, что это случилось лишь раз и вряд ли повторится — информация лишняя.

Во взгляде пожилой женщины — удовлетворение; кивает.

— Тебе на пользу, — делает вывод.

Усмехаюсь.

— Добровольный секс — всем на пользу.

Даже разовый.

— Тоже верно, — соглашается Сова, обводит взглядом грядки, которые еще следует обработать. Сейчас середина дня, нужно поспешить, иначе к завтрашнему утру мы уже не найдем свеклу в море сорняков.

Женщина не уходит, но больше ничего не говорит. Я продолжаю работу, но чужое присутствие рядом напрягает. Она будто хочет сказать еще что-то, но по какой-то причине не решается, или тянет время.

— Сова, у тебя есть противовоспалительные лекарства? Лучше таблетки? — задаю вопрос в лоб, прежде чем струшу или передумаю.

Полдня гоняю в голове эту мысль, но понимаю, что не готова украсть у Совы что-то без спроса. Она единственная, кто помогал мне здесь. Поступить с ней так не просто нечестно — подло.

Женщина резко поворачивается ко мне. Редкие брови сходятся на переносице.

— Ты совсем обнаглела? — рявкает, но недостаточно громко, чтобы нас услышали работницы с других грядок.

— Сова, мне нужно, — упорствую.

— Зачем? — а вот теперь и взгляд, и голос собеседницы далеки от дружелюбных. Узнаю старую добрую Сову. Вернее, совсем недобрую. — Опять лечить Пересмешника? Так он живее всех живых. Живее тебя выглядит, во всяком случае.

Качаю головой.

— Это не ему.

Сова вгрызается в меня взглядом.

— Тогда кому? — требует.

Моему бывшему парню, каким-то ветром занесенному на эту богом забытую планету и умирающему от истощения, ломки после наркотической зависимости, а заодно самого страшного кашля, который я когда-либо слышала.

— Мне, — отвечаю.

— И что у тебя воспалилось?

Сейчас — определенно совесть. Мне не по себе лгать человеку, уже не единожды помогавшему мне и ничего не попросившему взамен. Однако как выкрутиться иначе, не знаю. Дэвин нам нужен, а его состояние ухудшается с каждым днем. Если не помочь, то я не уверена, что он продержится необходимые две недели.

Понимаю, что Сова все ещё ждет от меня ответа.

Отвожу глаза, смотрю на свои не прекращающие работу с сорняками руки. Это действие уже настолько привычно и отработано, что могу полоть грядки в прямом смысле не глядя.

— Кашляю. Сильно.

— Что-то не слышала, — возражает собеседница. — Мы все тут вакцинированные. Так что наверняка ничего страшного, максимум — простуда.

— По ночам кашляю! — выпаливаю, видя, что Сова собирается прервать, по ее мнению, бессмысленный разговор и продолжить работу на выделенном ей участке.

Уже начавшая вставать женщина останавливается, поворачивается ко мне; щурится на солнце, вглядываясь в мое лицо.

— Врешь, — заявляет коротко.

— Нет, — упорствую и на этот раз глаз не отвожу. Мне нужны лекарства для Дэвина, и я не отступлю.

Сова возмущенно качает головой.

— Да ты кем себя возомнила? Думаешь, что-то мешает мне прямо сейчас пойти и сдать тебя Филину? Кто ты такая, чтобы я рисковала ради тебя своей шкурой?

— Никто, — признаю справедливость ее слов. — Дашь?

— Подумаю, — огрызается и на этот раз, кряхтя, встает.

Не даст, понимаю. Придется красть. Хочется провалиться сквозь землю.

— Шуруй к Филину, — бросает мне Сова, наконец, поднявшись на ноги. — Он еще утром сказал отправить тебя к нему после обеда.

Черт-черт-черт. Так скоро? Я надеялась, что он забудет о моем существовании хотя бы на неделю.

И тут вспоминаю о десяти годах, о которых говорил Дэвин: времени возобновления деятельности наркодилеров на Пандоре и тогда же — восхождении Филина на «пьедестал».

— Сова, погоди! — вскакиваю вслед за ней.

Начавшая отходить женщина недовольно оборачивается.

— Чего тебе еще, наглая?

— Сколько лет ты здесь?

В ее взгляде что-то меняется: удивление, подозрительность. И еще что-то. Страх?

— Двенадцать, — отвечает осторожно. — Все узнала? Тогда дуй к Филину, пока он не разозлился.

Игнорирую ее напутствие, мотаю головой.

— Значит, ты была здесь, когда появился Филин?

— Ну. Была.

— С тех пор ведь никого не осталось, верно? Только он и ты. И лишь ты знаешь наверняка, как Филин стал Главой — правду, а не слухи.

Губы Совы сжимаются в прямую линию.

— Нос свой любопытный укороти, — рявкает зло. — Живи и радуйся, пока не трогают, да еще и с мужиком повезло. Все беды от таких, как ты. Упертых. Не смирившихся. Нарушительниц спокойствия.

После чего решительно разворачивается и, хромая, бредет по борозде к своей грядке.

Черт. Даю себе мысленный подзатыльник — зря я так резко.

* * *

К Филину откровенно не тороплюсь.

Несмотря на то, что Сова бросает на меня гневные взгляды, сперва заканчиваю начатую грядку. Затем плетусь к лагерю. Не менее неспешно умываюсь и споласкиваю руки.

Подождет. Мне торопиться некуда — у нас еще две недели.

И все же еще не до конца верю. Нет, не Нику — уверена, в этом он не солгал, — катер прибудет в срок. А вот в то, что мы в итоге таки окажемся на его борту, сомневаюсь. И в то же время надеюсь.

Понимая, что сделала все необходимое, направляюсь к бараку.

Стучусь в дверь кабинета Филина, но мне никто не отвечает. Стучу повторно. Решаю, что постучусь трижды, а потом уйду. Выволочки за то, что так долго шла, скорее всего, не избежать, но дежурить под дверью и ждать возвращения Главы все равно не стану.

На третий стук ответа по-прежнему нет. Разворачиваюсь, чтобы уйти, как вдруг дверь кабинета распахивается. На пороге — Рисовка. Бледная, с горящими глазами.

Не сразу понимаю, отчего Она держит руку у горла, и только потом замечаю, что ее пальцы напряжены — сжимают края разорванного выреза платья. Сглатываю.

Молодая женщина испуганно вскидывает на меня глаза.

— Сапсану не говори, — шепчут, как заклинание, ее мертвенно-бледные губы.

А затем Рисовка, не дожидаясь моего ответа, опрометью уносится прочь по коридору.

Выходит, в то самое время, пока я… Сейчас.

— Гагара, чего топчешься у порога! — доносится из кабинета довольный голос Главы. — Заходи! Заждался тебя.

Если бы я пришла раньше, Рисовка избежала бы своей участи? Или это у них не впервые? Именно она чаще других занимается уборкой комнат Филина. Он говорит, что Рисовка — самая трудолюбивая и чистоплотная. Покорная, выходит.

Вхожу. Сердце гулко колотится. Вонзаю ногти в ладони, чтобы успокоиться. Смотрю в пол. Тошно.

— Подними глаза, — велит Глава. — Хочу видеть твое личико.

«Личико»… Из-за этого уменьшительно-ласкательного слова к горлу подкатывает ещё сильнее — от отвращения.

Поднимаю глаза, глубже вонзая ногти в ладони. Боль всегда помогает усмирить эмоции. Нельзя смотреть на Главу с вызовом — будет только хуже.

— Так-то лучше, — комментирует Филин. Рубашка на его груди застегнута не на все пуговицы, волосы на макушке взъерошены. Грудь быстро вздымается — ещё не отдышался. Ухмыляется. — Все было добровольно, если ты пытаешься прожечь во мне дыру из-за Рисовки.

Добровольно. Так же, как и у меня с Пингвином. Добровольно. Как у Олуши с Момотом.

Поспешно отвожу глаза. Заметил-таки мой гнев, как я ни старалась его скрыть.

— Ну-ну, полегче, — смеется Филин, обходя стол, на котором остаются разбросанные в беспорядке пишущие принадлежности. Значит, на столе… — А может, ты завидуешь? — морщится. — Извини, но я уже говорил, ты не в моем вкусе. Бабы без груди ассоциируются у меня с мальчиками. А я, знаешь ли, гомофоб.

У Главы хорошее настроение. Слишком. А ещё блестят глаза. Чересчур блестят. Если бы не Дэвин, я бы не заострила внимание. Но теперь… Да он же под кайфом. В лагере, где ни одно из предоставляемых нам лекарственных средств нельзя использовать как наркотик.

— Я ждал тебя у себя вчера.

— Мне нечего было рассказать, — отвечаю, отводя взгляд. Филин стоит прямо напротив, слишком близко. Мне неприятно на него смотреть.

— А сегодня? — едва не мурлычет. Самодовольный, получивший свое мартовский кот.

Качаю головой.

— По-прежнему ничего.

А в следующую секунду задыхаюсь от того, что Филин резко выбрасывает руку вперед и хватает меня за горло.

— Ты шутить со мной вздумала? — рычит, в миг утрачивая все свое благодушие. — Я же ясно объяснил, что с тобой будет, если ты не станешь полезной.

Мало мне груди, теперь еще и на шее останутся следы от пальцев.

— Пересмешник приходит и ложится спать, — хриплю, запретив себе вырываться. — Мы почти не разговариваем.

— Только трахаетесь? — морщится; отдергивает от меня руку. — Наслышан.

Спасибо Чайке — наслышаны все.

Накрываю шею ладонью.

— Перестать? — спрашиваю. Не могу отказать себе в удовольствии.

Получаю пощечину. Плевать, это того стоило.

— Не смей дерзить, — отряхивает руку, будто запачкался. — Такие, как ты, больше ни на что не годятся, так что отрабатывай. И вызнай, что у него творится в голове, а не только между ног. Ясно?

— Ясно, — повторяю эхом.

— У тебя неделя, — плохо, мне нужно две. — А теперь пшла вон!

С превеликим удовольствием, ублюдок.

Не заставляя просить себя дважды, быстро скрываюсь за дверью.

Если случится чудо, и мы сможем сбежать, то — что?

Мы будем спасены, а остальные? Филин останется здесь. С Совой. С Рисовкой. С Олушей, способной лишь, как оказалось, плеваться ядом, но являющейся слишком слабой, чтобы кому-то противостоять, как морально, так и физически.

Сова призывает думать о себе и не высовываться.

Но разве это правильный путь?

Мой путь?

* * *

— Ты знала, что Филин насилует Рисовку? — вернувшись на огород, с ходу огорошиваю своим вопросом Сову. Та, как обычно, работает в отдалении от других, и я могу не опасаться того, что нас подслушают.

Опускаюсь возле женщины на корточки, внимательно слежу за выражением лица.

Сперва оно не меняется. Сова с кряхтением выпрямляется, упирая ладонь в натруженную спину. Вытирает лицо платком из кармана длинной юбки, убирает обратно и лишь потом обращает на меня гневный взгляд. То, что я сижу, а она стоит, как нельзя кстати — Сова невысокого роста и при других обстоятельствах ей бы не удалось смотреть на меня сверху вниз.

— Гагара, — в скрипучем голосе и злость, и предостережение, — сколько раз я говорила тебе думать о себе и не лезть, куда тебя не просят? — миллион раз, должно быть. — Этот мир не переделать.

— Изменить можно все, что угодно, — возражаю.

Я хочу в это верить. Я пытаюсь в это верить.

Сова смеется скрипучим, каркающим смехом.

— Пересмешник тебе сказки на ночь рассказывает?

В прошлый раз Дэвин напомнил мне своим поведением Сову. А теперь она напоминает мне Дэвина, из того воспоминания о нашем расставании. Он точно так же внушал мне, что все уже предрешено и нужно смириться со своей участью.

— Чего ты хочешь? — наконец, женщина устает бороться со мной взглядом.

— Посоветоваться, — отвечаю прямо.

Сова крякает.

— Однако… Клюку положи, — велит, и я быстро выполняю ее указания, мастеря «скамью» посреди борозды. Женщина с трудом сгибает больную ногу и садится. Ловлю злой взгляд Чайки, брошенный в нашу сторону — заметила, что мы не работаем. — Что ж, слушаю тебя.

— Что будет, если убить Филина?

Глаза Совы округляются.

— Ты сдурела, глупая птица?! — рявкает. Чересчур громко. Теперь на нас оглядывается не только Чайка.

— Я задала вопрос, — не отступаю.

Получаю целую вереницу ругательств в свой адрес, но уже гораздо тише. Женщина несколько раз сжимает и разжимает ладонь, осматривается, будто ища, чем бы меня огреть. Сдается мне, не сиди она на своей клюке, я бы уже получила палкой по хребту.

— Ни черта хорошего не будет, — заговаривает после того, как первый шок после моих слов проходит. — Удивлена, что для тебя стало откровением, что он поимел всех местных женщин. Только ты да Олуша ему не приглянулись. И я. С некоторых пор… Не делай такое лицо. Раньше я не была такой старой. И хромой.

Старой… На самом деле Сове вряд ли больше пятидесяти. В любом другом месте, где доступны медицина, косметология и декоративная косметика, она выглядела бы моей ровесницей. Но здесь, на Птицеферме, передо мной действительно сидит старуха.

— Почему ни черта хорошего не будет?

— А думаешь, Момот тут был один садист? На Ибиса глянь. На Зяблика — как заводится от вида крови, разве что не мурчит. Мы все здесь — отбросы общества. Ты не видела, что было до Филина. А я видела. Да, теперь жестокость творит он сам. Но Филин один. Когда бесчинствуют все — это много, много хуже. Я ответила на твой вопрос?

Упрямо качаю головой.

— Нет. Ты всего лишь сказала, что у Птицефермы должен быть лидер.

— А кто им станет вместо него? — уточняет с вызовом. — Может быть, ты? Силенок не хватит. Или, может, твой Пересмешник? Он нормальный мужик, надежный и не жестокий. Тут таких мало. Сапсан еще, разве что. Да ни у того, ни у другого не будет поддержки. Рыпнутся, — проводит скрюченным пальцем поперек своего горла, — голова с плеч, — молчу. А Сова неверно истолковывает мое молчание: думает, что достучалась до меня. — Так что Филин — меньшее из зол, — повторяет женщина с нажимом, завершая отповедь. — Уймись и прими как данность.

— Потому что у Филина есть влиятельные покровители? — говорю наугад. Сова ведь может и не знать о связи Главы с наркоторговцами. Но в том, что эта связь есть, я больше не сомневаюсь.

Женщина молчит, шамкает губами. Тянет время, понимаю.

— Сама догадалась, или кто подсказал? — бросает на меня взгляд исподлобья.

…А может и знать.

— Он на наркотиках, а у нас их нет, — отвечаю правду.

Сова боязливо оглядывается по сторонам.

— Ляпнешь кому — и на этот раз Пересмешник будет снимать с дерева твой труп, — шипит совсем тихо. — Или еще хуже: и его за собой потянешь — обоих вздернут.

Однако теперь я не намерена останавливаться.

— Они же и помогли Филину стать Главой и подмять под себя остальных десять лет назад? — дожимаю. Если сдам назад сейчас, Сова снова закроется. А другого источника информации у меня нет. Есть ещё Дэвин, но он может поделиться лишь домыслами. Сова была здесь и является единственным живым свидетелем того, что случилось на Птицеферме в тот период. Она — мой источник.

— Да тебе жить надоело, — шипение женщины превращается в рычание.

— Дали оружие? Сами пришли и всех перебили? — игнорирую возмущение собеседницы. — Поэтому на Птицеферму так мало привозят новеньких? Считают, что она переполнена, а десять лет назад просто начался новый отсчет с нуля? Поэтому мужчины вкалывают на руднике от рассвета до заката — чтобы выдать двойной результат и скрыть реальное количество работников?

— Гагара, — предупреждающе.

— Но руда всегда поставлялась исправно, иначе Тюремщики заметили бы еще тогда. Вряд ли их смутило, что у холма не собиралась толпа — не пришли и не пришли. Но руда должна была поставляться в прежних объемах и в тот период, когда работников не было совсем, — продолжаю рассуждать вслух. — Значит, помогли и здесь. Взамен на что? Держать своих послушных овечек подальше? Контролировать периметр?

— Гагара…

— Спасибо, — благодарю на полном серьезе. — Я тебя поняла.

Сова не возразила ни разу, а выражение ее лица ясно дало понять, что я не ошиблась ни в чем.

— Если ты проболтаешься кому-то…

Если выберусь, рапорт напишу. Болтать — нет, не собираюсь.

— Лекарства дашь? — спрашиваю, резко меняю тему.

В этот момент в глазах Совы появляется понимание.

— Ты контактируешь с кем-то из этих, — шепчет пораженно.

Но так же, как и она на мои, я не отвечаю на ее вопросы — лишь не отрицаю.

— Дашь? — повторяю.

— Дам, — бросает женщина, отворачиваясь. — Но учти, когда тебя вздернут, моя совесть будет чиста — я предупреждала.

Позволяю себе улыбку; поднимаюсь в полный рост.

— Напиши это на моем могильном камне, — говорю.

И иду к «своим» грядкам.

До окончания работы ещё остается пара часов.