ГЛАВА 30

Дождь припускает к вечеру.

Мы только-только успеваем уйти с огорода, как начинается ливень. Несмотря на то, что весь день на небе не было ни облачка. Чертова Пандора.

Ник появляется в комнате мокрый насквозь. Он только входит и на секунду задерживается у двери, чтобы прикрыть ее за собой, а у его ног тут же образуется целая лужа.

Ахаю.

— Переодевайся немедленно. Заболеешь! — выпаливаю вместо приветствия и, не дожидаясь реакции, бросаюсь к шкафу за сухими вещами.

Меня догоняет смех. Такой беззаботный и неожиданный, что замираю с поднятой к дверце рукой. Оборачиваюсь, нахмурившись.

— Прости, — Ник разводит руками сквозь смех. — Но твоя забота так трогательна, что я почувствовал себя первоклассником, искупавшимся в луже.

— Очень смешно, — корчу ему гримасу и демонстративно отхожу от шкафа. Раз такой взрослый, то в состоянии сам о себе позаботиться.

— Эм, не обижайся, — он стягивает с себя через голову футболку; холодные брызги летят в разные стороны. — Это правда так мило, — продолжает посмеиваться.

Это было глупо. Сама не знаю, что на меня нашло.

— Балбес, — припечатываю. — Мокрый балбес, — добавляю, подумав, и отступаю от него еще на несколько шагов, чтобы до меня не добралась растекающаяся по полу лужа. — Ты как мокрый пес после прогулки.

Ник тем временем старательно развешивает промокшую футболку на спинке стула. Лучше бы он этого не делал, потому что мокрый след тянется за ним через всю комнату.

— Откуда такие познания? — оглядывается на меня через плечо. — У тебя вроде никогда не было собак.

— Фантазия бурная, — буркаю и иду в угол комнаты за тряпкой.

В этот момент снаружи грохает.

Поворачиваю голову к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как потемневшее небо озаряется росчерками молний.

— Эмбер…

Тут же напрягаюсь: теперь я помню, что Ник зовет меня полным именем лишь в исключительных случаях — и всегда, когда что-то не так.

— Что?

А он подходит совсем близко, протягивает руку — душу в себе выработанный годами рефлекс и не отшатываюсь, — проходится пальцами по моей шее. Подушечками, едва касаясь.

— Филин? — один короткий вопрос.

Черт, совсем забыла.

— Угу, — нет смысла лгать.

— Да что ж у них у всех тут за страсть калечить женщин!

Что на это сказать? Тут так принято? Говорят, до Филина было еще хуже? Только теперь в то, что говорят о временах до восхождения Главы, я верю ещё меньше.

Беру за руку и решительно отвожу от своей шеи.

— Все нормально, — заверяю. — Он ничего мне не сделал. У меня просто кожа дурацкая: чуть что — сразу синяк.

— Я помню, — сухо.

— Ник, я серьезно, — настаиваю. — Мы решили еще утром: бежать некуда, мы просто пережидаем.

— Помню, — буркает, но по глазам вижу: сейчас у него то же состояние, что и у меня при виде Рисовки, выбегающей из комнаты Главы. — Ладно, ты права, — встряхивается; отходит от меня к кровати, садится, стягивает с себя промокшие брюки.

Мне бы отвернуться, но я почему-то смотрю. Ник не оборачивается, но и тоже не стесняется: спокойно раздевается, затем одевается в сухое.

— У меня горб? — вдруг интересуется весело, что резко контрастирует с его недавним настроением.

Значит, почувствовал, что я на него пялюсь.

— Нет, — отзываюсь. — У тебя отличное тело.

Хочу съязвить, но понимаю, что так оно и есть. И смотреть мне на это тело действительно нравится. И быть рядом, и касаться. Даже сейчас, после всего, мне хочется к нему прикоснуться, хотя и не стану. Но желания — они только мои, о них ему знать не положено.

Что-то такое, видимо, отражается в моем взгляде. Ник вдруг резко сглатывает и отворачивается, натягивает футболку. Я отчего-то жду, что он что-то скажет по поводу наших теперь совершенно странных отношений недолюбовников-недодрузей. Но напарник остается верен своему слову — оставляет эту тему до удобного дивана на Новом Риме.

— Кстати, спасибо, что постирала вещи, — благодарит, не оборачиваясь.

— Не за что.

На этот раз поворачивает ко мне лицо.

— Эм, есть за что, — отвечает с нажимом в голосе. — Плевал я на правила Филина. Ты ничего не должна для меня делать, если не хочешь.

— Мне несложно, — уверяю.

— Хорошо, — но ничего не хорошо, ясно вижу. Вроде и улыбается, а сам еще на взводе от вида моих новых синяков.

— Филин имеет поддержку наркодилеров, — делюсь своими сегодняшними открытиями, спеша сменить тему.

— Ага, я давно заметил, что он на каких-то препаратах.

— Почему мне не сказал?

Пожимает плечами, разводит руками.

— Это как с Интерполом: не знал, что ты не знаешь. Так как ты это выяснила?

— Про наркотики догадалась. Про дилеров — у Совы.

Ник тут же напрягается.

— Уверена, что она не доложит Филину о твоих расспросах? — спрашивает серьезно.

— Уверена, — киваю. — Сова, может, и не кинется грудью меня защищать, но и не подставит.

— Ладно.

Похоже, сегодня «хорошо» и «ладно» означают одно: «я не согласен, но спорить не стану».

До ужина ещё есть некоторое время. Прохожу к освободившейся кровати, сажусь.

Отошедший к шкафу напарник заинтересованно следит взглядом за моими перемещениями.

— Ты думал о том, что будет, если убить Филина? — спрашиваю.

— Ты серьезно?

— Вполне.

Ник взъерошивает пальцами влажные волосы. На его лице так и написано, что он раздумывает о том, как бы мне вежливо высказать то, что я идиотка.

— Скажи, как есть, — облегчаю ему задачу.

Криво усмехается — угадала.

Подходит, садится рядом; обнимает за плечи. Ничего интимного, вполне невинный дружеский жест.

— Филин заслужил свою сломанную шею, — морщится, очевидно, вспомнив о Момоте. Лично я вспомнила. — Но нельзя не признать, что он — сдерживающий фактор для многих здесь. На самом деле, я не ожидал, что тут окажется столько нормальных людей. Но половина местных — НЕ нормальная и с радостью выпустит кишки другой половине только для того, чтобы посмотреть, какого они цвета. Так что Филин нужен.

— Любого лидера можно заменить, — не соглашаюсь.

Повисает пауза. Ник обдумывает мои слова.

— Эм, ты хочешь устроить революцию на прощание?

— Я думаю об этом, — признаюсь.

Ник вздыхает.

— Янтарная, не хочу быть злой феей-крестной, которая превращает все твои мечты в тыквы, но революции не делаются за две недели. А если ты решишь остаться тут и спасать местных ценой собственной свободы, я закину тебя на плечо и увезу отсюда силой.

— И в мыслях не было оставаться тут добровольно.

— Утешила.

— Ник, я серьезно.

— Так и я.

— Ник!

— Эм, — напарник качает головой, — я не поддержу твой порыв. Помню, что из нас двоих балбес я, но давай не в этот раз, ладно? Через две недели мы будем на свободе. Ты, как свободный человек, сможешь подать в Ассамблею Альянса официальную жалобу на то, что Альянс нарушает им же принятую Конвенцию по правам человека. Подумай, выключив эмоции, от этого будет куда больше пользы, чем если ты угробишься здесь.

Не сдерживаюсь и утыкаюсь лбом ему в плечо.

— Ты утешаешь меня как ребенка.

Смеется, отчего его плечо трясется, но я все равно не отстраняюсь.

— А ты хотела меня, как ребенка, переодеть. Так что квиты.

Меня немного отпускает, невидимая пружина напряжения внутри меня постепенно раскручивается. Ник всегда на меня так действовал, я просто забыла.

* * *

Когда возвращаемся в комнату после ужина, на улице уже совсем темно. Завывает ветер. И я в первую очередь бросаюсь к окну, чтобы его закрыть. Оставить его открытым было верхом неосмотрительности — на полу под ним уже собралась приличных размеров лужа.

Ник бросает в меня тряпкой, ловлю на лету, пристраиваю под подоконником.

— Вот что такое слаженность действий, — довольно комментирует напарник. Корчу в ответ «рожицу». — Ты сказала, что добыла у Совы лекарства для Дэвина?

— Да, — отзываюсь. Некоторое время разглядываю тряпку, на глазах пропитывающуюся влагой, и решаю оставить так до утра — уж слишком не хочется возиться сейчас в холодной воде.

— Я ему отнесу, как все уснут. Можешь ложиться спать.

— Что? — резко оборачиваюсь.

— Что? — передразнивает Ник, делая невинные глаза.

— Что значит — отнесу? — возмущенно хмурюсь. — С какой стати в единственном числе?

— А какой смысл мокнуть обоим? Ты видишь, что там творится, — кивает в сторону недавно закрытого окна.

— Тогда почему бы к Дэвину не сходить мне? — задаю, как мне кажется, логичный вопрос.

Ник язвительно приподнимает бровь.

— Ты всерьез полагаешь, что я лягу спать, пока ты шастаешь в темноте и под дождем?

— Ты мне не нянька, — напоминаю.

— Я тебе прежде всего друг, — отрезает; хмыкает. — Но если очень хочешь, то пошли вдвоем — вымокнем, как два идиота, ради того, чтобы отнести пачку пилюль.

Погода за окном действительно лютует. Ветер воет и бьет струями дождя в окно.

Малодушно хочется предложить вообще никуда сегодня не ходить и переждать нашествие стихии. Но Дэвин там один, и он в очень плохом состоянии.

Сдаюсь. Подхожу к шкафу, копаюсь на полке.

— Держи, — вручаю Нику найденные предметы. — Отнеси ему фонарик и зажигалку.

Напарник улыбается. Не победно — одобрительно.

* * *

Ник уходит, а я, как послушная девочка, ложусь в постель. Хотя когда я была девочкой? Сколько мне? Тридцать два года, тридцать три? Не помню.

Стоит подумать даже о такой мелочи, как собственная дата рождения, виски тут же стискивает словно железным обручем.

Проклятый слайтекс.

Вколоть бы полную дозу этой дряни тому, кто придумал стирать память заключенным. В правительстве любят инновационные идеи. Проверили бы последствия этой отравы на себе, а потом бы подписывали документы.

Постель пустая и холодная. Сна ни в одном глазу, несмотря на усталость.

Промаявшись не меньше часа и начав основательно переживать, почему Ник не возвращается, встаю, набрасываю на плечи теплую кофту и выхожу из комнаты.

В коридоре отчетливее слышен стук капель по крыше.

Давно не было такого ливня. Даже в тот день, когда я улетела с крыши, стихия и то бесчинствовала не так люто.

Влажно и холодно. Ежусь.

С одной стороны, понимаю, что Ник не просто так сбегает туда и обратно, но и наверняка задержится с Дэвином, попытавшись выудить у того еще какие-то сведения. С другой — мне неспокойно.

Дождь дождем, но поблизости по-прежнему могут ошиваться те, кто связан с добычей синерила. Столкнувшись ночью с жителем Птицефермы, они не станут церемониться, как это уже однажды случилось с Чижом. А Ник один и без оружия.

Помочь ничем не могу, но и спать не получается.

Дохожу до входной двери. Щеколда сдвинута. Ник ушел через окно, а это значит, что на улице кто-то еще. Скверно — как бы они не столкнулись.

Однако тот, кто вышел за дверь, обнаруживается уже на крыльце — на верхней ступени, укрытой от проливного дождя навесом, сидит, завернувшись в одеяло, Олуша. По габаритам девушку легко узнать даже со спины, несмотря на то, что из-под складок одеяла видна лишь взъерошенная черная макушка.

Полуночница вздрагивает от скрипа двери и резко поворачивается.

— Гагара? — шепчет удивленно. — Ты чего здесь?

И ни агрессии, ни ненависти во взгляде, которыми она непременно одаривала меня в каждую встречу после того, как я отказалась убивать ради нее Момота.

— Бессонница, — отвечаю.

Правдоподобнее было бы сказать, что я направляюсь в туалет, но тогда пришлось бы выходить под дождь. Я сама толком не знаю, зачем вышла на улицу — скоротать время?

— Гагара, посиди со мной, — девушка выпутывает тонкую руку из своего импровизированного кокона и протягивает мне.

Мне не по себе.

— Я лучше пойду, — говорю, берясь за дверную ручку.

Коротать время в компании Олуши у меня желания нет.

— Пожалуйста, — передо мной снова та самая Олуша, которую я жалела и которой искренне сочувствовала, — удивительно юная для этого места, робкая, ранимая.

Только теперь я знаю, что все это маска.

— Нет.

— Не простишь?

— Нет, — повторяю еще раз.

Такое не прощают. Той Олуши, которой мне хотелось помочь, больше нет. Вернее, ее и не было никогда, просто девчонка — хорошая актриса.

Тяну дверь на себя, на полном серьезе намереваясь уйти и дождаться Ника в комнате, как, собственно, и договаривались.

— Я беременна!

— Что? — оборачиваюсь. В первый момент мне кажется, что это глупая шутка, розыгрыш.

— Беременна, — повторяет Олуша; крепче обнимает себя руками, подтягивает одеяло до самого носа, шмыгает.

Таким ведь не шутят, правда?

— Как такое может быть? — все еще не могу поверить.

— Не знаю, — бросает Олуша с каким-то остервенением. — Сова говорит, что такое бывает, противозачаточные имплантаты сдвигаются, портятся. Их же по инструкции нужно проверять каждые два года.

— Сова? Сова в курсе?

— Угу, — прячет лицо в одеяле.

Отпускаю ручку двери.

— От Кулика?

Или от Момота? Или не успела бы узнать, если от Момота? Я в этом ничего не смыслю, но от Дергача бы точно не успела.

— Наверное, — шепчет Олуша.

Похоже, не я одна не разбираюсь в сроках для определения отцовства.

— А что Сова? — я настолько растеряна этой новостью, что способна выдавать только такие короткие фразы.

— Сказала признаться во всем Филину. Иначе она сама, — уж очень сомневаюсь. — А я боюююююсь, — и заливается слезами.

Филин велит делать аборт — процедуру, от которой в цивилизованном мире практически полностью отошли ввиду широкого применения противозачаточных имплантатов, которые ставят девочкам с первой менструацией, прерывая ее до тех пор, пока женщина осознанно не решит завести ребенка. И, честно говоря, в данном случае меня больше волнует не моральная составляющая, а то, что здесь нет ни соответствующих специалистов, ни аппаратуры для подобного.

— Ты хочешь оставить ребенка? — спрашиваю осторожно.

Не знаю, что я делала бы на ее месте и чего хотела бы. Правда не знаю. Родить здесь, обречь крошечное беззащитное существо на жизнь в этом месте… А если девочка?..

— Нет, — Олуша мотает головой.

Моргаю. Я почему-то решила…

— Боишься операции? — выдвигаю новую версию.

— Боюсь, что Филин убьет меня, когда узнает. У меня же проблемы с имплантатом, значит, я сломанная, негодная.

Девушка начинает рыдать навзрыд, а я не знаю, что ей сказать. Мне отчего-то кажется, что на ее месте о своей «негодности» для мужского населения Птицефермы я подумала бы в последнюю очередь.

И все же мне ее жаль. Может, Сова знает какие-нибудь средства контрацепции на будущее из того, что есть у нас здесь? Возможно, какие-то медикаменты широкого спектра действия? Вряд ли растения — у нас тут одни овощи да сухие кусты.

И ребенка тоже жаль.

Но что я могу? Забрать Олушу с собой? Предложить ей подождать с признаниями две недели, а потом попытаться вывезти с планеты?

И уже завтра Глава повесит меня на первом же дереве, стоит мне сейчас заикнуться о чем-то подобном. В том, что Олуша струсит и сдаст меня, надеясь выторговать себе благосклонность Главы, даже не сомневаюсь.

Встаю.

— Иди спать, — говорю.

Девушка растерянно вскидывает на меня глаза.

— Ты мне не поможешь? — в ее взгляде такая искренняя растерянность, что жалость к ней тут же ослабевает.

— Как? — интересуюсь в ответ.

— Ну, что-то же можно придумать. Как-то задобрить Филина, например. Может, рассказать ему что-то полезное? — смотрит на меня так красноречиво, что меня едва не выворачивает прямо здесь.

А ведь чуть не попалась, кретинка. Снова.

— Ты хоть правда беременна? — спрашиваю прямо.

Олуша шмыгает носом и заливается новой порцией слез.

— Праааавда!

— И Филин уже в курсе, да? Обещал пощадить, если надавишь на меня, а я — на Пересмешника?

Отличный план, основанный только на том, что глава считает меня непроходимой дурой. И отчасти он прав — я снова купилась на жалость.

Теперь, пойманная с поличным, Олуша даже не пытается отрицать. Хочу уйти, но она ловит подол моего платья цепкими маленькими пальцами; практически бросается в ноги. У меня явное дежавю.

— Ты же можешь мне помочь! Я не заслужила такой жизни. Такой смерти!

И поэтому она готова отправить на смерть любого, лишь бы выкрутиться самой.

Вот почему Кулик не отказался от состязаний. Вот из-за чего вышел на смертный бой с Момотом.

С силой вырываю у нее из рук край своего платья.

— Спать иди, — повторяю и на этот раз возвращаюсь в барак.

* * *

— Ты куда сбежала?

Когда возвращаюсь в комнату, Ник сидит на подоконнике, вытирая лицо полотенцем. На столе тускло светит лампа.

Мой сожитель вымок насквозь. Вода с волос продолжает падать на лицо, застилая глаза. Ник выругивается вполголоса и начинает тереть полотенцем голову.

— Все хорошо? — отвечаю вопросом на вопрос, притворяя за собой дверь. — С Дэвином.

— Нормально, — напарник отмахивается; убирает полотенце, после встречи с которым его волосы торчат в разные стороны. — Этот жук — как таракан, даже радиации не боится. Нашел какой-то то ли гараж, то ли еще какую-то заброшенную постройку и переселился туда.

— Есть такая, — киваю. — Далековато.

Ник пожимает плечами.

— Побезопаснее и поудобнее, чем в шахте. Зажигалке и фонарю обрадовался и просил передать тебе «спасибо» и тысячу воздушных поцелуев… Эм, — замечает, что со мной что-то не так; спрыгивает с подоконника на пол, закрывает окно и подходит ко мне. — Случилось что? — пытается заглянуть в глаза, но я отворачиваюсь.

Неприятно признавать, но короткая беседа с Олушей потрясла меня слишком сильно.

— Янтарная, мне тебя пытать?

— Бить и загонять иголки под ногти? — уточняю сухо.

Все еще смотрю в сторону. Сейчас отпустит, просто нервы в последнее время ни к черту.

— Вроде того… Эм!

Резко вскидываю на него глаза. Его лицо мутное — пелена выступивших слез мешает видеть четко.

— Олуша беременна, — выпаливаю то, что душит меня изнутри. — И Филин пообещал ей, что пощадит ее, если она надавит на меня, а я принесу важные сведения о твоем якобы заговоре против него.

Абсурд: Пересмешник попал под подозрение в глазах Главы только из-за того, что честно победил в состязаниях. Это Ник отговаривал меня сегодня от мыслей о бунте, а не наоборот. Однако Филин, как всегда, уцепился за свою «блестящую» идею и не отступится.

Ник молчит.

Вытираю глупые слезы тыльной стороной ладони, чтобы видеть его лицо. Смотрит на меня, закусив нижнюю губу.

— Эм, я не знаю, что сказать, — признается затем.

Отвожу глаза.

— Даже не спросишь, сказала ли я ей что-то компрометирующее нас? Не обещала ли помочь?

— И так знаю, что не сказала, — в голосе Ника нет вопросительной интонации.

— Не сказала, — подтверждаю со вздохом.

Отступаю от него, поворачиваюсь вокруг своей оси, ища, что можно было бы ударить или разбить. Но ведь снова нельзя — наделаю шума и перебужу соседей.

— Ну хочешь, меня стукни, — великодушно предлагает Ник, верно поняв причину моих метаний.

— Не смешно, — огрызаюсь.

— Совсем не смешно, — соглашается.