ГЛАВА 31

Думала, что, едва добравшись до кровати, буду спать как убитая. Но не тут-то было — меня мучают кошмары. Не воспоминания, а именно кошмары: оторванные конечности, капающая с потолка кровь, мертвые младенцы, лопающиеся под ногами разбросанные по полу человеческие органы.

Мечусь по кровати, сминая простыню. Прихожу в себя на несколько мгновений и опять проваливаюсь в сон, посылающий мне новый кошмар. И так много раз, по кругу.

Просыпаюсь в очередной раз от того, что кто-то трясет меня за плечо. Кто, где, зачем — понимаю не сразу.

Рывком сажусь на кровати. Дышу тяжело, платье мокрое насквозь, волосы липнут к шее.

— Ты кричала, — слышу за спиной голос Ника. — Я подумал, что лучше тебя разбудить, пока не сбежались соседи.

— Спасибо, — бормочу; провожу ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Меня все ещё потряхивает.

С улицы слышен шум до сих пор не прекратившегося дождя, но уже не ливня, как было, когда мы ложились. В остальном — темно и тихо; скорее всего, до утра ещё далеко и я проспала не больше пары часов. По ощущениям: лежала в неудобной позе несколько суток — все тело задеревенело.

Душно, тяжело дышать. Торопливо расстегиваю пуговицы у горла непослушными пальцами, приспускаю платье с плеч — мне нужно больше воздуха.

— Как ты? — напарник тоже поднимается, садится рядом. В комнате совсем темно, и я не вижу даже его силуэта — только слышу скрип кровати и чувствую движение воздуха.

— Порядок, — отвечаю. Получается хрипло, приходится прочистить горло. — Все нормально, правда. Просто кошмар приснился, — подтягиваю к себе колени, обхватываю их руками.

— Что-то вспомнила?

— Нет, — качаю головой. — Просто сон, — и замолкаю.

Говорят, что если рассказать о своем ночном кошмаре, то он скорее забудется. Однако говорить о реках крови из своего сна я категорически не готова. Впрочем, кровь и расчлененные тела на Пандоре я видела и наяву.

— Ник, — заговариваю первая, когда молчание затягивается, а напарник так и продолжает участливо сидеть рядом, вместо того чтобы отсыпаться перед тяжелым днем в руднике, — иди спать. Со мной все нормально.

— Точно? — его ладонь касается моего обнаженного плеча. Вздрагиваю. Кусаю губы, молчу. — Эм, это НЕ нормально, — констатирует Ник, на этот раз не став делать вид, что ничего не заметил. Не отвечаю. — Янтарная, ты меня боишься? — спрашивает до боли серьезно.

Мотаю головой, хотя и понимаю, что он не может увидеть моего жеста; крепче обнимаю колени. Мне нужен якорь, и пусть это будут мои собственные ноги. Нужно удержаться — наплаву, на поверхности, на границе черного безумия, в которое меня затягивает против моей воли. Хочу быть свободной, хочу стать прежней — уверенной в себе, верящей в то, что все можно изменить и всего можно добиться.

Вместо того чтобы лечь спать, Ник, наоборот, приближается ко мне. Чувствую его дыхание на своей щеке, совсем близко.

— Эм, повернись ко мне, — слишком настойчиво для просьбы и мягко для приказа.

Я ведь на самом деле его не боюсь — только не его. Но тело подводит, заставляет сжаться, когда он слишком близко — когда любой мужчина слишком близко. Пожалуй, наш прошлый секс можно назвать сексом в состоянии аффекта.

Пересиливаю себя и поворачиваю голову.

— Что?

— Ничего, — уверена, Ник улыбается. — Расслабься, Янтарная, — и мягко касается своими губами моих губ.

Первая реакция, которую подсказывает тело, — оттолкнуть и вскочить. Не думаю, что он станет меня удерживать. Вторая — остаться и плыть по течению, потому что мне на самом деле приятно. Третья, уже подсказанная не телом, а головой, — решать самой, всегда. Больше никаких «по течению».

Упираюсь ладонью мужчине в грудь, только теперь понимая, что он без футболки. Не отталкиваю, но останавливаю.

— Ник, — шепчу. — Не надо.

Он останавливается, однако не отстраняется ни на миллиметр. Его рука по-прежнему на моем плече.

— Не надо потому, что в прошлый раз это было ошибкой? Или не надо потому, что за эти два года ты видела слишком много боли и грязи, и теперь тебе страшно? Или не надо потому, что не хочешь?

— Прошлый раз не был ошибкой, — говорю единственное, в чем не сомневаюсь.

— Что не хочешь, ты не сказала, — довольно замечает Ник.

Его пальцы касаются моей щеки, спускаются к шее, на ключицу. Мое тело отзывается на эту вполне невинную ласку, но все равно напряжено и готово сбежать в любой момент.

Напарник снова меня целует. Все ещё мягко, лишь немногим более настойчиво, чем в прошлый раз.

— Ты хочешь меня соблазнить, как тех красоток? — бормочу ему в губы.

— Нет, Янтарная, — оставляет мои губы и на этот раз целует в шею, вынуждая приподнять подбородок и склонить голову набок, — я просто хочу тебя соблазнить.

Возможно, скажи Ник что-то высокопарное, я бы его оттолкнула. Но его честность мне импонирует.

— У тебя получается, — шепчу, поощряя.

* * *

В этот раз все происходит иначе. Я не ведущая — ведомая, но совершенно точно не жертва. Не так быстро и резко, как тем утром, наоборот, неспешно и нежно. Но не менее умопомрачительно.

Когда заканчиваем, уже начинается рассвет. Ломоты и напряжения в теле больше нет — только расслабленность и приятная усталость. Недавние кошмары кажутся давно просмотренным фильмом ужасов, не имеющим ничего общего с реальностью.

Между рассветом и завтраком не меньше часа, и я блаженно засыпаю на груди своего лучшего друга. И в данный момент меня ни капли не волнует, что мой друг, любовник, коллега и напарник — один и тот же человек.

* * *

На этот раз мне снится не кошмар, и это совершенно точно не просто сон.

…Женская раздевалка.

На мне парадная форма. Жутко неудобная и непрактичная — в такой узкой не побегаешь, а в белом не поваляешься по земле, — но на самом деле красивая.

Кручусь перед зеркалом, подкрашивая губы. Волосы я собрала на макушке в высокий «хвост» и уложила волосок к волоску, накрасила глаза и вот теперь добралась до помады. Вид одновременно и сдержанный, и симпатичный — то, что нужно для церемонии награждения. Нам и надо-то недолго постоять в первом ряду под вспышками фотокамер, пока Старику вручают очередную награду за всех нас, выслушать его ответную, полную благодарностей речь; а потом можно отправляться праздновать.

Маккален наверняка забурится в какой-нибудь ретро-бар со своими приятелями-ровесниками и завтра и носа не покажет на работе. Нам же выходной не светит, поэтому нужно скромно отметить очередную официальную благодарность нашему подразделению, и можно расходиться.

Да и не люблю я шумные празднования. Тем более в компании Мейси Плун — додумываю, видя в зеркале, кто еще пожаловал в раздевалку.

Вроде бы нам с ней и делить нечего, но наша «холодная война» продолжается еще со времен Академии. Старик особо скрупулезен в выборе кадров в свое подразделение, и, не могу не признать, в работе Мейси хороша. Однако не думаю, что мы с ней когда-либо найдем общий язык. Впрочем, нужно отдать Маккалену должное — он никогда не ставит нас с Плун на одно задание, и наше общение строго ограничивается раздевалками и вот такими общественными мероприятиями, как сегодня.

— Смотрите-ка, прихорашивается, — презрительно кривит, в отличие от моих, ярко накрашенные губы. На мне, с моей природной бледностью, подобный цвет смотрелся бы вульгарно.

А ещё жгучая брюнетка Мейс распустила волосы, эффектно подкрутив их кончики. Вкупе с белой парадной формой, сидящей точно по фигуре, сегодняшний внешний вид Плун как нельзя лучше подходит для какой-нибудь агитационной листовки, типа: «Приходи служить в полицию! У нас здорово!».

Усмехаюсь при этой мысли. Мне повезло: когда я поступала учиться, подобная реклама не попалась мне на глаза. А то, как знать, может, я бы и изменила свое решение стать копом.

— Чего ржешь? — лицо коллеги изумленно вытягивается. — Опять, что ли, башкой припечаталась?

В этом вся Мейс — иначе мы не общаемся. Правда, при Нике она пытается строить из себя скромняшку, но даже в его присутствии ее истинное лицо порой выходит наружу.

Еще одно наше с ней отличие — я никогда не строю из себя скромницу.

— Рожа твоя рассмешила, — огрызаюсь, не намереваясь ничего объяснять; убираю косметичку в свой ящик и собираюсь уйти.

— Накрасилась, надушилась, — бросает Мейс мне в спину. Что она, интересно, унюхала? Я не пользуюсь духами на службе. — Небось, для Ника старалась?

Останавливаюсь; оборачиваюсь через плечо.

— Когда ты уже уймешься? — спрашиваю на полном серьезе. — Мы с Ником друзья. А если у тебя с ним ничего не вышло, то это точно не мои проблемы, — и снова пытаюсь уйти.

Но Мейс не являлась бы Мейс, если бы ее можно было бы так просто угомонить.

— Я бы на твоем месте не спешила, — бросает вслед; тоже подходит к зеркалу, поправляет локоны.

— А это еще что значит? — напрягаюсь, опять задержавшись.

— А то и значит, — говорит со мной, но при этом неотрывно любуется своим отражением, строит зеркалу глазки. — Я уже была в зале. На церемонию награждения приехала Колетт Валентайн. Знаешь такую? — Мейси довольно щурится, как кошка, только что наделавшая в тапки своему недоброжелателю. — Она спрашивала про тебя, кстати. Хотела поздороваться.

Что ж, в проницательности Мейс не откажешь — я совершенно не горю желанием встречаться с матерью Ника. Было время, когда в доме Валентайнов я чувствовала себя своей. Но это было очень давно.

— Отлично, — отвечаю спокойно и даже улыбаюсь, злорадно любуясь тем, как разочарованно вытягивается лицо Мейс. — С удовольствием с ней повидаюсь.

— Все ещё надеешься стать ее невесткой? — коллега делает последнюю отчаянную попытку меня задеть. Нет, Мейс, не сегодня.

Усмехаюсь.

— Поверь, это последнее, чего я когда-либо хотела.

— Ну, хоть на что-то мозгов хватает, — ворчит Мейси, тем не менее выглядя раздосадованной тем, что не удалось застать меня врасплох. — Валентайны, они же…

— Просто люди? — подсказываю.

И на этот раз покидаю раздевалку.

Под моей ладонью мерно бьется сердце Николаса Валентайна, просто человека. И в этот момент мне необычайно хорошо и спокойно.

* * *

После такого дождя на огороде делать нечего — только грязь месить. Поэтому, когда мужчины уходят на рудник, женщины остаются в лагере полным составом. Убираем, моем, стираем — работы хватает на всех. Хотя, конечно, слишком многолюдно и непривычно для разгара дня.

Олуша, с которой пару раз сталкиваемся во дворе, бросает на меня пристальные взгляды, но стараюсь без эмоций смотреть в ответ.

Олуша — маленькая, с мальчишеской фигурой и огромными доверчивыми глазами. У нее черные, как смоль, прямые длинные волосы, а не рыжие кудряшки-пружинки, но она все равно каким-то необъяснимым способом напоминает мне Джилл. Подругу, которую я годами защищала и оберегала, будто свою младшую сестренку.

Моя опека над «этой заучкой» раздражала Дэвина и вызывала непонимающую улыбку у Ника. Как я умудрилась подсознательно перенести свое отношение к Джилл на Олушу?

Вот только моя подруга никогда никому не желала смерти.

Я бы хотела помочь Олуше, но ценой своей жизни или жизни Ника не стану. Глава тоже дал мне неделю срока для того, чтобы доказать свою «полезность». И я тяну время.

Олуша не так глупа и наивна, как хочет показаться. Наверняка она попробует сделать то же самое. А там, если нам удастся выбраться, я в первую очередь доложу о беременной женщине на Птицеферме, и ее заберут в тюрьму с приемлемыми условиями для жизни и рождения ребенка.

А если не выберемся, то и говорить не о чем.

Улучив свободный момент, возвращаюсь к себе, чтобы привести в порядок и свою комнату. Утром меня хватило лишь на то, чтобы встать и одеться. Промокшая насквозь тряпка так и валяется под окном. Даже постель не прибрана — торопились.

Меняю постельное белье, застилаю кровать покрывалом. Выжимаю, споласкиваю тряпку в чистой воде, мою полы, растворив в тазу накопившиеся обмылки, которые уже нельзя использовать для умывания.

Эти нехитрые действия не требуют принятия каких-то решений, и я даже наслаждаюсь тишиной и монотонной работой.

Окно распахнуто настежь. С улицы в комнату попадает яркое солнце, быстро высушивающее влагу, и прохладный ветерок. В помещении пахнет мылом и свежестью. Пока здесь жил Пингвин, никакая уборка не помогала до конца избавиться от его запаха.

Как раз сгребаю постельное белье и намереваюсь заняться стиркой, пока позволяет погода, когда дверь тихонько приоткрывается.

Оборачиваюсь: Рисовка.

— Гагара, — стоит в дверном проеме, крепко сжав бледными пальцами дверь, — можно войти?

Неожиданный визит.

— Входи, — разрешаю. За все время нашего знакомства Рисовка была в моей комнате несколько раз, но и то для того, чтобы помочь Сове с обработкой моих ран, когда я лежала в беспамятстве. — Проходи, садись, — указываю на единственный стул.

Но гостья качает головой. Входит, притворяя за собой дверь, и остается возле нее; нерешительно осматривается, будто находится здесь впервые, переступает с ноги на ногу.

— Спасибо, но я ненадолго.

— Как знаешь, — не настаиваю. — Что-то случилось?

Если бы Рисовка пришла ко мне, чтобы передать очередной вызов к Главе, то вела бы себя иначе. Так ведут себя, когда хотят поговорить о чем-то личном. Но у меня нет никаких личных дел с Рисовкой. Мы не то что не подруги — даже не соседи: Сапсан и Рисовка живут в другом конце коридора.

Мне не по себе. Это паломничество настораживает: сперва Олуша, теперь Рисовка.

Неужели Филин решил задействовать в давлении на меня и ее?

Молчание затягивается.

— Ты хотела мне что-то сказать? — подталкиваю, поняв, что мы можем стоять так еще долго.

Рисовка кивает.

— Гагара, — повторяет мое птичье имя и замолкает, кусает губы. — Гагара, я о вчерашнем, — за последние сутки так много всего произошло, что я даже не сразу понимаю, о чем она. Только после продолжения доходит: — Не говори, пожалуйста, Сапсану.

— Не скажу, — обещаю.

Это обещание мне ничего не стоит. Я не собиралась болтать.

Но Рисовка меня будто не слышит.

— Не рассказывай Сапсану, что я и Филин, что мы… — продолжает, смотря не на меня, а в пол; ее голос предательски срывается.

— Что ОН, — поправляю со вздохом. — Не «вы».

Рисовка мотает головой, все еще изучая взглядом то ли носки своих ботинок, то ли сцепленные на уровне бедер руки.

— Все было добровольно.

Напоминает аутотренинг. Или — как это называют психотерапевты? — фазу отрицания.

— В первый раз? — мой вопрос звучит как допрос прокурора. Даю себе мысленный подзатыльник.

— Не в первый, — вздыхает Рисовка. — Но Сапсан не знает. Он… Он не поймет.

Что ещё раз доказывает уникальность пары «Сапсан — Рисовка», единственных здесь, у кого по-настоящему человеческие отношения, основанные на заботе друг о друге и взаимоуважении.

—…Сапсан, — продолжает, — он повредил плечо на состязаниях. Там что-то серьезное. Не знаю, может, трещина. Он иногда даже кричит ночами. Так страшно, — голос Рисовки дрожит. — Я говорила с Филином, и он велел Ворону не нагружать Сапсана на руднике особо тяжелой работой. А если я откажусь, ну, с ним, то Сапсан погибнет. А если не погибнет, то будет признан слабым и не заслуживающим женщину, и тогда нас разлучат, как было с Олушей и Куликом. Понимаешь? — Рисовка, наконец, поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

Нет, она не плачет, мне показалось. В ее глазах нет слез, зато есть обреченность, подходящая древней старухе, а не молодой женщине.

На мгновение прикрываю глаза; качаю головой.

— И это ты называешь «добровольно»?

— Как есть. Не говори Сапсану. Не скажешь?

— Не скажу, — обещаю еще раз.

— И все же, — не унимается Рисовка. — Я видела твой взгляд. Ты… осуждаешь?

Это было бы забавно, если бы не было так грустно — Рисовка все еще боится чужого осуждения, здесь.

Женщина, забывшая о себе ради жизни любимого человека, страшится моего осуждения…

Качаю головой.

— Я не осуждаю, — говорю правду. — Я ненавижу. Но не тебя.

Рисовка испуганно моргает, смотрит непонимающе. Однако я не собираюсь ничего объяснять.

— Ну, я пойду? — делает неуверенный шажок к двери.

— Иди конечно, — улыбаюсь ей. — Заходи, если что-то понадобится.

— Спасибо, — робко улыбается в ответ и исчезает за дверью.

Моя же улыбка спадает с лица, стоит двери захлопнуться.

Как ни стараюсь, не могу представить, что могла натворить такая, как Рисовка, чтобы заслужить свое заключение здесь. Момот, Ибис, Чиж, Кайра — да. Но Рисовка…