ГЛАВА 32

К вечеру снова припускает дождь.

Снимаю не успевшее просохнуть белье уже под мелкими холодными каплями. Места для сушки под крышей нет, приходится развешивать вещи в комнате: что-то — на стул, что-то — на дверцы шкафа.

Только успеваю закончить с «украшением» жилища, как возвращается Ник.

— Привет, — взмахивает рукой.

— Привет, — откликаюсь эхом.

Напарник снова вымок. На ходу сдергивает с себя футболку. Останавливается посреди комнаты, ища взглядом, куда бы ее повесить, но все подходящие места оказываются заняты.

— Давай мне, — протягиваю руку. — Если завтра не будет дождя, постираю.

— Угу, — буркает, отдавая мне вещь.

Отходит к кровати, раздевается дальше. Движения резкие.

— Ник, что-то не так?

Поднимает на меня глаза. Усмехается.

— Лучше попробуй вспомнить, что в этом месте «так», — язвит. — Кинь мне брюки из шкафа, пожалуйста.

Выполняю просьбу; ловит налету.

— Ты злишься, — констатирую.

— Не особо.

— А подробнее? — не отстаю.

Точно чувствую, что что-то не так.

— Эм, — сдергивает шнурок с волос, ерошит их пальцами, чтобы скорее просохли, и, наконец, поворачивается ко мне; жду, — в том-то и дело, что нечего рассказывать. Просто думал сегодня о том, что ты говорила о революции.

— Я это слово не употребляла, — напоминаю.

— Не важно, — отмахивается. — Суть-то одна, — не спорю, только пожимаю плечами, а потом обнимаю себя руками, не зная куда их деть; жду продолжения. — А ещё думал о том, в чем упорно подозревает меня Филин. Ну, и тихонько поспрашивал сегодня, как народ относится к Главе. И знаешь, что?

— Что?

— А ничего, — разводит руками. — Ни-че-го. Боятся. Вот только не его самого, а того, что большинство на его стороне, вот и не выпрыгивают. А появись кто настойчивый, кто пообещает что-нибудь изменить и попробует это сделать, поддержали бы — и только бы этого венценосного Филина и видели бы.

Хмурюсь.

— Погоди, теперь что, ты задумал революцию?

— Эм, я бы ее с радостью устроил, — у Ника даже глаза загораются. — Ни черта тут дел не на годы. Филин уже настроил всех против себя своей чрезмерной жестокостью. Подрубил сук, на котором сидит, надеясь, что в случае чего его снова прикроют наркодилеры и перебьют тут всех недовольных. Только не соображает под дозой, что те далеко, и на помощь их еще нужно успеть позвать. А местные тут, рядом, и их, кроме него, тридцать пять человек.

— Ибис и Ворон всегда на его стороне, — не соглашаюсь.

— И еще найдется парочка верных, — кивает напарник. — А остальные три десятка в глотку бы ему вгрызлись, скажи им кто «фас».

У меня даже дыхание перехватывает. Когда вчера я сама рассуждала на эту тему, то это не казалось таким реальным.

— Ты хочешь быть тем, кто скажет это «фас»? — спрашиваю прямо.

— Янтарная, ты даже не представляешь, как я этого хочу, — пауза. — Но не стану, — с чувством пинает брошенные на полу брюки. Отворачивается от меня, уперев руки в бока и уставившись в потолок.

А меня уже захватила идея. Кто знает, сработает ли официальная жалоба в Альянс о нарушении Конвенции по правам человека. А если сработает, то когда Ассамблея всерьез займется решением проблемы содержания заключенных на Пандоре? Бюрократические проволочки могут дать Филину еще годы царствования. Даже если наркобизнес на планете накроют.

А мы можем изменить что-то прямо сейчас.

— Почему не станешь? — спрашиваю осторожно, подходя ближе.

Ник бросает на меня укоризненный взгляд через плечо.

— Потому что никакая революция не обходится без кровопролития, — отвечает. — Это сейчас я думаю, что расклад будет тридцать к пяти. А по итогу кто-то передумает, кто-то испугается. Перевес будет, но и крови прольется немало, — поджимаю губы. — Что тебе снилось прошлой ночью? — вдруг спрашивает, разворачиваясь.

Серьезно смотрю на напарника, не понимая такого резкого перехода.

— При чем здесь это? — ухожу от прямого ответа.

Ник хмыкает.

— Ты кричала: «Не надо больше крови. Хватит крови!», — передразнивает, коверкая голос. И уже своим обычным: — Именно поэтому я тебя разбудил. Ты готова устроить тут мясорубку? Я — нет. Одно дело — участвовать во всем этом, собираясь жить здесь и нести ответственность за тех людей, которые мне поверили. И совсем другое — вмешаться в привычный для них уклад жизни и сбежать чуть ли не на следующий день. Я уже и так вмешался с Момотом. Меня и за это Старик по головке не погладит.

— С Момотом была самооборона, — не соглашаюсь.

Ник морщится, смотрит скептически.

— Ой ли? Если уж говорить статьями, то с Момотом было самое что ни на есть превышение самообороны. Мне никто не запрещал отказаться от боя с ним, и тогда моей жизни ничего не угрожало бы, и не пришлось бы «самообороняться».

— Мне угрожало бы.

Ник закатывает глаза к потолку.

— Эм, мы сейчас не о причинах «превышения», а о фактах. Факт есть — убийство. Но если о смерти Момота я в любом случае не жалею, то подставлять еще десяток человек под удар из-за моих субъективных представлений об их благе и справедливости я не буду.

— Я тебя поняла, — бормочу.

Отхожу к окну. Стою и смотрю на заходящее солнце сквозь мелкие, но частые капли дождя, летящие мимо и время от времени оставляющие на стекле капли-дорожки.

Ник прав. Целиком и полностью прав. И ему тоже непросто выбрать невмешательство. Но все равно тошно.

Это даже хуже, чем плыть по течению и не иметь возможности что-либо изменить — иметь возможность, но не воспользоваться ею. И не потому, что страшно (трусость — это в некотором роде оправдание), а потому, что нельзя.

— Янтарная? — окликает меня Ник.

— М-м? — закат за окном оранжевый. Даже странно, что его не скрыли дождевые тучи.

— Я передал тебе свое дурное настроение? — подходит сзади, мягко обнимает. Его руки ложатся поверх моих.

Могу записать себе маленькую победу — не вздрогнула, ожидала.

— Все нормально, — качаю головой; потом невесело усмехаюсь.

— Что? — тут же интересуется напарник.

— Выходит, Филин умнее, чем мы его считали, — говорю. — Он понял, что ты можешь сбросить его с «трона» гораздо раньше, чем это понял ты сам.

— Угу, — буркает Ник. — Еще в пророки его запиши.

* * *

Ужин проходит… обычно. Грохот посуды, громкие разговоры, косые взгляды Главы.

Никак не могу отделаться от мысли, что его власть здесь гораздо более шаткая, чем мне казалось долгое время. Карточный домик: толкни — и развалится. Только «короли» при падении обнажат мечи и постругают в компост и друг друга, и «дам», и «валетов».

— Пересмешник. Подойди на пару слов! — громко зовет Ника Филин, когда все начинают расходиться. Тут же напрягаюсь.

— Иди, — напарник успокоительно сжимает под столом мою ладонь. — Догоню, — и громко: — Да, Глава, иду!

Ник уверен, что Филин не станет ничего предпринимать против него, пока не получит повод для активных действий. Опыт проведенных здесь лет говорит мне о том же: Глава всегда осторожен и находит своим убийствам и прочим «наказаниям» якобы веские причины — для отвода глаз. Однако мне все равно неспокойно.

Люди тянутся из столовой длинной очередью. Не спешу, стараясь оказаться в конце. Тайком бросаю взгляд на стол, за которым остался Филин: Ник подходит, мужчины перекидываются парой слов, затем мой напарник садится.

Дальше пялиться нельзя, и подслушать нет никакой возможности.

Выхожу за дверь и обнаруживаю Олушу. Я — последняя, в столовой не осталось никого, кроме Ника и Филина. Поэтому очевидно, что девушка ждала именно меня.

— Гагара, можно с тобой поговорить? — часто моргает длинными ресницами. Знает, что так выглядит еще моложе и наивнее.

— Не стоит, — качаю головой, всерьез намереваясь пройти мимо.

Черт возьми, мне все ещё ее жаль. Ее ли саму, маленькую жестокую лгунью, или ее ещё нерожденного ребенка, сама не знаю. Но при ее виде сердце сжимается. Однако и помочь не могу.

Пытаться переубедить Ника, уговаривать его плюнуть на свои принципы и разворошить-таки это осиное гнездо — крикнуть то самое «фас»? Положить кучу жизней ради одной Олуши и ее малыша?

Точно — нет.

Одно дело — идти до конца, рисковать, будучи уверенной в своей правоте. И совсем другое — поддаться эмоциям, зная, что это неправильно.

Ухожу, но Олуша не готова сдаваться так быстро — семенит за мной.

— Гагара, Гагара, — лепечет. — Ну, постой. Постой! Ты не передумала? Не передумала?

— Не передумала, — отрезаю.

— Но ведь он меня убьет, убьет, — продолжает ещё более жалостливо. — Тебе меня совсем не жалко?

Резко останавливаюсь и поворачиваюсь. Девушка едва не налетает на меня, но вовремя шарахается назад. Причем с таким видом, будто ждет, что я ее ударю.

— Ты только о себе печешься, да? — спрашиваю в лоб; красноречиво перевожу взгляд на ее еще совсем плоский живот. — Только о себе?

Олуша сперва растерянно моргает. Потом в ее взгляде появляется понимание.

— А зачем мне ребенок? Здесь, — смотрит на меня, как на сумасшедшую. — Я жить хочу. И чтобы меня не били. Дергач вон, не бьет.

Она права в одном: малышу тут не место. Однако ключевое тут — «зачем мне».

— Тяни время и не давай повода, — говорю. Это все, что могу посоветовать. — Филин не убивает без официальной причины для всех.

— Но он может подстроить мое якобы самоубийство! — огромные глаза Олуши наполняются паникой. Кажется, она сама это только что придумала.

— Тогда не оставайся одна, — советую, многозначительно окидывая взглядом длинный пустой коридор, в котором нет никого, кроме нас.

Олуша испуганно вскрикивает, прикрывая в ужасе приоткрытые губы ладонью.

— Проводишь меня до моей комнаты? — жмется ко мне, хватает за руку.

Руку решительно высвобождаю.

— Провожу, — соглашаюсь.

Увы, это вся помощь, которую она от меня получит.

* * *

Задерживаюсь с Олушей, а потому направляюсь к себе снова по пустому коридору. Звук шагов гулко рикошетит от стен.

— Гагара! — окликает меня знакомый голос уже у самой двери.

Останавливаюсь, чувствуя неимоверное облегчение.

Ник быстро догоняет меня.

— Быстро вы, — на самом деле искренне улыбаюсь, видя напарника живым и здоровым.

— Ага, — кивает. — Так, перекинулись парой слов.

Такие разговоры в коридоре не ведутся. Поворачиваюсь, толкаю дверь нашей комнаты, чтобы уже подробно расспросить Ника обо всем внутри.

И замираю на пороге с раскрытым ртом.

— Ты чего? — в голосе напарника слышна тревога.

А у меня просто нет слов.

Поднимаю руки, сдавая позиции и отходя с прохода.

— Сам посмотри.

Ник заглядывает вслед за мной в комнату. Давится воздухом.

— Вот так сюрприз, — бормочет сквозь смех.

— Надеюсь, приятный? — томным голосом уточняет Кайра. Зараза, которая совершенно голая развалилась в моей постели!

Еле сдерживаюсь, чтобы не ворваться внутрь и не вышвырнуть ее вон прямо за волосы. Я это постельное белье только сегодня постелила.

— Вот уж точно, сюрпризы бывают разные, — весело комментирует Ник. Оборачивается ко мне и с явным усилием пытается перестать смеяться, когда видит мое жаждущее крови лицо. — Расслабься. Я все улажу, — подмигивает.

— Расслабься и погуляй часок! — кричит из комнаты Кайра. — А лучше ночку!

Интересно, Зяблик в курсе, что его сожительница нагло перебазировалась в соседнюю комнату? Или у него на сегодня тоже «дела»?

Нет, не интересно. Не знаю и знать не хочу.

Прижимаю ладонь ко лбу и выхожу в коридор. Подпираю плечом стену.

Если Олуша подсознательно ассоциируется у меня с Джилл — только не с реальной Джилл, а словно с ее отражением в кривом зеркале из зала аттракционов, — то Кайра напоминает мне Мейси Плун. И наглостью, и ненавистью ко мне, и каким-то болезненным интересом к Нику.

Вдруг четко вспоминается, как однажды бабушка Джилл прочла нам с ней красочную лекцию на тему неудач в любви. Тогда подругу бросил очередной парень-тиран, к которым она по юности тяготела, а потом ревела в подушку. Пожилая женщина так и сказала: «Ты, внучка, находишь одинаковых людей, а потом ждешь другого исхода. С нами те, кого мы к себе притягиваем».

Неужели я подсознательно притягиваю к себе девиц вроде Плун и Кайры?

Ник появляется в дверях буквально через минуту, тащит за руку упирающуюся незваную гостью. Между прочим, завернутую в мою свежевыстиранную простыню.

— Да не пойду я, — возмущается.

— Пойдешь, пойдешь, — откликается напарник, аккуратно подталкивая Кайру к соседней двери, за которой ей и место.

Терпеливо жду, когда до соблазнительницы-неудачницы наконец дойдет, что Ник не шутит и его поведение не часть любовной игры.

Доходит.

Кайра крепче стягивает простыню на своей груди, чтобы та не слетела, и гордо вскидывает подбородок.

— Идиот. Не знаешь, что потерял! — заявляет Нику. — Еще в ногах у меня валяться будешь! — и с силой впечатывая босые пятки в пол, удаляется в свою спальню. Естественно, не забывает одарить меня полным ненависти и угрозы взглядом.

Ник стоит, привалившись плечом к дверному косяку и сложив руки на груди, и явно сдерживает смех только ради меня. Впрочем, получается у него не очень.

— Только не говори, что тебе это льстит, — взмахиваю рукой в сторону только что захлопнувшейся двери.

Качает головой.

— Ничуть, — но ему все еще смешно.

Чертовски жаль простыню. Ждать от Кайры, что она ее вернет, бессмысленно. Скорее, порвет на лоскутки и сделает из нее шаманскую куклу, которую назовет моим именем и будет тыкать гвоздями.

* * *

С грустью смотрю на лишенную простыни кровать.

Ник заходит за мной, запирает дверь.

— Какого черта ты отдал ей мою простыню? — ворчу.

— Мне надо было выставить ее отсюда в чем мать родила?

Передергиваю плечами.

— Добежала же она сюда с голым задом, — огрызаюсь. Простыню действительно жаль.

— Эм, посмотри на меня, — Ник подходит ближе, заглядывая мне в глаза.

— Что? — припечатываю взглядом.

Я в бешенстве. Кайра своей наглостью перешла все границы. Видит бог, ещё минута — и я бы выкинула ее из своей постели за шкирку.

— Ты что, ревнуешь? — ему все еще смешно.

— Вот еще, — фыркаю.

— Янтарная, — Ник уже открыто смеется, — ты мне льстишь.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь успокоиться.

— Я просто не понимаю, — признаюсь, — почему все женщины, которые терпеть не могут меня, жаждут затащить тебя в койку?

— Может, потому, что я неотразим? — одариваю его тяжелым взглядом. Вздыхает и перестает паясничать. — Ладно, серьезно, — ну, наконец-то. — Во-первых, я ей приглянулся, когда только появился: ещё чистенький, новенький, неопробованный, — морщусь. — Во-вторых, Чайка так старательно обмусоливает послышавшийся ей скрип нашей кровати, что половина Птицефермы уже считает меня чуть ли не богом секса, — теперь закатываю глаза. — В-третьих, уверен, на активные действия ее надоумил Филин. А она не додумалась ни до чего менее прямолинейного.

Мгновенно напрягаюсь.

— При чем здесь Филин?

Ник пожимает плечами.

— Так он сейчас и отзывал меня, чтобы спросить, как нам с тобой живется. Мол, я показал себя ценным работником, и если мне плохо с тобой, то он готов повторить состязания, чтобы я сменил себе партнершу.

Выходит, Глава решил перестраховаться и не ждать отведенную мне неделю для сбора информации. Кайра доносила бы ему охотно все, что он хочет знать. Что ж, в логике Филину не откажешь.

— И что ты ему сказал? — интересуюсь.

— То, что у меня хоть и дурной вкус, но постоянный.

— Не смешно, — говорю; отхожу, чтобы пощупать, не досохла ли запасная простыня. — Шутка про дурной вкус мне уже надоела.

— И все-таки ревнуешь, — довольно заявляет Ник за моей спиной.

Разворачиваюсь и запускаю в него смятой простыней — досохла.

Естественно, ловит — реакция у него отличная.