ГЛАВА 33

На каждое действие есть противодействие. У каждого поступка есть свои последствия. Кажется, ранее я уже думала об этом. Но, как оказалось, вынесла для себя не все уроки…

Дождь снова идет всю ночь. К утру переходит в мелкую морось, но окончательно не прекращается. Что второй день подряд делает поход на огород бессмысленным.

Сова дает распоряжения, кому и что следует сделать во дворе или в бараке в местах общего пользования, а сама закрывается на кухне варить самогон — действие, по мнению большинства, священное.

Варит самогон Сова всегда в одиночестве и никого к себе не подпускает. Вот и сегодня Чайка всеми правдами и неправдами предлагает свою помощь, в надежде выведать технологию производства. Но, ожидаемо, остается с носом — Сова не глупа, чтобы делиться подобными секретами, уменьшая свою ценность в глазах Главы.

Женщины перелаиваются: Сова, сдержанно, но в своей резкой манере велит Чайке не лезть не в свое дело, а Чайка вопит, что Сова совсем страх потеряла и возомнила себя хозяйкой. В общем-то, никто не обращает на них особого внимания — все слышали подобную беседу уже миллион раз. И всем известен ее итог — каждая останется при своем. Чайка, правда, еще не меньше часа будет перемывать косточки пожилой женщине, которая, по ее мнению, живет уже слишком долго.

Когда Сова уходит, все остальные женщины, и я в их числе, разбредаются по своим выделенным участкам работы.

Мне на сегодня достается мытье столовой.

Помещение огромное, и для генеральной уборки тут не помешало бы хотя бы несколько пар рук. Впрочем, я благодарна Сове за то, что она не снарядила со мной помощниц: провести день в тишине и одиночестве на Птицеферме — подарок.

Морось прекращается только к обеду, и сквозь плотные облака даже проглядывает робкое солнце.

Драю столы, оттирая въевшиеся и заскорузлые пятна, оставшиеся от некачественной ежедневной уборки на скорую руку. Мою стены и окна. Прыгаю по стульям и подоконникам, стараясь дотянуться как можно выше.

Как итог: к вечеру падаю с ног от усталости. А еще даже не добралась до полов.

По моим подсчетам, до ужина ещё не меньше пары часов, и я рассчитываю успеть все доделать. Подхватываю таз с грязной водой, в которой плавает тряпка, и направляюсь во двор — нужно сменить воду и выполоскать тряпку.

То, что что-то не так, понимаю, едва спускаюсь с крыльца — двор пуст. Валяется второпях брошенная метла, которой в мою прошлую смену воды орудовала Чайка. Под бельевыми веревками стоит наполовину загруженный стиранными вещами таз, в то время как остальное белье продолжает болтаться на веревках.

Тихо и пусто — зловеще. Будто по двору прошел ураган, сметающий все на своем пути и унесший с собой всех обитательниц Птицефермы.

Странно — словно все покинули двор второпях. Очень странно.

У каждого действия есть свои последствия…

Я не покидаю двор, не иду к Сове, чтобы спросить, что случилось. Списываю странности на свою излишнюю мнительность и решаю продолжить работу.

Выливаю грязную воду, заново наполняю таз запасами из бочки, споласкиваю тряпку. Снова выливаю и наполняю, чтобы на этот раз унести с собой. Поднимаю тяжелую тару, прижимая к боку, чтобы не расплескать. Выпрямляюсь в полный рост, поворачиваюсь.

И замираю.

Они стоят у крыльца. Все женщины Птицефермы, не считая Совы, все еще занятой своим делом на кухне. Все: Чайка, Кайра, Майна, фифи, Олуша, Рисовка, Савка и Лори — восемь. Мой взгляд, как в замедленной съемке, выхватывает лица каждой. Решительные, а глаза — у всех, кроме, пожалуй, Рисовки, смотрящей себе под ноги, — горящие, жаждущие. В основном лица бледные. Только у Кайры щеки раскраснелись, а глаза пылают пуще других. Оно и немудрено, потому что только у нее в кулаке что-то зажато. Не могу со своего места понять, что это. Точно не нож. Гвоздь? Шило?

— Взять ее! — командует рыжая, выбрасывая вперед руку со все еще неопознанным мною предметом. Как полководец древности, выступающий перед своими войсками на боевом скакуне.

Роль скакуна в нашем случае выполняет Чайка — именно она первой бросается с крыльца и со всех ног несется ко мне.

У каждого действия есть свое противодействие. Вчера Ник в очередной раз отверг Кайру, и она решила отыграться на мне.

Напарник был прав: обстановка здесь уже настолько накалена, что, чтобы запустить кровавую бойню, стоит лишь крикнуть «фас». Впрочем, «взять ее» тоже срабатывает.

У меня есть возможность сбежать. Бросить таз, развернуться и дать деру. Сама не знаю куда, может, к рудникам, где сейчас находится весь мужской состав лагеря. Где Ник. Или, может, бежать к реке, попробовать оторваться, спрятаться. Там единственное место с густыми порослями кустарников. Там можно было бы переждать…

Но я не бегу. Не перед Кайрой.

Когда на меня замахиваются, то я бью в ответ. Не стану бегать.

Выплескиваю воду на землю, перехватываю металлический, тяжелый, даже будучи пустым, таз поудобнее и бью им подбежавшую Чайку прямо в лицо. По двору разносится гулкий звук от соприкосновения Чайкиной физиономии с твердым плоским дном, а затем крик боли.

Но мне некогда проверять, сохранила ли нападавшая зубы, у меня остаются ещё семь противниц. Шесть, отмечает сознание, когда вскидываю глаза: Рисовка не срывается с места вместе со всеми, а остается на крыльце, топчась на месте и заламывая руки.

Уворачиваюсь от занесенного мне в челюсть кулака Майны, подсекаю под колено Кайру. Та катится по двору. Снова замахиваюсь своим тазом — он мое единственное оружие.

Меня обступают. Семеро — слишком много. Но ни одну из них не тренировал сержант Хоппер, как в свое время меня.

Кто-то хватает меня сзади за волосы. Не разворачиваясь, резко откидываю голову назад. Судя по крику и хлюпающему звуку, попадаю в чью-то переносицу. Отлично.

Опять замахиваюсь тазом и… теряю драгоценное мгновение. Потому что передо мной Олуша.

Я медлю перед тем, как ударить беременную женщину. И это моя роковая ошибка. Исход драки всегда решают мгновения. И свое я только что упустила.

Не только я додумалась использовать подручные средства, обороняясь тазом. Кто-то тоже сообразил, что голыми руками со мной не справиться, и поднял с земли брошенную метлу. Получаю ею под колени, а затем сразу по спине. Ноги подгибаются, падаю.

Их слишком много. Кто-то вырывает из моих пальцев таз. Кто-то опять вцепляется в волосы — больно до ужаса, — силой тянет их назад, вынуждая меня выгнуться.

А потом удар в лицо. Слабый, не сравнить с хуком Филина, но все равно болезненный.

— Дай я!

Кто бы сомневался — Кайра.

Отнявшая у меня таз Фифи, наконец, додумывается повторить мой же прием — с размаха опускает его дно на мою голову.

Мир перед моими глазами качается.

Семеро.

Плохой расклад.

* * *

Должно быть, отключаюсь всего на пару секунд.

Мы все еще во дворе. Только теперь я лежу на земле, а мои руки и ноги крепко прижаты к земле: Майна сидит на моей правой руке, Фифи — на левой, Савка, самая массивная из местных женщин, — на правой ноге, а Олуша и Лори — на левой, двое так как самые легкие.

В голове звенит. Чувствую привкус крови во рту.

Семеро — плохой расклад.

У каждого действия есть свое противодействие.

— Ну что, сука, добегалась? — надо мной склоняется Кайра. Ее волосы разметались по плечам и взъерошены на макушке. Глаза горят бешеным огнем — жаждой крови.

Разлепляю слипшиеся губы.

— Пошла ты.

Что она сделает? Убьет меня? Даже ненавидящий меня Глава не спустит ей такое самоуправство с рук. За драку он может велеть высечь, но за убийство — только казнь. Кайра не может желать мне смерти больше, чем собственной жизни.

Получаю удар в лицо. Куда-то в скулу. Дергаюсь.

— Крепче держите! — велит зачинщица.

— Перед Филином отвечать будешь, — хриплю.

Но Кайра настолько опьянена видом моей крови, что ей ничего не страшно.

— Филин только что покинул лагерь. Все видели, как он куда-то ушел. Пока вернется, мы уже закончим. А если никто не пожалуется, никого и не накажут, — свекольные губы изгибаются в самодовольной усмешке.

Она всерьез считает, что я стану ее прикрывать?

Что-то, дерясь со мной один на один, Кайра не была такой смелой.

А рыжая «воительница» вдруг усаживается мне на живот. Дергаюсь, пытаясь ее сбросить — дохлый номер, учитывая, что меня держат еще пятеро.

— Ты совсем… сдурела? — брыкаюсь.

А та, не глядя, протягивает назад руку, сгибает и разгибает пальцы, делая кому-то знак. В поле моего зрения попадает Чайка с окровавленным лицом и по-настоящему зверской улыбкой на разбитых губах. Вкладывает что-то в раскрытую ладонь сидящей на мне Кайры. Теперь я четко вижу, что это, — длинный ржавый гвоздь.

— Пусти меня! — снова делаю отчаянную попытку вырваться, но на меня со всех сторон давит чужой вес. Все продумали — не просто держат, а уселись сверху.

А Кайра уже задирает мое платье. Вверх, до самой груди.

— Пусти!

— Нееет, — никогда не видела Кайру такой, безумной, упивающейся каждым своим жестом, каждым действием. — Не знаю как, — мурлычет нараспев, — не знаю, под каким предлогом, но ты сегодня же вытуришь Пересмешника из своей постели. А завтра он придет ко мне.

— Разбежалась, — огрызаюсь.

Но та настолько уходит в мир своих грез, что даже меня не слышит.

— А чтобы тебе было проще перекрыть ему доступ к своему паршивому телу, я тебе помогу.

Заносит надо мною гвоздь. Рвусь, но ее сообщницы держат меня крепко.

Ржавый кончик касается моего обнаженного живота, царапает кожу. Гвоздь старый, кончик тупой, поэтому Кайре приходится приложить усилие — давит. Чувствую, как расходится кожа, по боку стекает горячее и жидкое. А моя мучительница самозабвенно что-то пишет на моем животе, от усердия даже высунув кончик языка; с силой вгоняет гвоздь в кожу.

Больно до одури. Кровь стекает под спину. Кажется, натекла уже целая лужа.

— Ну вот и все, — довольно заключает рыжая, вставая, но оставаясь нависать надо мной, широко расставив ноги с обеих сторон от моего тела. Склоняет голову набок, любуясь своей работой. Я же, как ни тяну шею, не вижу, что она там написала — слишком много крови. Подол платья Кайры тоже в крови. — Девочки, как вам? — обращается к своим помощницам.

— «У-бо-га-я», — по слогам читает Чайка; начинает хохотать. — То что надо. Теперь ей, вместо того чтобы называть свое имя, можно просто задирать юбку.

Кайра и Чайка часто называют меня убогой. Их мнение — последнее из мнений, которое бы что-то для меня значило. Но сейчас на ум отчего-то приходит другая ассоциация.

…—Я очень боюсь, что мой сын ошибется. Я хочу, чтобы он связал свою жизнь с девушкой из приличной семьи…

…— Не обижайся, пожалуйста. Это генетика, с этим ничего не поделаешь. Твои родители…

…— Эмбер, ты же умная девочка, сама все понимаешь…

Убогая… Будь такая надпись на моей коже еще тогда, Колетт Валентайн могла бы не тратить слов — достаточно было бы ткнуть пальцем мне в живот.

Чайка хохочет. Кайра все еще возвышается надо мной. Остальные тоже пока на своих позициях — держат, но запрокинули вверх лица, с восхищением глядя на «победительницу убогих». Отлично вижу лучащуюся радостью физиономию Олуши.

У Майны приличных размеров задница; придавила мою правую руку так, что заняла ее всю почти до плеча. Если потянуться, можно достать…

И пока женщины смеются, обмениваясь друг с другом колкостями в мой адрес, тянусь и вонзаю зубы в бедро Майны. Глубоко. С силой.

Смех мгновенно перебивается воплем боли. Майна подскакивает, зажимая рану.

— Она… она меня укусила!

Исход драки решают мгновения. На этот раз украденное мгновение — мое.

Освободившейся рукой бью в лицо Фифи, «оседлавшую» мою левую конечность.

— Ах ты! — вопит Кайра, вероятно, забыв о намерении не убивать меня, а только попугать, и замахивается гвоздем.

Дергаю ее за юбку на себя. Она падает, летит вперед. Все кричат, вскакивают с моих ног, то ли чтобы помочь Кайре встать, то ли чтобы добить меня всем вместе. Зазевавшуюся Савку скидываю сама.

Ник говорил, что не хочет кровопролития. Не уверена, что хочу того же.

Я уже на ногах, горло Кайры зажало сгибом моего локтя. Вырываю гвоздь, перехватываю и вонзаю в ягодицу своей обидчицы так глубоко, как только могу.

— Ты хотела крови, красотка? Получи! — а затем еще и проворачиваю.

Кайра вопит и пытается вырваться, но адреналин, выброшенный в кровь вместе с болью и злостью, придает мне сил. Остальные же не спешат на помощь — окружили и смотрят на все выпученными от ужаса глазами. Я для них сейчас — дикий зверь, сорвавшийся с цепи: было бы ружье, с удовольствием бы пристрелили, а подойти — страшно.

Поэтому никто не мешает мне отбросить в сторону уже ненужный гвоздь и, прихватив Кайру за роскошную шевелюру, со всей дури впечатать ее лицо себе в колено. И ещё раз — для верности. Хруст ломаемого носа для меня как музыка.

— Что здесь происходит?! — громкий окрик Совы разносится по двору как раскат грома.

Поворачиваю голову: пожилая женщина стоит на крыльце, а за ее плечом топчется Рисовка. Так вот куда та убежала, не став участвовать в экзекуции, — позвать помощь.

— Вы сдурели?! — Сова торопливо спускается по ступеням, опираясь на клюку.

Отбрасываю от себя Кайру, волосы которой все ещё сжимаю в своем кулаке. Та кулем падает на землю, зажимает нос, из которого потоками хлещет кровь; скулит.

— Что здесь произошло?! — требует объяснений Сова; с ужасом на лице обводит взглядом поле боя: мое окровавленное на животе платье, лужи крови на земле, разбитые губы Чайки, нос Фифи, зажимающую прокушенное бедро Майну, воющую у моих ног Кайру.

— Ничего, — отвечаю за всех. Демонстративно вытираю руки о подол своего платья. — Просто разминка. Правда, «девочки»? Если никто не станет жаловаться, Глава ведь никого и не накажет?

Ответом мне служит тишина, нарушаемая лишь всхлипами Кайры.

— Она меня укусила! — вдруг восклицает Майна, будто все ещё не может в это поверить.

Сова останавливает на ней суровый взгляд.

— Будешь жаловаться Филину?

— Я? — Майна испуганно округляет глаза. — Чего я-то?.. — тупит взгляд.

— Тогда рот прикрой, — рявкает Сова. — Пострадавшие — за мной, — командует. — Целые — быстро приведите двор в порядок. Чтобы и следа не было. Филин скоро вернется.

Нахожу взглядом свой таз, валяющийся неподалеку кверху дном; подхожу, поднимаю, зажимаю под мышкой.

— Извини, — говорю Сове, — я завтра помою полы в столовой.

И под всеобщие изумленные взгляды ухожу в барак первой.

* * *

Сова приходит ко мне примерно через час.

Сижу на кровати, промокая полотенцем не перестающую сочиться из надписи на животе кровь. Гвоздь был ржавым, к тому же в порезы попала грязь.

В дверь стучат.

Откладываю полотенце и берусь за нож, специально оставленный на покрывале неподалеку. Больше не собираюсь позволить кому-либо застать меня врасплох.

— Это я, — слышу каркающий голос снаружи. — Я вхожу!

— Входи, — отзываюсь, когда в этом нет никакой необходимости — гостья уже внутри. Убираю нож под подушку.

— Как ты? — интересуется Сова. Ковыляет к кровати, ставит передо мной какую-то бутылочку из непрозрачного стекла.

— Что это? — спрашиваю, проигнорировав вопрос о моем состоянии.

— Снимет воспаление, ускорит заживление, — отвечает Сова; присаживается рядом, окидывает меня взглядом с головы до пят.

Я полностью без одежды. Мое платье, порванное и пропитанное кровью, валяется у ног. В последние дни я ходила в одежде с наглухо застегнутым горлом, и пожилая женщина впервые видит и мой ещё не до конца сошедший с груди синяк, и не успевшие толком поблекнуть следы пальцев на шее.

Морщит лоб, словно не веря своим глазам.

— Это Пересмешник тебя так?

— Конечно нет! — пожалуй, отвечаю слишком жарко. Это вызывает у Совы улыбку. — Филин, — поясняю тише. — Ерунда.

— Ерунда, — соглашается гостья со вздохом. Достает из кармана небольшую тряпицу, смачивает содержимым из принесенной бутылочки и протягивает мне. — На, обработай раны.

— Спасибо, — бормочу. Промокаю надпись; щиплет. — С каких пор ты раздаешь медикаменты, не спрашивая Филина?

— Это наши с ним дела, — отрезает.

Ясно. Если уверена, что справится, то это и вправду ее личное дело.

Обрабатываю порезы, а гостья просто сидит рядом; бросает на меня взгляды исподлобья и молчит.

— Ты знаешь, что вогнала Кайре в задницу гвоздь не меньше чем на десять сантиметров? — наконец, заговаривает.

— Догадываюсь, — отзываюсь равнодушно. — Она заслужила, — указываю взглядом на свой живот.

— Что там хоть написано? — отнимаю руки и оборачиваюсь вполоборота, чтобы обзор был получше.

— Убо… — начинает Сова и замолкает; кашляет в кулак. — Понятно. Ты могла ее убить, — снова переводит разговор на тему ранения Кайры.

— Не гвоздем в задницу, — возражаю. — Я знала, куда бить. Не сможет какое-то время сидеть — и только.

— А если бы промазала?

Отбиваю ее пристальный взгляд своим.

— Не промазала бы, — Сова шамкает губами и больше не спорит. — К тому же многие считают нос горбинкой сексуальной изюминкой, — добавляю. — Кайре только на пользу.

— Не паясничай! — рявкает на меня Сова.

Усмехаюсь.

— Плакать, что ли?

— Не плакать, а думать. О последствиях, — отрезает. — Еще неизвестно, как отреагирует Филин, когда увидит за ужином вас, красавиц.

— Кто-то готовит ужин? — язвлю.

Гостья смотрит укоризненно.

— Рисовка готовит. Хоть одна тут нормальная.

— Поэтому-то, наверно, Филин и имеет ее, когда только пожелает.

— Гагара! — вспыхивает Сова. — Да что с тобой?

Качаю головой.

— Ничего. Говорю, что думаю. Знаешь, для разнообразия это приятно. А Филин ничего не сделает, потому что никто не побежит к нему жаловаться. Это его же законы, и он радеет за их хотя бы видимое исполнение.

Раньше, когда мы дрались с Кайрой, это всегда происходило на глазах Главы и других мужчин. К тому же, Кайра затем открыто обвиняла во всем меня. Поэтому Филин под одобрение остальных выносил мне «наказание».

— Может, и побегут, — не соглашается Сова.

— Майна и Кайра теперь нескоро смогут бегать, — замечаю язвительно; получаю еще один укоризненный взгляд. — Не побегут, — продолжаю серьезно. — Иначе будем болтаться на соседних деревьях.

Естественно, Филин заметит наши «боевые ранения», но он сам так проповедует: никто не в обиде — значит, конфликт исчерпан.

— А если они объявят зачинщицей тебя?

Пожимаю плечом.

— Маловероятно. Филин не идиот. И как бы терпеть не мог меня, даже он не сможет признать правдивой версию, что я напала одна на семерых. Я же убогая, — напоминаю, — а не сумасшедшая.

Сова только воздевает глаза к потолку.