ГЛАВА 35
Завтрак начинается с громогласного вопроса Филина:
— Почему не все?
По правде говоря, в последние пять минут я наблюдала за Кайрой, пытающейся примостить свой познакомившийся с гвоздем зад на кончике скамьи так, чтобы и не сверзиться на пол, и не задеть больное место. Поэтому вопрос Главы застает меня врасплох.
Верчу головой, как и другие, пытаясь определить, кого Филин имеет в виду. При всех его отрицательных качествах во внимательности Главе не откажешь.
— Олуши нет, — Ник первым пробегает взглядом по сидящим за столами.
Хмурюсь и перестаю оглядывать зал, ровно сажусь на своем месте. Перепроверять вывод напарника не вижу смысла.
По рядам начинается шушуканье. Кто-то тянет шеи, кто-то уже обсуждает увиденное и делает выводы. Странно, что Чайки до сих пор не слышно. Обычно ее зычный голос перекрывает все другие. Выходит, встреча с моим тазом таки пошла ей на пользу.
Ник ловит мой взгляд.
— Как думаешь, она не могла?.. — спрашивает шепотом.
Олуша? Что-то сделать с собой? Эта маленькая дрянь скорее утопит в крови всю Птицеферму, чем обидит себя любимую.
Не могу выкинуть из головы счастливую улыбку Олуши, сидевшей вчера на моей ноге и любовавшейся видом моей крови.
Дергаю плечом.
— Не думаю, — отвечаю. — Может, проспала.
— Или токсикоз, — добавляет напарник.
Приподнимаю брови, дивясь таким познаниям о тяготах жизни беременной женщины. Ник в ответ пожимает плечами.
— Я спрашиваю, где Олуша?! — в этот момент рявкает Глава.
Сидящая напротив Рисовка втягивает голову. Сапсан обнимает ее одной рукой. Со стороны можно подумать, что Рисовка просто боится громких звуков. Пару дней назад я так бы и подумала…
— Сова?! — Филин находит ту взглядом. — Ты знаешь, где Олуша?
— Проспала? — предполагает пожилая женщина, так же, как и я, не слишком впечатленная отсутствием Олуши.
Глаза главы превращаются в щелки.
— Ну так иди и проверь! — грохает кулаком по столу.
Ожидаемо, Филин понял, что Сова в курсе того, что произошло между мной и остальными женщинами, и обозлился. Теперь будет отыгрываться на ней, пока не забудет. А память у этого садиста отменная.
— Как скажешь, — Сова предпочитает вести себя покладисто, чтобы не навлечь на себя ещё большее недовольство Главы. Ставит клюку в проход, кряхтя, приподнимается, неловко перекидывает через лавку больную ногу.
На лице Филина не дергается ни один мускул. Молча наблюдает за мучениями пожилой женщины с видом каменного изваяния.
Сейчас Сова таки встанет и поковыляет на поиски Олуши, так и не позавтракав. А она и без того такая худая, что почти прозрачная. Еще это колено…
Резко поднимаюсь со своего места.
— Я схожу!
Глава переводит на меня взгляд, и в нем ясно читается предупреждение. Плевать.
Сова замирает на месте, ожидая решения. То, что самой ей идти не хочется, понятно и без слов. Для нее проделать такой путь — потратить уйму сил. А мне — раз плюнуть.
— Что ж, — Филин прикрывает глаза и благосклонно кивает, — сходи. Но в столовую до вечера ты больше не зайдешь, — пауза. — За дерзость.
Официально моя дерзость состоит в том, что я вклинилась в некасающееся меня дело и разговор без спроса. Но и я, и Филин прекрасно знаем, что моя главная вина в том, что я не позволила ему поиздеваться над хромой Совой.
Впрочем, и сама Сова наверняка это понимает. И Ник. И еще несколько человек, в ком страх и раболепие перед Главой окончательно не взяли верх над способностью думать.
— Как скажешь, — соглашаюсь.
Покорно смотрю в пол, на этот раз не спеша и ожидая позволения выйти.
Ловлю на себе пристальный взгляд напарника — явно собирается наплевать на мнение лидера и составить мне компанию. Едва заметно качаю головой. Нам сейчас не нужны открытые конфликты с Главой, а он и так слишком боится, что Пересмешник взбрыкнет и попытается перетащить одеяло на себя.
Ник поджимает губы, но не двигается с места.
— Иди, — тем временем отпускает меня Филин.
Переступаю через скамью и быстрым шагом направляюсь к двери, пока он не передумал.
— Нет, ну совсем обнаглела! — летит мне в спину возглас Чайки.
Снова обрела голос.
Мало я ее приложила, мало.
* * *
Быстро иду по коридору. В мужской одежде удивительно удобно, несмотря на то, что она большего размера, чем мне нужно.
Когда сегодня я уже во второй раз вошла в столовую в таком виде, все местные женщины одарили меня недовольными взглядами. Однако Филин смолчал. Он предпочитает женщин в юбках, чтобы их можно было быстрее задрать; я же в этом плане его не интересую.
Добираюсь до комнаты Олуши, стучу. Ответа нет.
Стучу еще раз.
Вчера я твердо решила для себя, что больше палец о палец не ударю ради этой девчонки. За свои благие намерения на ее счет я уже получила столько ответного дерьма, что с меня хватит. Однако, когда стучу в дверь и не получаю ответа, что-то не дает мне уйти.
Ник прав, у Олуши может быть токсикоз. Ей банально могло стать плохо.
Что мне известно о беременности? Я видела лишь такую, которая проходит под тщательным контролем современных врачей. И то не слишком близко.
В исторических фильмах и книгах беременность описывают так страшно, что диву даешься, как человечество не вымерло, если приходилось вынашивать ребенка и рожать его в таких муках.
Увы, на Пандоре жизнь лучше, чем в средних веках, лишь тем, что половой партнер может наградить тебя парой сломанных ребер, а не венерическим заболеванием.
Стучу снова, более настойчиво, и на этот раз мне кажется, что что-то слышу. Не крик, не стук, не стон — не могу понять, — будто кто-то что-то царапает. Первая мысль — о мышах. Вторая — однажды я уже приняла Олушу за мышь.
Дверь заперта изнутри на щеколду. Возможно, мне удалось бы выбить старый пластик ногой или плечом, но если я ошиблась, то Филин вменит мне в вину порчу имущества. Что на Птицеферме является серьезным обвинением и влечет за собой ветку дерева и плеть.
Поэтому не рискую. Иду в свою комнату и выбираюсь через окно — так быстрее, чем через крыльцо, не придется обходить барак кругом.
Вчерашние порезы на животе отдаются болью в ответ на физическую нагрузку. Останавливаюсь и приподнимаю футболку, чтобы убедиться в том, что не выступила кровь. Если Ник заметит кровавые разводы на ткани, то мне придется объясняться и показывать надпись. А на это я категорически не согласна.
Продолжаю путь только тогда, когда убеждаюсь, что перестраховалась — крови нет. Снадобье Совы творит чудеса.
Отсчитываю окна от угла здания и с облегчением убеждаюсь, что нужное мне приоткрыто. Хватаюсь, подтягиваюсь, на этот раз стараясь действовать осторожнее, чтобы не потревожить живот.
Оказываюсь на краю подоконника, шире распахиваю раму. В нос тут же ударяет запах рвоты.
Олуша лежит на полу на животе; руки и ноги нелепо вывернуты, будто она бежала и вдруг упала как подкошенная. Лицом в пол. Пальцы рук согнуты. Надо полагать, звук ногтей по пластику я и слышала.
Спрыгиваю на пол, на этот раз уже не думая о своем животе. Быстро подхожу к хозяйке комнаты, стараясь лавировать между луж рвоты.
Рассыпанные пилюли. Много. Открытые бутыльки, валяющиеся то там, то тут. Вскрытые опустошенные пачки. Много, очень много — похоже на годовой запас Птицефермы.
Что же ты наделала, дурочка?
Приседаю на корточки, протягиваю руку. Кожа влажная и теплая, но пульса не чувствую. Черт.
Я не врач, меня максимум чему учили, — оказывать первую помощь. Но в моей памяти и так черная дыра. Что я знаю об отравлениях? Ничего, кроме того, что если слизистая не повреждена, то нужно вызвать рвоту и промыть желудок. Не тот случай.
Переворачиваю Олушу на спину. Губы посиневшие, лицо бледное. Наклоняюсь — нет, совершенно точно не дышит; грудная клетка не поднимается. Но ведь теплая, даже горячая, и я слышала царапанье — значит, только что.
Глупая, мы ее недооценили.
Времени на то, чтобы позвать помощь, нет. Да и кого я позову? Сову? Пока она доковыляет сюда, будет уже наверняка поздно.
Может, я и не специалист, но не прощу себе, если не попробую.
Устойчиво становлюсь на колени, приоткрываю Олуше рот. Делаю два глубоких вдоха прямо в губы. Переплетаю пальцы рук, накладывая одну на вторую, давлю на грудную клетку лежащей. Сколько там нужно? Два вдоха, тридцать нажатий?
— Ну давай же! — рычу.
Еще раз. Два вдоха, тридцать нажатий.
Навык у меня есть, совершенно точно есть, а вот памяти нет. Тело работает больше на рефлексах, нежели сознательно.
Два вдоха, тридцать нажатий.
— Оживай, дура!
Два вдоха, тридцать нажатий.
— Давай!
Еще раз.
Дверь открывается с пинка в тот самый момент, когда Олуша делает свой первый самостоятельный вздох, который заканчивается хрипом.
— Спокойно, спокойно, — бормочу, помогая ей повернуться набок.
Хрип сменяется приступом рвоты.
— Давай я, — Ник опускается на колени рядом, поддерживает Олушу, чтобы та не упала и не захлебнулась.
Откатываюсь на пятках назад, тяжело дышу.
— Ты как тут оказался? — спрашиваю; вытираю пот со лба тыльной стороной ладони.
Дверь остается распахнутой, но коридор за ней пуст; больше никто не спешит на помощь.
— Мне показалось, что если бы Олуша просто проспала, то вы бы уже вернулись вдвоем.
— А дверь?
Пожимает плечом.
— Твое «оживай, дура» было слышно с другого конца коридора. Будем считать, что я догадался.
У меня вырывается смешок. Уже сама не помню, что кричала.
— А что Филин? — спохватываюсь. — Он позволил тебе уйти?
Ник отрывает взгляд от лежащей у его ног молодой женщины, чтобы посмотреть на меня.
— А кто его спрашивал.
Что говорить: «осторожность» — наше второе имя.
— Н… — чуть было не называю его настоящим именем, но вовремя вспоминаю, что как бы Олуше в этот момент ни было плохо, она в сознании. — Он тебя в порошок сотрет, — перефразирую то, что хотела сказать, решив обойтись без имен. Называть напарника как птицу теперь язык не поворачивается.
— Может, и стер бы, — соглашается Ник. — Но ему тут и без меня хватит на ком сорвать свой гнев.
Вынуждена согласиться. Обреченно оглядываю обстановку комнаты. Рвота и медикаменты повсюду.
— Подчистила запасы Совы? — предполагает Ник.
— Похоже на то, — соглашаюсь.
Накатывает дикая усталость и апатия. Ужасно хочется пить, а ещё — умыться. У меня ощущение, что я вся пропиталась запахом рвоты.
Олуша пытается встать на четвереньки. Ник поддерживает ее за плечи; оглядывается на меня.
— Воды найди.
— Есть, босс, — бормочу, поднимаясь с пола не быстрее, чем это обычно делает Сова.
Вода есть на столе в большой банке, стакан — тут же. Наливаю с трудом — руки еще трясутся.
И только когда я протягиваю Нику стакан, в коридоре раздаются шаги сразу множества ног.
* * *
Ник был снова прав: о его несанкционированном уходе из столовой благополучно забывают, стоит Главе увидеть Олушу и то, чем украшена ее комната.
Голоса, крики, ругань.
Помещение наполняется людьми. Они все прибывают и прибывают — всем хочется увидеть, из-за чего сыр-бор. В отличие от остальных, пячусь из комнаты прочь, против потока любопытствующих.
Мне больше нечем помочь Олуше, даже если бы хотела. Но взять на себя вину за кражу медикаментов — чересчур даже для меня.
— Что там? Что там? — подоспевшая к месту основных событий Чайка нетерпеливо хватает меня за плечо, позабыв нашу недавнюю размолвку. Сейчас для нее любой — друг, если поделится информацией.
Вырываю руку и собираюсь послать ее куда подальше, как за моим плечом появляется Ник.
— Пошли отсюда, а? — кивает мне в сторону коридора, ведущего к нашей комнате. — Пусть Филин разбирается сам.
— Пошли, — соглашаюсь. Мне нужно помыться и переодеться. И поскорее, пока меня саму не стошнило.
— Да что там случилось-то?! — жалобно восклицает Чайка уже нашим спинам.
Игнорирую. Пусть лезет на передовую и выясняет все, что ей вздумается. А я умываю руки в прямом и переносном смысле. В прямом — как можно скорее.
Но Ник считает иначе; оборачивается.
— Отравилась, — сообщает широко распахнувшей от нетерпения глаза Чайке. — Или с собой хотела покончить, или от ребенка избавиться.
Будь я медиком, то в этот момент предложила бы женщине измерить давление. А лучше — пройти полное медицинское обследование. Потому что у здорового человека не могут настолько выпучиваться глаза.
— Ребенка?! — ахает.
В нашу сторону начинают заинтересованно поворачиваться головы.
— А вы что, не знали? — «удивленно» спрашивает Ник.
— Вы слышали?! — взвизгивает Чайка. — Олуша беременна!
А затем коридор наполняется гулом голосов. Все говорят одновременно, а Чайка — громче всех.
— Пошли, — шипит Ник мне на ухо, увлекая за собой по коридору подальше от столпотворения.
В последний раз оглядываюсь через плечо: люди шумят, как растревоженный улей.
— Думаешь, если все будут знать о положении Олуши, Филин не вынесет ей жестокого наказания? — спрашиваю.
Ник тоже оглядывается.
— Кто этого урода знает, — откликается. — Но может, есть в них что-то человеческое.
— В Чайке-то? — слабо верится.
Напарник дарит мне красноречивый взгляд.
— Ну, не в Филине же.
* * *
Благодаря утренним потрясениям филин объявляет сегодняшний день выходным и запирается у себя в кабинете — подумать.
Сова собирает оставшиеся медикаменты в комнате Олуши и подсчитывает ущерб.
Фифи и Рисовка помогают привести помещение в порядок.
Остальные пока что предоставлены сами себе.
Переодевшись, тем самым лишив Ника последнего комплекта чистой одежды, наведываюсь в комнату, ставшую центром событий сегодняшнего утра. Узнаю обстановку, выясняю, что Олушу заперли до решения Главы, и отправляюсь к себе.
Погода сегодня солнечная и ветреная. Нет смысла бездельничать — меня ждет стирка.
Когда возвращаюсь, Ника в комнате нет, хотя он и оставался там, когда я уходила.
Сгребаю грязные вещи в таз и выхожу на улицу.
Стирать мне немного: только испорченное вчера платье и два комплекта одежды сожителя. Поэтому решаю использовать воду из наполненных недавним дождем бочек. Идти к реке ради пяти вещей не хочу.
Чайка в компании Кайры, Зяблика, Пингвина, Ворона и Савки обнаруживается сразу на крыльце. Кто-то сидит на ступенях, кто-то — на перилах. Главная сплетница, конечно же, возвышается над всеми на самой верхней ступени и громко вещает:
— Ну а что? Это же чудо! Радость! Радость, я вам говорю. Нарожает нам всем детишек, и будем жить как нормальные люди. А то что? Вымрем же, будто и не было нас!
— А что? Я бы сына воспитал, — бормочет Пингвин.
На мгновение прикрываю глаза, слушая их речи, и быстро прохожу со своим тазом мимо.
— Гагара! — моя персона тут же привлекает внимание Чайки. — А ты что думаешь? Ребенок — это же чудо, правда?
С каких пор мое мнение стало волновать Чайку?
— Чудо, — отвечаю.
И ухожу.
Не мне ей объяснять, что на Пандоре не бывает чудес.