ГЛАВА 36

К обеду ничего не меняется.

Кто-то занимается своими делами, как я — стиркой. Кто-то использует свободное время для отдыха и не кажет носа из комнат. Группа благодарных слушателей Чайки по-прежнему заседает на крыльце, выдвигая все новые и новые варианты возможного использования Олуши как инкубатора для рождения детей и обмусоливая открывающиеся в связи с этим перспективы для всех. Тошно.

Создание нового общества заключенных-рабов от рождения — чем не блестящая идея? Пожалуй, тем, кто придумал превратить Пандору в столь специфичную тюрьму, следовало бы взять в советники Чайку — подбросила бы им парочку сногсшибательных предложений.

Закончив со стиркой и перемыв в комнате все, что можно было перемыть, кружусь по помещению, раздумывая, какой бы еще работой себя загрузить. Работа помогает не думать.

Олуша мне никто, и от нее я не получала ничего, кроме ненависти и подлости. Тем не менее не покидает ощущение, что теперь ее судьба касается и меня. Не вмешайся я, Олуша умерла бы сегодня утром, возможно, куда безболезненнее, чем выйдет в итоге. Филин непредсказуем в своей жестокости, чтобы знать наверняка, как он поступит с воровкой медикаментов.

Розги? Более тяжелая и грязная работа, чем обычно? Казнь?

Нет, за воровство Глава не вынесет смертный приговор. Но если выберет порку, то никто не гарантирует того, что Олуша ее переживет.

Невозможность что-либо изменить и раньше сводила меня с ума, но с осознанием самой себя — пусть хотя бы частично, — это чувство душит; мне не хватает воздуха.

Распахиваю окно настежь, впуская в комнату свежий воздух. Не помогает.

Разворачиваюсь и решительно направляюсь к двери. Может, изменить ход событий и не в моих силах, но сидеть и ждать не буду. Можно хотя бы попробовать отнести пленнице воды…

Распахиваю рывком дверь… и мои руки тут же ловят чужие пальцы.

— Бежим спасать или убивать? — с издевкой уточняет Ник.

Едва не рычу от его проницательности. Сама не знаю, чего мне сейчас хочется больше.

Опускаю взгляд, красноречиво смотрю на его пальцы на моих запястьях. Напарник понятливо разжимает хватку. Тем не менее не спешит отходить с дороги. Наоборот, прикрывает за собой дверь.

Отступаю от него, гляжу вопросительно. Это ведь не Сова, правда? Ник не станет уговаривать меня сидеть тихо, как мышка, лишь бы меня саму не задело. Или?..

— Я уже все проверил, — отвечает напарник на мой невысказанный вопрос. — Олушу охраняют Ибис и Ворон, — мои брови непроизвольно ползут вверх. Глава ни на шутку перестраховался — выставил на пост двух своих самых верных людей. — Филин велел им стеречь ее как зеницу ока, — продолжает Ник, подтверждая мои собственные умозаключения. — Чайка уже пыталась туда пробиться, чтобы отнести еды. Но Ворон выставил даже ее.

— Черт! — не сдерживаюсь.

— Ну, а что бы ты сделала, если бы смогла к ней попасть?

Обнимаю себя руками, отворачиваюсь.

— А что бы сделал ты? — огрызаюсь. — Зачем-то же ты ходил на разведку.

Напарник хмыкает.

— На разведку ходят разведать, — сообщает нравоучительно. — Собственно, я увидел то, что ожидал.

Хмыкаю в ответ.

Я и сама ожидала чего-то подобного. Впрочем, сразу Ибиса и Ворона — нет, не предполагала.

Зато Филин предусмотрел возможные риски и выставил тяжелую артиллерию.

Вскидываю на сожителя глаза.

— Значит, будем стоять и смотреть? — киваю в сторону распахнутого окна, подразумевая двор, где, наверняка, и состоится оглашение приговора, как это обычно бывает.

Ник смотрит серьезно, ни тени улыбки или усмешки.

— Будем, — отвечает. — Или у тебя другие предложения?

Очень хочется заявить, что предложения у меня есть, но как ни перебираю в голове варианты, все сводится к тому, что если открыто бросить вызов Филину, то это не закончится ничем хорошим. Умереть, пытаясь спасти Олушу, — ещё глупее, чем было бы кинуться ей на помощь с самого начала и убить по ее просьбе Момота — во всяком случае, тогда она бы точно выжила. Вмешаться — значит, героически погибнуть вместе с ней. Кому от этого станет лучше?

Бессмысленно. Глупо.

В этот момент с улицы раздается грохот — кто-то стучит металлическим ковшом по металлическому же тазу.

— Гонг, — комментирует Ник, поморщившись; протягивает мне руку. — Пошли.

Сглатываю, поджимаю губы, бросая на окно последний взгляд.

— Пошли, — соглашаюсь.

Ладонь не подаю, убираю обе руки в карманы брюк.

Все-таки мужская одежда гораздо удобнее женских платьев.

* * *

Когда мы приходим, все уже во дворе, будто ждали здесь все это время.

Нет только главных действующих лиц: Главы, подсудимой и ее конвоя.

Чайка не находит себе места: вытягивает шею, вертит головой, время от времени привставая на цыпочки, надеясь увидеть процессию первой. Остальные тоже напряжены, переговариваются, поглядывают по сторонам. Впрочем, не так активно, как главная сплетница Птицефермы.

Пробегаю взглядом по рядам ждущих и обнаруживаю скучающее выражение лица только у Кайры. Стоит, ковыряя землю носком ботинка. Когда проблема не касается ее лично, красавице это не интересно. Собственный сломанный нос беспокоит ее куда больше проблем какой-то там случайно забеременевшей Олуши. Дыра от гвоздя в бедре, подозреваю, тоже.

Ник все-таки овладевает моей рукой, когда подходим к остальным, и почти насильно уводит подальше, чтобы не мозолить и без нас злому Главе глаза, когда он придет. На этот раз не возражаю и не вырываюсь. Не хочется показывать свою слабость, но рядом с напарником мне действительно спокойнее.

— Ведут, ведут! — вскрикивает Чайка, подпрыгивая от нетерпения.

Стоящая неподалеку от нее Сова устало прикрывает глаза и качает головой.

Запоздало понимаю, что и пожилой женщине может сейчас достаться от Филина. Ведь это она не уберегла медикаменты, похищенные Олушей. Кто знает, перевесит ли полезность Совы как главного «самогоновара» злость Главы и его желание сорвать на ком-то гнев.

Оторвав взгляд от пожилой женщины, направляю его в ту же сторону, куда уже глядят все остальные жители Птицефермы.

Впереди гордо шествует Филин. Лицо серьезное, взгляд сосредоточенный — прямо перед собой; губы сжаты в прямую линию. А еще Глава оделся во все белое. Его рубашка и брюки настолько белоснежные, что на солнце на них больно смотреть; щурюсь. Впервые за два года вижу Филина таким важным и торжественным. А мне-то казалось, что видела уже все его ипостаси. Не иначе, берег новые вещи для особого случая.

Вслед за Филином Ворон и Ибис ведут Олушу. Как ни странно, не держат — идут по обе стороны, не столько контролируя, сколько напоминая, что бежать некуда.

Олуша и не пытается бежать, идет, склонив голову и завесив лицо волосами. Смотрит под ноги, обнимает руками тощие плечи.

Контраст между подсудимой и судьей особенно разителен благодаря белым одеждам второго — на Олуше все то же перепачканное платье, в котором я видела ее утром.

— Долбаный театрал, — слышу шепот Ника над ухом.

О да, таков Филин и есть — любитель визуальных эффектов. Как бы я хотела похоронить его в этом белоснежном наряде…

Филин, а затем Ворон, Ибис и Олуша входят в круг, образованный жителями Птицефермы. Затем конвоиры оставляют свою подопечную рядом с Главой, а сами отходят в общий ряд. Их миссия выполнена.

Ну вот и все. Все тридцать пять человек в сборе.

Невольно задумываюсь о том, сколько заключенных на данный момент проживает на Птицеферме по документам. Скольких Филин убил, прочищая себе дорогу к власти? Еще тридцать пять? Сорок? Больше?

— Итак, я предлагаю начать!.. — голос Главы летит над нашими головами.

Мне тошно смотреть на этого человека. Пялюсь в небо. Сегодня оно удивительно голубое и чистое, лишь вдалеке плывут редкие перистые облака. Было бы здорово, если бы непредсказуемая Пандора послала сейчас дождь. С удовольствием бы посмотрела, как Филин будет месить грязь в своем белом одеянии.

Но дождь не начинается, а Глава говорит и говорит. Стандартный набор фраз: о единстве, о «семье», о том, что мы живы лишь благодаря его законам и их неукоснительному соблюдению, о ценности каждого…

Слышу, как усмехается Ник за моим плечом — такой долгой речи о том, как Филин всех нас любит и радеет за наше благополучие, ему еще слышать не доводилось. И правда, в последний раз Глава так заливался соловьем на похоронах Тетерева. На моем так называемом суде он был слишком взбешен, а потому немногословен. Сегодня Филин спокоен и доволен, хоть и пытается это скрыть за серьезным выражением лица. Ему нравится карать и миловать. Впрочем, чтобы помиловать, белые одежды не надевают и не вышагивают впереди процессии с видом гласа господнего.

К тому времени как вступительная речь завершается, у меня уже слезятся глаза от долгого смотрения в небо.

— Олуша, а теперь ответь, зачем ты это сделала? — вопрошает Глава. — Ты ведь знала, что эти медикаменты могут спасти жизни твоих друзей, соседей.

Олуша вздрагивает, когда к ней обращаются; глаз не поднимает. Ее губы что-то беззвучно шепчут. Прищуриваюсь, всматриваясь.

— «У меня нет друзей», — тихо переводит Ник, все еще держа меня за руку.

Поджимаю губы.

— Ответь! — голос Филина пропитан праведным гневом и грохочет, будто гром.

От этого громкого окрика Рисовка отворачивается и прячет лицо на груди Сапсана.

Олуша молчит.

— Ответь же! — Глава подходит к допрашиваемой совсем близко. Ударит? Нет, всего лишь кричит еще громче: — Отвечай нам!

По рядам проходит шевеление, начинается шушуканье.

— Может, язык проглотила вместе с таблетками, — язвительно высказывается Кайра, но тут же покорно замолкает и тупит взгляд, стоит Филину глянуть в ее сторону.

— Ответь!

— Я хотела избавиться, — тоненько отвечает Олуша, так и не поднимая глаз и гипнотизируя потрескавшуюся глину под своими ногами. — Избавиться хотела… От ребенка…

Филин благосклонно кивает и важно поднимает вверх руку с вытянутым указательным пальцем. Поворачивается кругом.

— Все слышали? — уточняет. — Всем уже известно о беременности Олуши. А теперь смотрите, она самовольно решила избавиться от ребенка, не посоветовавшись с нами, не спросив разрешения! — царь и бог в белых одеждах не терпит, когда кто-то хотя бы дышит без его позволения.

— Значит, она не пыталась покончить с собой? — ахает Чайка, кажется, шокированная ответом подсудимой.

— Отвечай, — Филин ловко переадресует вопрос из «зрительного зала».

Олуша всхлипывает, машет головой.

— Я думала, выпью лекарств, меня будет тошнить и случится выкидыш.

На этих словах Сова воздевает глаза в небо. Согласна с ней. Даже я, будучи далекой от медицины, понимаю, что пытаться прервать беременность отравлением — метод сомнительный.

— Почему таким способом? — теперь голос Главы звучит даже ласково — подводит к главному и невероятно этому рад.

— А каким? — Олуша так и не поднимает головы, общаясь исключительно со своей обувью. — Сова отказалась мне помогать хирургически.

Филин кивает, принимая версию.

— Как ты получила лекарства? Ты их украла или тебе кто-то помог?

Никто в здравом уме и ни при каких обстоятельствах не помог бы Олуше выкрасть медикаменты. В лучшем случае, отказали бы, в худшем — тут же донесли бы главе.

— Помог, — тоненький голос Олуши заставляет меня шире распахнуть глаза. — Сова сама дала их мне.

Мне хочется прикрыть глаза руками, но я так и стою и смотрю на подлую глупую Олушу. На скривившегося Филина. На побледневшую от такого обвинения Сову.

— Ты что городишь?! — сначала мне кажется, что пожилая женщина бледнеет от шока, теперь понимаю — от ярости. — Не было такого. Кайру спроси, чью задницу я перевязывала с утра!

Тайком выдыхаю с облегчением. Алиби — это прекрасно. Как знала, что не зря воткнула в Кайру тот ржавый гвоздь.

Взгляды скрещиваются на упомянутой. Та недовольно закатывает глаза.

— Правду Сова говорит, — подтверждает нехотя. — Дура, — это уже адресуется Олуше.

В этот момент подсудимая впервые вскидывает глаза.

— Но я же не виновата. Я хотела как лучше! — часто моргает. — Пощади, Филин, — и бросается ему в ноги, обнимает колени. Как однажды мои — на кухне.

Было бы мне ее жаль после всего услышанного, не будь она в положении? Сомневаюсь.

Ник расплетает наши пальцы и притягивает меня спиной к своей груди, обнимает. Он тоже понимает, что сейчас что-то произойдет.

Филин отталкивает от себя Олушу ногой. Не бьет, но отпихивает, как бродячую кошку, потеревшуюся об его штанину.

— Розги, — сообщает холодно. — Пять раз. И предупреждение: еще один проступок — и смертный приговор. Считай, что ты на испытательном сроке.

Впиваюсь пальцами в предплечье Ника.

По рядам проходит гул неодобрения.

— Пороть? Беременную? — зычный голос Чайки хорошо различим на фоне других.

И впервые мне не хочется закрыть шумной женщине рот.

— Прекратить! — рявкает Филин, потому что все продолжают говорить одновременно. — Немедленно!

— Пощадииии! — пищит Олуша у его ног, подползая к Главе по земле и норовя опять обнять его колени.

— Тишина! — кричит тот ещё громче, снова отпихивая приговоренную прочь.

Наконец, его окрик срабатывает: люди замолкают, даже Чайка. Однако ее брови воинственно сдвинуты, ясно говоря, что их обладательница высказала ещё далеко не все.

— Пощадиии! — продолжает жалобно доноситься снизу. — Поща…

— Еще звук — и ударов будет десять, — с садистским наслаждением предупреждает Глава.

Олуша прерывается на середине слова; сидит на земле и молча давится рыданиями. Боится, она все ещё за себя боится.

Тем временем ищущий взгляд Главы проходит по рядам. Раньше приговоры приводили в исполнение Тетерев или Момот, наши главные палачи. Теперь же не осталось ни того ни другого.

Взгляд Филина мечется от лица к лицу, выискивая желающих. Но таких не находится.

Вздрагиваю, когда пристальный взор главы останавливается над моей головой.

— Пересмешник, приведи приговор в исполнение.

Он спятил? Это моя первая мысль. Проверяет лояльность и наносит превентивный удар — вторая.

— Нет, — спокойно отвечает Ник.

Глаза Филина мстительно сужаются.

— Что значит — нет? — переспрашивает ласково.

— Только то, что, согласно твоим же словам, мы все здесь одна большая дружная семья. А я не согласен бить членов своей семьи.

Готова расцеловать Ника прямо сейчас. Без шуток. Никогда не видела, чтобы кто-то ловил Филина на его же словах.

— Момот тоже был твоей семьей? — негромко бормочет стоящий через два человека от нас Пингвин.

Вероятно, он рассчитывает тоже продемонстрировать свое остроумие, но выходит иначе. Впрочем, как всегда с Пингвином.

— Мы это обсудим, — обещает Филин Нику и переключается на только что привлекшего к себе его внимание мужчину. — Пингвин, тогда ты.

Вечно румяная физиономия моего бывшего сожителя бледнеет так резко, будто в нее плеснули белой краской.

— Чего я-то? — бормочет. — Она же это… беременная.

Верно, Пингвин же говорил о том, что мечтает о сыне.

Филин скрипит зубами, но не настаивает. После ответа Ника сложно приказать пороть «ближнего своего».

— И с тобой обсудим, — обещает. — Ворон! — находит взглядом своего первого помощника. — Давай ты. Правосудие должно быть приведено в исполнение.

— Только попробуй! — взвизгивает Чайка и виснет на руке у своего мужчины. — Не хочет эта дура рожать, передумает еще! Нельзя ее!

Ворон морщится и высвобождает руку. Но не для того, чтобы отделаться от препятствия, а чтобы показать Главе, что решение принято им самим, а не его женщиной.

— Я не стану пороть беременную, — отвечает твердо. — Замени наказание.

— Верно! Дети — это чудо! Это дар! Бог нас так благословил! — на одном дыхании выпаливает Чайка, окрыленная поддержкой сожителя. Тот решительно отодвигает ее себе за спину, чтобы не шумела.

Однако менять вид наказания Филин не намерен. Опасается, что жители Птицефермы решат, что, сумев однажды повлиять на его решение, они смогут это и вновь, и тогда Главу уже не будут бояться, как раньше. Авторитет Филина построен не на уважении, а на чистом страхе. Одна поблажка — и иллюзия могущественности рассеется.

— Ибис? — выбирает новую жертву.

Тот тоже не выглядит довольным. Не отказывает, но и не спешит хвататься за розги.

— Никто не будет пороть беременную женщину! — вдруг громко заявляет Сапсан, отстраняя от себя Рисовку и делая шаг вперед. — Это наше общее решение.

— Общее! — успевает воинственно выкрикнуть Чайка, пока Ворон вновь не задвигает ее себе за спину.

— Что? — у Главы такое лицо, будто он не верит своим ушам. — Это бунт?

Сейчас в круге Филин, Сапсан и Олуша. Мужчины борются взглядами, правда, Главе приходится смотреть на противника снизу вверх. Сапсан выше и крупнее. Он напоминает мне древнегреческого бога: широкие плечи, узкие бедра, развитая мускулатура, крупный нос с горбинкой, волнистые светлые волосы, в которых для полного соответствия не хватает лаврового венка.

— Это наше общее решение, — отрезает Сапсан. — И тебе придется с этим смириться.

— А ты кто такой, чтобы озвучивать общие решения? — пренебрежительно интересуется Глава. — Ворон, Ибис! — оглядывается на своих помощников. — У нас бунт! Это недопустимо! Взять его!

Мужчины переглядываются. Да, они не согласны с решением наказать Олушу розгами, но их верность Филину никуда не делась.

Ворон и Ибис послушно шагают по направлению к Сапсану.

— Не сопротивляйся, — советует Ворон.

И вдруг крик из «зрительного зала»:

— Это он убил Чижа!!!