ГЛАВА 37

— Это он убил Чижа!!! Филин убил Чижа! Не трогайте Сапсана! — отчаянно кричит Рисовка, так громко, что закладывает уши.

Еще крик дает эффект разорвавшейся бомбы. Все приходит в движение.

— Чижааа?! — взвизгивает Кайра.

— Вот это обвинение! — в восторге восклицает Чайка.

Больше не разобрать, потому что все говорят одновременно. У меня вообще создается впечатление, что в этом гомоне молчим только мы с Ником.

— Это клевета! — кричит кто-то.

— А убийцу-то так и не нашли! — одновременно с ним звучит уже другой голос.

А ведь мы приписали смерть Чижа наркодилерам, основываясь лишь на том, что они были в нужном месте в нужное время. Но там были и я, и Ник, однако это вовсе не значит, что убийца кто-то из нас.

Ворон и Ибис замирают, так и не схватив Сапсана; растерянно смотрят на Филина.

Воспользовавшись заминкой, Рисовка выбегает вперед, виснет на руке своего любимого.

— Ты что делаешь? — бросает он ей, но та будто не слышит.

— Это Филин убил Чижа! — громче прежнего кричит Рисовка, не собираясь сдавать назад. — Я сама видела!

— Заткните эту дуру! — приказывает Филин.

Лучше бы молчал. На этот раз его выкрик действительно имеет эффект — все замолкают, одновременно. А Рисовка, сочтя это поощрением к действию, продолжает:

— Не трогайте Сапсана! Я сама видела! Хотела, хотела сказать, когда обвинили Гагару, но испугалась. Я бы сказала потом, обязательно сказала!

Но меня оправдали, а о расследовании убийства все благополучно забыли. Женщина Чижа пустилась во все тяжкие по пути к завоеванию Пересмешника, а его лучший друг заполучил эту самую женщину и успокоился.

Теперь понимаю, почему сам Филин больше не возвращался к теме убийства — ему это было выгодно, как никому другому.

А Рисовка набирает в легкие побольше воздуха и снова припечатывает:

— Это Глава! Он убил Чижа! Он убивает своих!

На этом терпение Филина заканчивается.

— Уберите ее, наконец! — рычит он и сам шагает к обвиняющей его женщине. Однако Сапсан заслоняет Рисовку собой.

Ворон и Ибис продолжают стоять как вкопанные.

— Это правда? — спрашивает Сапсан, сурово хмуря брови и как никогда напоминая древнегреческого бога.

— Конечно же нет! — как сплевывает Филин.

— Правда! — Рисовка из-за плеча своего мужчины.

Атмосфера накалена до предела. Даже Чайка молчит, вертит головой и не понимая, за кого следует болеть. А если у Чайки нет слов — дело серьезное.

Глава тоже обводит собравшихся взглядом. Нервно передергивает плечами. Не такой публичной расправы он сегодня ожидал.

Олуша, счастливая от того, что о ней на время все забыли, на четвереньках, крадучись, пятится к общему ряду, покидая центр круга. На нее никто не смотрит, все взгляды обращены на Главу, его растерянных помощников и их оппозицию — Рисовку с Сапсаном.

— Взять их обоих! — наконец, выбирает линию поведения Филин. — Это бунт, сговор и клевета! Сапсана — повесить!

Вздрагиваю, дергаюсь. Но руки Ника уверенно возвращают меня на место, крепче прижимают меня к его груди.

— Подожди, — шепчет мне на ухо. — Филин сам сказал свое «фас».

Подчиняюсь и смотрю в центр круга во все глаза.

— Он сам не чтит свои законы! — не унимается Рисовка. — Он насилует нас и запугивает! Я не буду больше молчать!.. — на этот раз ее голос срывается, смешиваясь с рыданиями.

— Что ты сказала? — плечи Сапсана каменеют.

— Кто об этом не знал, — онемение покидает Чайку как нельзя вовремя.

— Я тебя убью! — рычит Сапсан и уже открыто надвигается на Главу.

— Уберите его! — визжит Филин.

Ибис было дергается в сторону обидчика лидера, пытаясь помешать, но Ворон кладет руку на его плечо и уверенно качает головой.

Кулак Сапсана встречается с лицом Главы. Белая рубашка живописно орошается кровью. Филин замахивается в ответ, но противник просто играючи перехватывает его руку и заламывает, разворачивает того к себе спиной, сильнее выворачивая конечность.

— Он убийца своего! — объявляет Сапсан. — Я требую суда!

— Насильник! — поддакивает окрыленная действиями своего мужчины Рисовка.

Ну вот и все — то самое «фас» произнесено. И теперь подробности не важны — люди жаждут крови.

— Вы сами подписали себе приговор! — рвется из захвата могучих рук филин, но не преуспевает, а только сильнее злится. — Это все клевета!

— Не клевета! — вдруг выкрикивает Сова. Тяжело опираясь на клюку, делает шаг вперед, чтобы ее все видели. — Он и раньше убивал своих. Я свидетель, — поднимает клюку выше и с силой вонзает в землю. — Суда!

— Суда, — мрачно соглашается Ворон. — Чиж был одним из нас.

— Суда! — выкрикивает Кайра. — Отомстить за Чижа!

— Суда! — начинают скандировать все! — Су-да!!!

Хочется закрыть уши руками.

Филин рвется из захвата Сапсана, кровь из его разбитого носа тонкими струйками бежит по подбородку и стекает на еще совсем недавно белоснежную рубаху.

— Под арест его! — велит Сапсан. — Устроим суд по всем правилам.

— Дело говоришь, — соглашается Ворон.

— Су-да! — продолжают скандировать остальные.

Прикрываю глаза. Слишком громко.

* * *

У каждого действия есть свое противодействие. А у каждого поступка — последствия. И как быстро может рассыпаться карточный домик, казалось бы, незыблемой власти.

Стоит Сапсану, Ворону и Ибису увести Филина, чтобы запереть его в подвале — по его же самописным законам, по которым перед смертью осужденный должен провести ночь в темноте без еды и воды, — а остальным разойтись, как небо заволакивает тяжелыми тучами; начинает накрапывать дождь.

Олуше становится плохо, и Чайка, теперь явно решившая стать лучшей подругой беременной, уводит ее к Сове.

Все разбредаются кто куда. Я — ухожу к себе.

Куда подевался Ник, не имею понятия. Мы были рядом на сборище, а потом он сказал, что сейчас кое-что проверит и вернется, и больше я его не видела. Уверена, напарник знает, что делает.

А вот я настолько растеряна, что просто прихожу в свою комнату и забираюсь на подоконник.

Завтра Филина казнят за убийство Чижа. Нелепость: человека, погубившего столько людей, повесят за одну единственную смерть. Я линчевала бы его на месте, прямо там, без фарса с судом и опросом свидетелей. Такому, как Филин, нельзя давать время.

Мне тошно от самой себя за такие мысли, по-настоящему кровожадные мысли. Я же представитель закона, мне не должно желать разорвать кого-то на куски без суда и следствия. Однако все, чего хочу, — увидеть, как белые одежды Филина пропитаются куда большим количеством крови, чем всего лишь из разбитого носа.

Дверь открывается.

Лениво окидываю напарника взглядом — цел, и хорошо.

— Где ты был? — спрашиваю вяло и снова устремляю взгляд на улицу. Из-за туч темно, будто бы уже наступил вечер; идет мелкий моросящий дождь, но в безветрии в окно не попадает ни капли.

— Так, проверил, как охраняют Филина.

— И как?

— Ворон и Сапсан. Ибис ушел.

Вздыхаю.

— Хорошо.

Если Ибис — явно сомневающаяся сторона, то Сапсан, узнав, что все это время делал с его женщиной Глава, точно непреклонен. Он его не выпустит.

— Нехорошо, Эм, — не соглашается со мной Ник; подходит к окну. — Подвинься, — меняю позу, свешивая ноги в комнату, и освобождаю напарнику место на подоконнике. Он садится рядом. — Нельзя оставлять его так до утра. Люди могут передумать.

Поворачиваюсь к нему, смотрю серьезно.

— Думаешь, передумают?

Качает головой.

— Пока нет. Но гнев толпы — явление непостоянное.

На это мне возразить нечего, поэтому молчу. Подтягиваю к себе одну ногу, ставлю на подоконник и упираю подбородок в колено.

Мне вообще нечего сказать. Признаться Нику, что меня уже час разрывает от желания пустить Филину кровь? Дэвину о желании убить тогда Кайру я сказала легко. Я и о ненависти к Главе поведала бы ему точно так же. Но признаться Нику в том, что его Янтарная превратилась в кровожадное чудовище, не могу.

Однако именно так я сейчас себя и чувствую.

— Эм, с тобой все нормально? — напарник наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

Снова чувствую, что мы из разных миров. Даже сейчас, когда сидим на одном подоконнике в старом бараке на планете-тюрьме.

— Эм? — его голос становится серьезнее; Ник кладет ладонь мне на плечо.

Вздрагиваю. Напарник хмурится, и я, чтобы скрыть неловкость, накрываю его кисть своей ладонью.

— Нормально, — заверяю.

— Л-ладно, — не верит, поджимает губы, но не настаивает на откровенности. — Тогда пошли со мной.

— Куда? — удивленно поднимаю голову.

— Хочу обыскать кабинет Филина. Вдруг у него там припрятана рация или еще что-нибудь для связи с наркоторговцами. Не хочу рисковать.

Это похоже на план.

— Пошли! — резко спрыгиваю с подоконника.

— Наконец-то энтузиазм, — смеется напарник.

Корчу в ответ «рожицу».

В этот момент раздается громкий стук в дверь. Ник тут же подбирается и тоже встает на ноги. Переглядываемся.

— Открыто! — объявляю громко.

А у самой сердце заходится. Если кто-то пришел сообщить о том, что Филин сбежал…

Но в комнату заглядывает Чайка; взволнованная, раскрасневшаяся, будто бежала.

— Чего сидишь?! — прикрикивает на меня вместо приветствия. — Уже все ноги сбила в поисках. Олуша тебя зовет. Плохо ей.

Вот уж кого мне сейчас не хотелось бы видеть, так это Олушу.

Неуверенно оборачиваюсь к Нику. Он пожимает плечами.

— Сходи, я подожду.

— Голубки воркуют, — ворчит Чайка, неправильно поняв, зачем сожитель собирается меня ждать. — Там человек умирает, а они…

— Умирает? — переспрашиваю удивленно.

Олуше стало плохо ещё во дворе, но о смерти речи не шло. И, честно говоря, я всерьез полагала, что она специально изобразила плохое самочувствие, чтобы ее пожалели.

— Умирает! — отрезает Чайка и уже бежит впереди меня по направлению к комнате Совы.

* * *

В помещении стоит густой запах крови, несмотря на распахнутое окно. Ветра нет, дождь усилился; в комнате влажно и душно.

Олуша, с бледно-зеленоватым лицом, лежит на спине в кровати Совы, укрытая одеялом по самый подбородок. На полу валяются окровавленные тряпки. Сама хозяйка комнаты сидит возле больной на трехногом табурете. Длинные рукава рубашки пожилой женщины закатаны до локтя, а предплечья и кисти рук перемазаны кровью.

— Что произошло? — не понимаю; замираю в дверях.

— Бог забрал свое благословение, — зло отвечает мне Чайка и толкает в спину. — Ну. Чего встала? Заходи.

Вхожу. Чайка — вслед за мной. Причем тут же бросается к больной, садится у ее бедра и завладевает ладонью.

— Ничего-ничего, — шепчет успокоительно, поглаживая тонкие бледные пальцы. — Ты нам еще нарожаешь.

Веки Олуши подрагивают, но так и не поднимаются. В сознании ли она?

Подхожу к Сове.

— Кровотечение? — спрашиваю, хотя и сама все вижу.

Женщина поднимает на меня усталые глаза.

— Литра четыре, — а потом протягивает руку и задирает одеяло снизу. Вздрагиваю: под ним — целое море крови. — Не могу остановить. Инструментов нет. Медикаментов нет. Ни черта нет! — всхлипывает и закрывает мученически искривленные губы перемазанной в крови ладонью. — Не нарожает она уже никого и никому.

— Не бреши! — тут же возмущенно взвивается Чайка. — Оклемается и нарожает. Еще как. Правда, милая? — продолжает гладить ни на что не реагирующую Олушу, как домашнего питомца.

— Тебя звала, — игнорируя выпад Чайки, Сова обращается ко мне. — Сказала, извиниться хочет.

Качаю головой.

— Зачем мне ее извинения?

— Когда умирающий хочет извиниться, надо прощать, — отрезает пожилая женщина и встает. — Садись, — указывает мне на освободившийся табурет. — Попробуй поговорить, может, услышит. Чайка, а ну-ка пошла вон!

Та вскидывает голову, вцепляясь в безвольную руку Олуши мертвой хваткой.

— Чего это я — пошла?

Сова морщится, воздевает глаза к потолку, будто просит господа дать ей сил.

— Я тебе в пятый раз говорю: не родит тебе Олуша детей. Никому не родит. Можешь остановить кровь? Нет. Можешь сделать переливание? Нет. И я — не могу. Пошла вон, кому сказано!

— Не родиииит, — задумчиво тянет Чайка. Еще пару секунд гипнотизирует Олушу взглядом, после чего отдергивает руки, будто испачкалась; кисть Олуши падает на простыню.

— Пошла вон, — повторяет Сова.

— Сама иди, старая! — огрызается Чайка.

Гордой походкой, впечатывая каблуки в пол, выходит из комнаты.

— Попробуй поговорить, — повторяет мне Сова и тоже скрывается за дверью, оставляя меня наедине с умирающей.

Сказать, что я растеряна, — ничего не сказать. Я ожидала чего угодно: побега Филина, бунта его сторонников, кровавой резни, наконец. Но точно не того, что мне придется стоять у кровати истекающей кровью Олуши.

Откашливаюсь, не зная, как себя вести.

— Олуша, ты меня слышишь? — веки на бледном лице вздрагивают. — Олуша, это я. Ты звала меня? Олуша, — колеблюсь, но потом все же касаюсь холодной щеки.

Действует. Огромные черные глаза распахиваются и словно с усилием фокусируются на мне.

— Гагара, — выдыхает Олуша. — Ты пришла.

— Пришла, — киваю. Но помочь не могу. На этот раз совершенно точно не могу.

— Я хотела тебе сказать… — начинает девушка, но горло перехватывает. — Воды…

Беру стакан со стола и подношу к бледным губам, помогаю приподнять голову. Олуша делает два жадных глотка.

— Я хотела сказать тебе, — заговаривает снова, когда я отхожу, а она опять ложится на подушку, — что это все ты.

— Ч-что? — мне кажется, я ослышалась.

— Это все ты виновата, — абсолютно четко произносит умирающая. — Все из-за тебя. Ты — виновата. Во всем. Гори… в аду…

После чего большие, кажущиеся мне когда-то наивными глаза закрываются. Грудь больше не поднимается.

Оседаю обратно на стул и так сижу, смотря на мертвое тело в кровати, пока не возвращается Сова.

— Всё? — спрашивает та, входя и притворив за собой дверь. В голосе — ни тени удивления.

— Всё, — подтверждаю, по-прежнему смотря прямо перед собой. В голове звенящая пустота, время от времени прерываемая последними словами умирающей.

…Гори… в аду…

— Извинилась?

— Прокляла.

Сова хмыкает.

Заставляю себя перевести на женщину взгляд. Та подходит к кровати и прикрывает лицо Олуши простыней.

— Проклятие действует, — сообщает затем. Хмурюсь, не понимаю. — Ибис убил Сапсана и освободил Филина. Филин сбежал.

…Гори в аду…

О да, до ада на Птицеферме осталось недолго.