ГЛАВА 47

Меня будит сообщение от Ким: «Полковник Маккален ждет тебя у себя в девять. Не опаздывай».

Спросонья перечитываю текст трижды, прежде чем до меня в полной мере доходит его смысл. На часах — семь часов. Добираться до Отделения даже неспешным шагом — максимум полчаса. Ким неизвестно, что я живу в квартире Ника, но она знает, что я обитаю где-то поблизости. Так к чему такая спешка?

Да ещё это «полковник Маккален». Никто из нас не зовет начальника так. «Старик», «шеф», «полковник» или просто «Маккален», но уж точно не так официально, как написала в своем сообщении его секретарь, так же, как и остальные в нашей команде, не склонная к чрезмерному официозу. Значит, дело серьезное. Скорее всего, мозгоправы таки решили, что пришла пора остановить их изыскания на мой счет. Наконец-то.

Собираюсь неторопливо. Вместо завтрака выпиваю огромную кружку крепкого кофе, принимаю душ.

Восстановление в должности — момент важный. Все эти дни я появлялась в Отделении исключительно в спортивной удобной одежде, которую можно быстро снять при посещении медиков. Сегодня подобный внешний вид кажется мне неуместным, и я трачу не меньше получаса, копаясь в коробках со своими вещами в поисках формы.

Парадная находится почти сразу, но это не то, что мне нужно. Момент важный, однако не торжественный. Это не церемония награждения, а возвращение мне моего же статуса. Поэтому парадный наряд остается в коробке.

Ткань серой повседневной формы приятно холодит руки. Привычная, несмотря на прошедшее с момента ее последнего ношения время. Почти родная — весомая часть моей жизни.

Одеваюсь, подхожу к зеркалу и… замираю. То, в чем я ходила в Отделение до этого, и раньше было свободным и бесформенным. Но форма… Она не просто свободна, а невозможно, до ужаса велика — будто одежда с чужого плеча, причем одолженная у кого-то вдвое крупнее меня.

Я знала, что очень похудела за эти два года. Но чтобы настолько…

Кручусь перед зеркалом, пытаясь рассмотреть себя сзади.

Всегда худенькая Джилл, заглядываясь на мою спортивную фигуру, часто поговаривала, что, в сравнении со мной, у нее вообще нет задницы. Что ж, теперь у меня ее нет в сравнении с кем угодно. Я превратилась в обтянутый кожей скелет.

От качественных моющих средств волосы постепенно становятся шелковистее и ярче. От полноценного питания и регулярного восьмичасового сна блекнут фиолетовые круги под глазами. Но я все еще остаюсь скелетом, и восстанавливать форму мне придется еще очень долго.

Резкими рваными движениями сдергиваю с себя форму и бросаю под ноги; переступаю. Избавляюсь от нижнего белья и остаюсь перед зеркалом без всего; стою и смотрю на себя.

Скелет, жертва анорексии — вот как я выгляжу.

Впервые смотрю на себя трезво.

Мое подсознание бунтует. В его восприятии я все еще спортивная и пышущая здоровьем привлекательная молодая женщина.

В моей жизни не было много мужчин, но только потому, что я сама этого не хотела. У меня никогда не было недостатка внимания от противоположного пола. Кавалеры отсеивались, скорее, из-за моего несносного характера, а не из-за изъянов внешности.

А теперь я… такая.

Руки, ноги, голова — все цело. И я понимаю, что, пока бьется сердце, изменить можно все, что угодно. Но оказаться в начале пути вновь, спустя столько лет, непривычно и страшно.

Я такая.

Могу стать толстой, могу остаться худой, могу снова посещать спортивный зал семь дней в неделю и добиться потерянной спортивной формы.

Я могу все. Но чтобы начать двигаться в нужном направлении, мне следует признать, что сейчас Я ТАКАЯ.

Это сложно.

До рези в глазах вглядываюсь в свое отражение. Осознать, принять себя.

Ник принял.

Он всегда меня принимал. Любой. Для него я не стала уродом, не превратилась в сумасшедшую, как мне самой порой кажется. Я все еще ищу в себе отголоски прежней Эмбер и теперь уже точно так же прежней Гагары. А для Ника я остаюсь единым целым.

Всегда.

И до меня вдруг доходит, что принять себя и принять его чувства ко мне — одно и то же.

— Что же ты наделала, Янтарная? — шепчу своему отражению.

Смысл — не быть самостоятельной и независящей. Не в том, чтобы избавиться от изъянов. Не в том, чтобы постоянно доказывать себе, что заслуживаю того, кого люблю.

Любить — это и есть смысл.

А я дура. Непроходимая дура.

Оставляю смятую форму валяться у зеркала, а сама надеваю первые попавшиеся вещи — джинсы, кроссовки и удобную толстовку с капюшоном.

Мне не жаль себя.

Мне не стыдно за себя.

Мне кажется, у меня есть силы завоевать целый мир.

* * *

Ким сегодня необычно серьезна; сидит, разбирает документы.

— Доброе утро! — здороваюсь весело.

Однако в ответ получаю сдержанное:

— Здравствуй, Эмбер.

Мне было не по себе от каждодневных слез Ким при моем появлении, но сегодняшнее ее поведение смущает меня еще сильнее.

Замираю напротив секретарского стола.

— Что-то случилось?

Женщина как-то рассеянно качает головой.

— Нет… Ничего.

Да что ты будешь делать? Из крайности в крайность.

Опираюсь ладонями на столешницу и нависаю над «хозяйкой» приемной.

— Киииим, — настаиваю.

Та устало воздевает глаза к потолку.

— Ну, чего ты от меня хочешь? — уточняет мученически.

— Правды.

Что-то явно не так. Ким — вообще очень открытый человек. Да, паникер. Но отмалчиваться и делать скорбное лицо ей в принципе не свойственно. Впрочем, как и называть за глаза Старика «полковником Маккаленом».

Ким морщится, делая такое лицо, будто я добываю у нее информацию под пыткой.

— Да дружок твой вчера тут шум опять устроил. Думала, придется Старику «скорую» вызывать.

Мои глаза округляются. Кого Ким называет «моим дружком», сомнений не вызывает.

— Что произошло?

— Что-что, — женщина смотрит на меня исподлобья. — Субординации никакой — вот что. А мне потом отпаивать человека чаями.

Если обошлось чаями, значит, все не так печально. То, что преданный секретарь горой за своего шефа, ни для кого не секрет.

— Ты знаешь, из-за чего произошел конфликт? — не отстаю. Все, что связано с Ником, волнует меня в первую очередь.

А это вообще что-то новенькое — Ким смотрит на меня волком.

— А ты сама как думаешь? Из-за кого Валентайн обычно срывается с цепи? — нет у него цепи. Я сама — его главная цепь. Молчу, пристально смотрю женщине в лицо, ожидая пояснений. — Старик сообщил ему, что по выходу из отпуска он ставит его в пару с Дагом.

Поджимаю губы. Ожидаемо.

Маккален не единожды говорил о том, что наш тандем у него уже в печенках. Обычно эти угрозы высказывались в сердцах. Перед моим отъездом на задание — уже весьма серьезно. В чем я лишний раз убедилась, посмотрев вчера видео с допроса Мейси Плун.

Но Ника я понимаю. Не только в личной жизни, а на работе прежде всего, мы вросли друг в друга. Так доверять и полагаться на кого-то другого — нет, не могу представить. Сложно.

А ведь Маккален даст нового напарника и мне.

Возвращение на службу уже не кажется мне радостным событием.

Разделение нас с Ником ожидаемо, но теперь понимаю, что я до сих пор подсознательно надеялась на то, что слова Старика — лишь угрозы.

— Я поговорю с ним, — обещаю.

Полковник бывает суров, но всегда справедлив. После тех выводов, к которым я пришла сегодня утром, работа больше не видится мне смыслом жизни, как раньше. Поработает с Дагом, я — ещё с кем-нибудь. Смысл жизни точно не в службе.

— Поговори, — обиженно буркает Ким. — Может, передумает.

Прищуриваюсь, не понимаю.

— Кто что передумает?

Но вместо ответа женщина начинает махать на меня руками, прогоняя.

— Все-все, уже девять ноль одна. Ты опаздываешь? Опять хочешь обидеть Старика?

Не думаю, что опоздание на одну минуту нанесет шефу смертельную рану. Но и дальнейшие споры с расстроенной Ким не имеют смысла.

— Как скажешь, — отзываюсь и направляюсь к двери кабинета начальника.

— Подожди! — кричит секретарь мне в спину. — Я доложу!

Но я уже сама стучу в дверь и вхожу.

* * *

Маккален спокоен.

Не зол, не рассержен, не раздражен, а именно пугающе спокоен.

— Доброе утро, полковник, — здороваюсь.

— Доброе утро, Эмбер, — откликается, указывая рукой на стул напротив.

Не просто спокоен, а даже расслаблен. Так выглядят люди, которые наконец решили какую-то дилемму.

Принимаю приглашение, сажусь: зажимаю ладони между колен. Мне все ещё не по себе. Он же не мог уволить Ника, правда?

Старик молчит. Смотрит изучающе.

Затем тянется к планшету и подталкивает его по столешнице ко мне.

— Вот, ознакомься.

Мне совсем не нравится, что происходит. Ничего не говорю, беру планшет в руки, пробегаю строки глазами.

Становится сложно дышать. Сердце бьется где-то под горлом.

— Мне жаль, — голос полковника доносится до меня словно издалека. Молчу, смотрю в лежащий на моих коленях планшет невидящим взглядом.

Столько лет, столько сил — ради чего? Чтобы получить в своем досье короткую запись: «Не годна»?!

Внутри больно, горько.

— Все психотерапевты единогласно резюмировали, что ты не способна вернуться на службу, — продолжает Маккален. — Я предлагал им отправить тебя в отпуск или на больничный. Но они, как один, настаивают, что подобные повреждения психики необратимы, — необратимы, значит? — Эмбер, мне правда жаль. Я сделал все, что мог, — неужели? Всем известно, что когда Георг Маккален чего-то хочет, то он добивается своего всеми правдами и неправдами. — Я всегда любил тебя как дочь.

А это уже выше моих сил.

Вскидываю на полковника глаза. Хочется реветь, но они, наоборот, сухие до рези.

— А свою дочь вы бы отправили ТУДА? — спрашиваю. — Предположили бы, что вашей дочери будет проще добывать информацию, используя свое тело? — мой голос напоминает шипение.

У начальника каменное выражение лица.

— Моя дочь не карьеристка, готовая из кожи вон лезть, чтобы выслужиться, — отрезает. Отрезает… все. — Ты хотела показать, как ты крута, и я тебе позволил. Дал тебе шанс и чуть было сам не лишился должности, — продолжает теперь обвинительно. — Я поверил тебе, несмотря на то, что Валентайн меня предупреждал, а ты не справилась.

Разлепляю пересохшие губы.

— Валентайн — единственный, кому было не все равно.

— А ему и сейчас не все равно! — рявкает Старик. — Ты будто рождена, чтобы испортить ему жизнь и карьеру.

Это удар под дых. Умелый — точно в цель, по самому больному.

Дыхание перехватывает.

— … Ты знаешь, что я прочил его на свое место, когда уйду на пенсию?

Качаю головой: не знала. Впрочем, можно было бы догадаться — Старик слишком много спускал Нику с рук.

— Думаю, он станет вам достойной заменой, — отвечаю сдержанно. Пусть расценивает как хочет.

— Стал бы, — бросает Маккален и отворачивается, будто ему и смотреть на меня тошно. А до меня только сейчас доходит, что «любил как дочь» сказано в прошедшем времени. Когда-то любил. — Можешь пролистать вниз. Там ещё один приказ.

Послушно делаю то, что велено. Тут и правда есть еще один документ. Только это не приказ — это заявление. «Прошу принять отставку по собственному желанию и прекратить досрочно…».

Сглатываю образовавшийся в горле тугой ком.

Как такое возможно? Жизнь, выстроенная за долгие годы, рушится в один миг, увлекая за собой все, что только может зацепить, как снежный ком.

Возвращаю планшет на стол, чтобы ненароком не разбить — руки трясутся.

— Из-за того, что его напарником стал бы Даг? — спрашиваю.

Странно. Не верю. Возможно, повод, но не причина.

— Из-за того, что я назвал тебя самым провальным проектом в моей карьере, — отвечает Старик. Жестко. Прямо. Без сожалений.

— То есть Ник знал о моем увольнении еще вчера? — не верю, не могу поверить. Он бы мне сказал.

Маккален морщится, будто съел что-то кислое.

— Я сам узнал официальное решение докторов только утром. Но к этому шло.

Благодарно киваю.

— Спасибо. Я поняла.

Спасибо за правду и за то, что не попытался очернить напарника в моих глазах.

Моего напарника.

Навсегда.

— Документы у Ким забери, — говорит на прощание Старик. Человек, которого я по-настоящему любила как отца и искренне завидовала его настоящей дочери. — И помни, ты подписала документы о неразглашении.

Чуть смежаю веки, чтобы скрыть истинные эмоции.

— Спасибо, — благодарю повторно. — Я помню.

Прекрасно помню, что ничего не подписывала.

* * *

Первым делом мне хочется позвонить Нику, но сдерживаю свой порыв. Еще не время.

В небольшом кафе, где я заказываю большую кружку крепкого кофе и сажусь за столик в углу, по-утреннему пусто.

Злорадно думаю, что никто не попросил у меня вернуть взятый из вещдоков коммуникатор, и выхожу по нему в сеть. Ищу новостные издания: журналы и газеты. Читаю, о чем пишут, к чему призывают, кто автор статей.

Большая часть прочитанного ожидаема: бред и погоня за сенсацией, даже если от такой сенсации за километр веет фальшью. Но есть и интересные экземпляры.

Выдыхаю, окончательно решаясь, и, выбрав свою «жертву», набираю номер, найденный в сети.

Оставшись на службе, я могла бы подать официальную жалобу в Альянс. И она потонула бы в бесконечном водовороте бюрократии.

Поэтому, возможно, все к лучшему.

* * *

Лариса Коул прилетает в кафе, едва я успеваю озвучить ей свою проблему.

Маленькая, с черными короткими кудряшками и живыми блестящими карими глазами, она нравится мне с первого взгляда. Энтузиастка, но с мировоззрением, сходным с моим. Все ее статьи и телеэфиры, с которыми я сегодня познакомилась, пропитаны духом жажды справедливости и искреннего стремления изменить мир. Журнал, главным редактором которого является Лариса, издается по всему Новому Риму и имеет не меньшую популярность на Лондоре, Альфа Крите, Гиамме и других планетах. А телепередача, которую ведет эта женщина, транслируется по всему миру.

Альянсу не просто будет заглушить общественный резонанс, который вскоре поднимется.

Когда заканчиваю краткий пересказ событий, Лариса разве что не подпрыгивает от нетерпения. Под конец моей речи она уже даже не делает никаких заметок в своем планшете. Только качает головой и негодующе хмурит брови.

Потом начинает активно звонить своим коллегам, организуя прямой эфир.

— Что значит — когда?! — возмущается непонятливости одного из них. — Сейчас! Немедленно!

— Может быть, для прямого эфира мне следует переодеться? — спрашиваю, когда Лариса заканчивает переговоры.

Женщина снова хмурится, от чего у нее между бровей появляется морщинка; окидывает меня оценивающим взглядом. Затем протягивает руки и обхватывает тонкими пальцами мои лежащие на столе ладони.

— Эмбер, не обижайтесь, пожалуйста, — просит, доверительно понизив голос. — Но давайте вы сходите в салон красоты после эфира. Ваш внешний вид — то, что доктор прописал. Если в студию придет размалеванная красотка, рассказывающая о тяготах жизни в тюрьме, ей никто не поверит, — заглядывает мне в глаза, чуть склоняя голову набок. — Потерпите? Сможете?

Терпеть — это то, чему на Пандоре я научилась мастерски.

— Потерплю, — заверяю серьезно.

На лице Ларисы читается облегчение.

— Эмбер, мы с вами раскачаем этих толстосумов, — обещает, все ещё не отпуская моих рук. — Альянс проповедует о правах и свободах людей, а сам нарушает принятую им же Конвенцию. Поверьте мне, Альянс еще долго будет штормить после того, что мы сегодня сделаем.

— Лишь бы было не зря, — отзываюсь, поджимая губы.

— Не будет, — уверяет женщина, сверкая глазами.