ГЛАВА 48

Сижу в кухонной зоне за барной стойкой и пью чай; лениво переключаю каналы ТВ. Уже вечер, а по всем ним до сих пор продолжают транслировать мое интервью в студии «Правды жизни».

Меня вывели из студии черным ходом. Привезли в квартиру Ника на бронированном флайере телеканала без распознавательных знаков. Дверь — на сигнализации, окна — закрыты и затемнены. Никому неизвестно, где я.

О том, что я сегодня рассказала в прямом эфире, говорит, без преувеличения, вся планета. А очень скоро — заговорит весь мир. И я чертовски довольна собой.

Эта система прогнила насквозь. Отправляя преступников на Пандору, власти переселяют их в ад. Маленький, ограниченный пределами лагерей ад, где люди окончательно теряют человеческий облик. Альянс говорит об облагораживающем труде, а взращивает в бывших преступниках животные инстинкты, лишая их благ цивилизации и хоть какого-то подобия контроля. Почему бывших? Потому что — теперь я точно знаю, — человек, лишенный памяти, не в ответе за то, кем был раньше. Не все были садистами по натуре, как Момот и Филин. Были и такие, как Сапсан и Рисовка, жертвы обстоятельств, поставленные в итоге на одну ступень с теми, кто на самом деле заслуживал смертной казни.

Систему нужно менять. И я никто, чтобы сделать это собственноручно, но мне удалось стать той, кто пролил остальному миру свет на эту историю.

Мигает экран коммуникатора.

«Эмбер, полковник хочет с тобой поговорить», — уже в шестой раз пишет мне Ким. От самого Старика — ни слова. Уверена, они с секретарем уже перевернули все документы в поисках так и не подписанной мною бумаги о неразглашении.

Ким ещё пытается чего-то от меня добиться. Полковник слишком умен и понимает, что ему официально не в чем меня обвинить.

Назад не отмотать. И это чувство полного невозврата опьяняет.

Мне никогда не искупить всех своих грехов, но за то, что я сегодня сделала, мне не стыдно. Возможно, ничего так и не изменится. А возможно, у оставшихся на Пандоре людей будет шанс выжить. А у других — никогда не попасть в этот кромешный ад. Время покажет.

Старик прав: я облажалась, не справилась. Взялась за то, что мне не под силу, и провалилась с треском. Кто знает, добилась бы я успеха, не подмени неизвестные дозу введенного мне слайтекса. Но шанс у меня был.

Если бы мы накрыли наркоторговцев тогда, два года назад, не было бы большинства этих смертей. Сова была бы жива. Рисовка, Сапсан, Олуша. Даже Кулик, Тетерев и Пингвин были бы живы. Потому что все изменилось бы еще за два года до их смерти. Так или иначе.

Я облажалась. И на моих руках кровь не только восьми наркодилеров, прилетевших уничтожить Птицеферму, не только Кайры и Филина. Но и всех тех, кто умер на Пандоре за последние два года.

На моих и на руках того, кто меня так жестоко подставил. Не успокоюсь, пока не выясню, кто это сделал. Для мести лично мне — слишком масштабно. Наверняка спасали бизнес по добыче синерила. Но тогда, выходит, у нас в команде был крот.

Это не я, не Ник и не Старик. Будь предателем сам Маккален, он ни за что не позволил бы Нику отправиться на мои поиски и тем более привезти меня назад. Тогда кто? Все-таки Мейси? Дорнан? Даг? Рафаэлла? Ким?

Слишком сложно будет выяснить извне.

Но это потом. А сегодня я пью ромашковый чай из пакетиков, пачку которых обнаружила в дальнем углу кухонного шкафа, и впервые за два года чувствую, что сделала что-то правильное.

Я больше не прежняя Эмбер, карьеристка, пытающаяся что-то доказать себе и другим. Но и не Гагара, мастерски умеющая терпеть, боящаяся собственной тени и готовая умереть в любой момент. Я — и та, и другая. И не одна из них.

Я — это я. Поломанная и нескладная. Скелет, обтянутый неровно загоревшей кожей. Убийца, на руках которой предостаточно крови.

Я — это я. Я себя принимаю. Здесь и сейчас. Со всеми грехами, шрамами и недостатками.

Принимаю. До дна.

Пищит снимаемая с двери сигнализация.

Не шевелюсь, потягиваю чай. Ключ и код от защиты есть только у одного человека. А его мне бояться не нужно. Он тот, кто никогда меня не подставит и не предаст.

Ник врывается в квартиру ураганом.

Улыбаюсь ему, но он игнорирует мою улыбку.

— Ты что наделала?! — орет на меня с порога. — Они же тебя теперь упекут до конца жизни!

От первого удивления улыбка начинает сползать с моего лица. Но затем снова возвращается.

Он просто испугался. Испугался за меня.

Не спеша ставлю кружку на стойку. Встаю, оправляю полы халата и развожу руки в стороны.

— Иди ко мне, — и продолжаю улыбаться. Как идиотка.

Ник пораженно моргает.

— Эм, ты в своем уме? Тебе нельзя было рассказывать о положении дел на Пандоре на телевидении. Мы все подписали бумагу о неразглашении, — запускает руку в волосы, привычно убирая их от лица. — Это серьезное преступление. Ты что, не понимаешь?

По-прежнему улыбаюсь; качаю головой.

— Я ничего не подписывала. Ким забыла дать мне документ на подпись, а я не напомнила. Ничего из того, что мне было известно по службе ранее, я не рассказала. Только о том, что видела на Пандоре своими глазами. А на тот момент по документам я уже не была агентом Интерпола. У них на меня ничего нет.

Ник вглядывается в меня, будто проверяя, не шучу ли. Киваю, подтверждая: не шучу.

— Ну ты даешь, — наконец, выдыхает с облегчением; проводит ладонью по лицу. — Ты меня до чертиков напугала.

Знаю. И от этого мне безумно тепло внутри.

Снова развожу руки.

— Иди ко мне.

Мое подсознание пронесло любовь к этому человеку через блокаду слайтекса, толкало меня к нему даже тогда, когда я не понимала, что Пересмешник и Ник Валентайн — один и тот же человек. Подсознание оказалось умнее меня самой, вечно ищущей причины быть несчастной и делающей несчастным единственного, кто для меня по-настоящему важен.

Я.

Себя.

Приняла.

— Просто иди ко мне.

Ник усмехается. У него такой вид, будто он не верит собственным ушам.

Качает головой, не сделав ни шага ни навстречу, ни прочь.

— Янтарная, я не щенок, которого можно приманить, а потом пнуть под зад, когда настроение переменится.

Я сделала ему очень больно. На этом самом месте. Меньше недели назад. Так, как не делала еще никогда. Потому что никогда ещё мы не заходили так далеко.

— Я знаю, — соглашаюсь.

Ник смотрит прямо на меня, глаз не отводит, не прячет взгляд.

— Эм, просто определись, чего тебе нужно от этой жизни, ладно? Мне уже осточертели эти эмоциональные качели.

— Ты, — отвечаю коротко.

— Что? — переспрашивает; щурясь, вглядывается в мое лицо.

— Мне нужен ты, — отвечаю громче и тверже. — От этой жизни мне нужен прежде всего ты.

Успеваю увидеть удивление в его глазах, а затем, не дожидаясь ответной реакции, кидаюсь к нему. Обвиваю шею руками, прижимаюсь всем телом.

Ник обнимает меня. Но, видимо, мое поведение настолько нетипично для обычной меня, что он все же спрашивает:

— Янтарная, с тобой точно все в порядке?

— Да, — заверяю, находя своими губами его губы. — Теперь да.

* * *

Мы занимаемся любовью. Долго, почти до самого утра, безумно изголодавшись друг по другу. А потом просто лежим, обнявшись. Ник — на спине, уставившись в потолок. Я — на его плече.

— Ты уволился, — шепчу.

— Ага, — беззаботно отзывается в ответ.

— Почему не сказал?

— Зачем? — пожимает плечом. На плече лежу я. Ерзаю, устраиваясь поудобнее. — У нас с тобой разное отношение к работе.

— Больше нет.

Ник усмехается.

— Тем лучше. Нет такой работы, которую было бы страшно потерять, Янтарная, — в его голосе отчетливо слышится улыбка. — Я не дурак и не инвалид, найду что-нибудь другое. Но работать в месте, в которое прихожу через силу, я не стану. Все просто.

«Зачем усложнять?» — сказал мне юный Ник Валентайн при нашей первой встрече. За пятнадцать лет ничего не изменилось.

— Из-за меня? — только и спрашиваю.

Ник молчит некоторое время, обдумывая мой вопрос.

— Из-за всего, Эм, — отвечает затем. — Наверное, больше из-за того, что потерял доверие к тому, за кем годами был готов следовать куда угодно.

Приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его лицо; за окнами спальни светает.

— Что Старик тебе сказал?

Ник морщится, затем тянется ко мне, чтобы снова поцеловать.

— Оно тебе надо? Давай лучше продолжим, на чем остановились.

Ну уж нет. Решительно толкаю его в грудь, вынуждая лечь обратно.

— Мне нужно знать, — настаиваю. Потому что все равно ни на миг не верю, что это случилось не из-за меня.

Мой бывший напарник — по совместительству любимый мужчина кривится.

— Эм, он много чего мне наговорил. А я ему. Взаимно и больше, чем следовало.

— Обо мне, — произношу утвердительно.

Ник вздыхает.

— И о тебе в том числе, — признает.

— Понятно, — бормочу.

— Янтарная, это между мной и Стариком, — Ник мягко проводит ладонью по моим обнаженным лопаткам. Спину мне еще до конца не восстановили, так что придется в будущем побегать в поисках клиники, которая возьмется за недоделанную работу.

Я категорически не согласна с последним утверждением, но вслух не возражаю. Ник принял решение, и у меня нет права его отговаривать или переубеждать. Но все равно горько. И Старика тоже жаль.

Укладываюсь обратно.

— Я сама во всем виновата, — говорю через некоторое время.

Ник издает страдальческий стон.

— Янтарная, не беси меня. В чем ты виновата?

— В неправильном расставлении приоритетов, — отвечаю. — Но я на пути исправления.

Ник смеется.

— Я очень на это надеюсь.

Целует меня в волосы.

Его собственные пахнут дурацким хвойным шампунем, запах которого раздражает меня вот уже пятнадцать лет.

* * *

Когда окончательно рассветает, Ник уходит в ванную, а я блаженно нежусь в кровати, раскидав руки и ноги, как выброшенная на берег морская звезда.

И все-таки не помню, бывала ли я на море. Нужно будет непременно съездить — на всякий случай.

На моем запястье вибрирует коммуникатор, который я забыла снять вместе с одеждой. Номер не определен.

Тут же подбираюсь и сажусь на постели; принимаю вызов.

— Привет, детка, — сегодня голос Дэвина непривычно серьезен, а на заднем фоне не слышно ни звука.

— Привет, Дэйв.

— Детка, ты одна?

Бросаю взгляд на закрытую дверь ванной; слышен звук льющейся воды.

— Одна, — говорю полуправду. — Ты что-то узнал?

В конце концов, если Дэвину и его знакомым удалось что-то выяснить о Сэме Зоуи, то Ник не тот, от кого я стану это скрывать.

— Узнал-то узнал, — друг тянет время, и это на него не похоже.

Тут же вспоминаю вчерашнее поведение Ким — тоже было необычным и не сулило ничего хорошего.

— Дэйв, говори, раз начал, — поторапливаю.

Скрывать от Ника не собираюсь. Но будет лучше, если собеседник не услышит его голоса.

Дэвин вздыхает. Совсем странно.

— Дерьмо такое, детка, — наконец, переходит к делу. Напрягаюсь еще больше. — Ваши не нашли Зоуи потому, что он поменял не только имя, но и пол.

— Чего-о-о? — не сдерживаюсь и торопливо закрываю себе рот ладонью. Не хватало еще, чтобы Ник услышал и раньше времени вышел из ванной — это может спугнуть Дэвина.

— Того-о-о, — передразнивает собеседник.

— Разве это делается так быстро?

— Ну нет, конечно. Доки перебили на бабу сразу, тело ещё курочили. Гормоны там…

— Дэйв, теоретически я представляю, как это делается, — перебиваю.

Накидываю на голые ноги одеяло. Мне совершенно не по себе и не от полученной информации, а от поведения Дэвина — он будто тянет время, готовя меня к худшему.

— Ладно, детка. Как скажешь, — соглашается. И опять словно нехотя. — Стал, значит, наш Сэм Зоуи Селеной Миколь. Зацени имечко, а?

— Дэйв, — уже едва не умоляю. — Нашел, кто дал ему денег?

— А то, детка, — в голосе Дэвина неприкрытая гордость за своего хакера. — Только деньги дали не ему, а его тетушке. Которая якобы умерла за полгода до этого, а на самом деле тоже что-то куролесила с нелегальщиной и сбежала на Сьеру, поменяв имя. А так как она вся насквозь старая и хромая, то стоит в списке нуждающихся в финансировании. Знаешь такие? Их еще подкармливают сердобольные богачи и благотворительные фонды?

— Слышала, — буркаю, укрываясь одеялом уже по самую шею.

— Так вот, — продолжает друг, — денежки и прилетели на счет этой чудо-тетушки. Якобы пожертвование. То есть соображаешь, да? Тетка — просто тетка. Ну, то есть бабка. Никак не связана не то что с Зоуи, но и с Селеной Миколь. Вот ваши и растерялись: Сэма нет, следа нет. А он есть! Каково?

Вздыхаю. Воздеваю глаза к потолку.

— Шикарно, Дэйв, — отзываюсь. — Нашли, кто перевел деньги? — в ответ — молчание. — Дэйв?

— Нашли, детка, — снова пауза. — Там был неплохой обход — классная отмывка. Перевод на переводе — следы заметали. Сплошь благотворительные конторы, помощь несчастным, все дела…

— Дэйв, имя, — уже шиплю, понимая, что тот намеренно тянет время.

— Николас Валентайн.

Кажется, забываю, как дышать.

— Кто? — переспрашиваю придушенно. Мой взгляд мечется от экрана комма, на котором мигает счетчик секунд разговора, к двери в ванную; за ней все еще слышен шум воды.

— Ты услышала, детка, — с сожалением отвечает друг.

Мотаю головой.

Нет-нет-нет.

— Вы ошиблись.

Дэвин хмыкает.

— Еще скажи, что это однофамилец. Николас Валентайн. 2659 год рождения. Новый Рим… Продолжать?

— Не нужно.

— Держись, детка. Инфа проверенная. Это сто процентов он.

— Его счет, — возражаю.

Это не Ник. Я уверена. Я знаю. Это. Не. Ник.

— Детка, это реально паршиво, но смотри правде в глаза. Он тебя слил, потом, видимо, совесть заела, вот и полез выручать.

— Нет, — повторяю упрямо.

— Брось, детка…

— Спасибо тебе, Дэйв, — не даю договорить. — Огромное тебе спасибо. Но давай мы поболтаем в следующий раз.

— Не вопрос, — покладисто соглашается собеседник.

— Пока, — и я первой обрубаю связь.

Сижу и смотрю на погасший экран.

Николас Валентайн, 2659 года рождения…

Убираю руку с коммуникатором под одеяло. Обнимаю колени и прожигаю взглядом дверь ванной; звук воды прекратился.

Это не Ник. Гореть мне в аду, если после всего того, что между нами было, я хотя бы на долю секунды поверю, допущу, что это был он.

Это не Ник, и точка.

Режьте меня на куски, я ни за что не поверю, что Ник мог так со мной поступить. Только не он.

Дверь ванной открывается, Ник с полотенцем, обвернутым вокруг бедер, появляется на пороге.

— Ты чего? — тут же безошибочно читает выражение моего лица.

— Ничего, — пожимаю плечами; потом высвобождаю руки из-под одеяла и тяну их к нему. — Иди сюда, обними меня.

— Хм, — усмехается. — Ты меня пугаешь, но ладно. Люблю обниматься. Только я еще мокрый.

— Плевать, — заверяю.

Ник садится на кровать и притягивает меня спиной к себе. Его руки — под моей грудью. Подбородок — на моем плече.

Выдыхаю и расслабляюсь.

Я ему верю. Это окончательное и бесповоротное решение.

Кто-то использовал его счет или его имя — я обязательно выясню. Возможно, позже позвоню Дэвину снова и попрошу покопаться еще. Должно же быть этому логическое объяснение.

Но усомниться в Нике — нет. Он — единственный, в ком я уверена в этой жизни.

— Эм, я тут забыл тебе кое-что сказать, — вздрагиваю. — Тихо, ты чего? Никто не стреляет по окнам. Просто нам нужно в течение недели освободить эту квартиру.

Удивленно поворачиваю голову, чтобы видеть его лицо. Улыбка у Ника несколько виноватая.

— Она уже продана. И новый хозяин хочет получить свое имущество.

Часто моргаю, ничего не понимая.

— Зачем ты продал свою квартиру? Я думала, она тебе нравится.

Ник смеется.

— Отличная квартира, согласись? Но она не моя. Мне ее подарили родители на совершеннолетие. А позавчера мы с мамой в очередной раз крупно поссорились, ну и сошлись на том, что лишения наследства мне мало, надо бы вернуть и квартиру, — корчит гримасу, цитируя, — «раз уж я такой неблагодарный сын».

Что-что-что?

Не могу определиться, кто сошел с ума: я или мир.

Выворачиваюсь из теплых объятий, чтобы повернуться к собеседнику лицом.

— Когда тебя лишили наследства? — восклицаю изумленно.

Ник морщится.

— Ну, не всего. Папино осталось. А мама… дай подумать… Вот как раз перед твоим отлетом на Пандору.

Хмурюсь.

— Ты не говорил.

Ник бросает на меня скептический взгляд.

— Ты и так психовала перед заданием. Куда тебе еще мои проблемы? Да и не проблема это. Я взрослый работающий человек. Ну, теперь временно не работающий, — быстро поправляется. — Это мамины деньги, и она вправе распоряжаться ими так, как ей вздумается.

Все еще не понимаю. Насколько мне известно, у Ника с матерью всегда были хорошие отношения.

— Но почему?

Теперь мужчина смотрит на меня умоляюще.

— Да все потому же, что и всегда: я не хочу жениться на дочках ее подруг. Позавчера вот тоже совместный ужин не удался — и прощай квартира, — смеется. — Теперь у меня нечего отбирать, так что, думаю, теперь между нами установятся мир и спокойствие.

А я сижу, смотря прямо перед собой и пытаясь осмыслить то, что только что узнала.

— Она считает, что ты не женишься на них из-за меня, — бормочу.

— Ну, тут мама права, — в кои-то веки Ник не пытается отрицать мою причастность к его проблемам. — Она же видит, что я сохну по тебе годами, — резко вскидываю на него глаза. — А то ты не знала, — язвит. — Только ей невдомек, что, не будь тебя, я бы все равно и близко не подошел бы к ее претенденткам. У меня же дурной вкус, помнишь? А там все настолько «по высшему уровню», — Ник поднимает руки, изображая кавычки, — что мне хочется пристрелиться ещё при знакомстве, — закусываю губу. — Эм, ну прекращай. Сдалась тебе эта квартира. Давай вообще переедем куда-нибудь.

Ухмыляюсь.

— Подальше от твоей мамы?

— Угу, — усмехается; ерошит пальцами влажные после душа волосы. — На время точно не помешает.

Улыбаюсь, смотря на него.

— Я люблю тебя, — признаюсь. — Я больше всех и всего на свете тебя люблю, — и сама крепко его обнимаю. Так крепко, как только могу.

— Янтарная, — Ник начинает шутливо отбиваться, — я тебя тоже люблю, но душить меня — не лучшая идея.

Смеемся, играючи боремся; катимся по постели.

Я люблю его. А потому никогда не скажу ни о расследовании Дэвина, ни о том, что только что поняла.

Счета Ника, как и других, тоже проверяли. Но его счетами управляла мать, глава крупного благотворительного фонда. По благотворительному «каналу» она и перевела деньги тетке Зоуи. Помощь нуждающимся — не более.

А мне-то казалось, что срыв подобной операции — слишком масштабная затея, чтобы отомстить лично мне. Как же я ошибалась.

Мейси Плун действительно никому не платила и ни от кого не получала плату за слив информации. Она что-то сдуру сболтнула Колетт Валентайн, с которой познакомилась на церемонии нашего награждения, и затем была удостоена периодического общения и приглашения на чай. А имея средства и связи, мать Ника раскрутила брошенный ей конец нити, подкупила нужных людей и избавилась от той, кто портил будущее ее единственного сына. Мейс догадалась, но струсила и не призналась; предпочла сбежать, когда поняла, что я могу вернуться.

Месть заботливой матери — как прозаично.

Сколько трупов обеспечила эта забота? Сколько крови? Неужели Колетт Валентайн не могла просто-напросто нанять киллера, чтобы избавиться от меня?

— Я люблю тебя, — повторяю смелее.

Мы переедем. Купим новую квартиру. Найдем новую работу.

У нас все получится, потому что мы вместе.

«Дело о Пандоре» окончательно закрыто.