Глава 19

Утро выдалось суетливым и наполненным тревогой за маму. Анализы и снимок подтвердили опасения кардиолога, ситуация ухудшилась и операцию надо было сделать в ближайшее время. Пока маме делали ЭКГ, я сидела в кабинете врача.

— Ольга Владимировна, я не буду от вас скрывать, вот эта область, — он провел кончиком карандаша по снимку, — очень слабая. Терапия, которая была пописана вашей маме, оказалась не эффективна и не смогла сдержать развитие патологии. — Она бы может и была бы эффективна, если бы мама принимала все препараты в том объеме, в котором они были прописаны, но свои мысли я, конечно же, не озвучила. — Поэтому нам придется увеличить область вмешательства. Это увеличивает риски. Но еще больший риск — оставить все как есть. Стенка очень слабая и в любой момент…

— Я понимаю. Когда ей надо будет лечь в стационар?

— В блоках есть места, можно и сегодня, предоперационная подготовка займет несколько дней. Все зависит от вас.

После сдачи всех необходимых обследований и анализов, я отвезла маму до ее работы, чтобы она решила вопрос с больничным, потом в аптеку за прописанными медикаментами и домой. Дождавшись, пока мама зайдет в подъезд, повернула ключ в зажигании и свернула в гаражные боксы к Валерке. Отдала оставшийся долг и бросив взгляд на часы, выматерившись, полетела в бизнес-центр, работать мне сегодня до упора, пока голова будет соображать.

***

— Наталья Степановна, — обратился к новому секретарю, выходя из кабинета, — меня не будет часа два, если что-то срочное, то перенесите на вечер.

— Хорошо, Вячеслав Викторович.

Сегодня был тот самый день, который уже много лет в календаре был черным.

Букет красных роз и в полнейшей тишине до Троицкого кладбища. Тропинка, посыпанная мелким щебнем, который шуршал под каждым моим шагом, нарушая умиротворение этого места, и черный гранит памятника предстал перед моим взглядом, на котором ее фото, с которого она улыбалась. Остановился, вглядываясь в когда-то любимые четы. Сколько ей тут, шестнадцать, семнадцать? Опустил букет на плиту и потянулся за сигаретами. Молодость порой не прощает ошибок, жаль, что это понимаешь уже слишком поздно. Закурил, снова всматриваясь в фото Яны.

Столько времени пошло… Ей не было и восемнадцати, хотя при знакомстве утверждала она обратное, да и выглядела старше. Шикарная, темноволосая, глазища зеленные, как у ведьмы, вышедшей из сказочного леса. Вскружила голову, да так, что никого и ничего не видел кроме нее и видеть не хотел. Только… не мне одному снесло от нее крышу, Стасу тоже. Фатальный поворот. Это сделало нас врагами, на очень долгое время, мы ими оставались даже после ее смерти. Особенно после ее смерти. И если бы не Демид — наш общий друг, то наверное, до сих пор бы не пошли на мировую. Уже не из-за того, что болит, а чисто из принципа, из-за затаенной обиды. Боли не было уже давно, осталось лишь сожаление о не сбывшемся, сожаление о том, что могло случиться, но не произошло. Я винил его в этом. Мне надо было кого-то винить и кого-то ненавидеть тогда. Все поменяло не время, а случайный разговор с Титовым несколько лет назад. Я приехал к нему на дачу, чтобы дать морального пинка, чтобы не тянул кота за яйца и уже хватал свою Вику в охапку и тащил в ЗАГС, а в итоге получил пинок сам.

− Когда-то и ты меня здорово поддержал, — я хлопнул Демида по спине в дружеском жесте и достал из пачки сигарету.

− Всё ещё её вспоминаешь? Янку? — произнёс он, нарушая возникшую тишину. Я шумно выдохнул, выпуская сигаретный дым, не зная, что ему ответить. Иногда вспоминал, но это уже не было болезненно как раньше, слишком много времени пошло. Но я помнил. Бывают женщины, которых невозможно забыть, она была именно такой.

− Время − коварная штука, что-то стирает из памяти, а что-то нет. Я любил её… Ну или, по крайней мере, думал, что любил.

− Стас тоже любил, — фраза, заставившая меня скрипнуть от злости зубами.

− Франц, кроме себя, никого любить не умеет.

− Ты не прав. Я точно знаю, что любил так же сильно, как и ты. Переживал он не меньше твоего.

− Не хочу об этом, — сделав последнюю затяжку, я с раздражением бросил потухший окурок в мусор.

− Поговори с ним, столько лет пошло.

− Дём, у меня один с ним разговор, кулаками. Меня даже его рожа бесит.

− Дурак ты. А ещё меня учишь.

− Она из-за него в окно вышла. А ты мне предлагаешь с ним разговаривать?

− Она выбрать между вами не смогла, Слав. Она запуталась. Считала, что любит вас двоих, а вы, как две собаки, тянули каждый в свою сторону.

− Ты не знаешь, о чём говоришь.

− Знаю. Я тогда ваши задницы прикрыл. Если помнишь, ей едва восемнадцать лет исполнилось. Она металась между вами двумя и в окно вышла, потому что узнала, что беременна, а от кого из вас, не знала. Это всё в письме было, что она оставила. Так что я знаю, о чём говорю, — от этих слов тряхануло до онемения, прокатившегося по позвонкам и осевшему в пальцах.

− Каком письме?

− Которое я утаил от следствия, прикрывая ваши шкуры. И дневник её выкрал, не дав следакам изучить, и документы со вскрытия подделал, чтобы о беременности ни слова не было. А ты думал из-за чего меня из органов поперли? Я сам тогда только чудом не сел. Без дневника и записки у них ничего на вас не было. Да, встречались. Да, любили. На это статью «Доведение до суицида» не пришьёшь.

− И ты всё это время молчал… Сука, Дём! Как так-то? — Я был ему благодарен за то, что вытащил, прикрыл нас, дебилов, ценой собственных погон.

− Молчал, иначе бы вы со Стасом совсем с катушек съехали. Вы же неадекватны были оба. А потом разъехались в разные стороны.

− Беременна… мать вашу… − Я повёл ладонью по волосам, не мог поверить в услышанное. Даже предположить такого не мог. − Что она написала в том письме?

− Что и тебя, и Стаса любит, но выбрать между вами не может. От кого из вас ребенок, не знает. Она сама довела себя до такого состояния. Не решилась с вами двумя поговорить, не смогла. Может, боялась, не знаю. Вот и выбрала вот такой ужасный способ со всем покончить.

− Стас знает об этом?

− Нет. Не знает. Я ничего ему не говорил. Но никто из вас не был причиной её смерти. Она просто запуталась. Хватит винить друг друга. Её не вернешь, а вы ещё можете наладить отношения.

Странно, но тот разговор дал некое успокоение, будто была поставлена какая-то точка, и дал повод прекратить войну с Францем. Но вместе с тем, он усилил сожаление, что не получилось, не сбылось, а могло все быть по-другому… Я столько лет в каждой искал ее черты и не находил, сравнивал всех с ней и все было не то. А потом это просто вошло в привычку и стало спасением от одиночества, ощущением которого с каждым годом лишь усиливалось. Наверное, это возрастное. Тушу сигарету и выхожу за оградку. Звонок телефона неожиданно нарушает тишину кладбища, разрывая ее, напоминая, что за воротами этого места продолжается течение жизни и что ничего не стоит на месте.

— Привет! — голос Даяны окончательно возвращает меня из воспоминаний в реальность. — Ты сегодня приедешь?

— Даяна Павловна, на часах два часа дня, а вы уже интересуетесь планами на вечер, это на вас не похоже. Что-то случилось? — Даяна смеется.

— Меня пригласили на одну встречу, но я посмотрела в календарь и поняла, что сегодняшний вечер может быть занят тобой, — последние года я неизменно в этот день приезжал к ней.

— Я не смею мешать твоим планам. Расскажешь потом, как прошло свидание.

— Слав, это ерунда, я отменю все если…

— Иди, а то Рус обидится, — произнес, садясь в машину и поворачивая ключ в замке зажигания.

— Ты в курсе? Усманов, ты свахой заделался, или уже списал меня? А я об этом даже не в курсе, — возмущение Даяны заставило меня расхохотаться, значит точно Руслан яйца подкатил.

— Просто предположил. Он на тусовке Герцена так слюни на тебя пускал, что я не смог нее сказать ему, что ты не занята, — переключившись на громкую связь, выехал с паковки, направляясь обратно в офис.

— Теперь точно никуда не пойду.

— Ну и зря, нормальный мужик, хватай, пока в руки идет. Я никуда не денусь, не переживай, — ее смех прокатывается теплой волной по телу.

— Знаешь Усманов, за что ты мне нравишься?

— Что я красивый?

— Уникальный. Красно-книжный экземпляр.

— Цените меня, Даяна Павловна, и оберегайте.

— Засранец, хоть бы для вида застеснялся.

— Мне не ведомо стеснение.

— Я тебя обожаю, — произнесла Дая, явно улыбаясь. Этот незатейливый разговор окончательно стер тень тоски, навеянную кладбищем и я был ей за это благодарен.