Глава 37

Я знала, что все завершится фатально, но не думала, что это касалось не только отношений с Усмановым.

Такси уже подъезжало к дому Светки. Я достала телефон, чтобы набрать ее номер, внезапно обнаружив, что труба была в беззвучном режиме, а на дисплее помимо звонов от Усманова, значилось пять неотвеченных от Алинки, сердце тут же сжалось от предчувствия чего-то плохого, не стала бы она звонить в половину первого ночи из-за какой-то ерунды.

— Что случилось? — Произношу в трубу, как только она принимает вызов.

— Мама… Оль, она упала… я ее нашла в коридоре… она не приходит в себя, Оль… — отрывистые фразы прерываются всхлипами, она говорит сквозь слезы, почти на грани истерики, это действует на меня, как укол адреналина внутривенно. Сердце стучит так, что готово пробить грудную клетку.

— Скорую вызывай, быстро! — прерываю этот поток, страшных для меня фраз.

— Я вызвала. Оль, что мне делать?

— Жди, я еду! — и сбросив вызов, хлопаю ладонью по водительскому сиденью впереди себя, произношу свой адрес, меняя маршрут.

Когда такси останавливается у дома, то маму на носилках уже загружают в машину скорой помощи, я выскакиваю в тот момент, когда скорая трогается с места. Бросив таксисту на торпеду купюру, выскакиваю из авто.

— Сдачу возьмите! — доносится в спину.

— Себе оставь, — бросаю водителю, почти бегом направляясь к плачущей Алине. Она стоит у подъезда зареванная, с тростью в руках, хотя уже почти две недели обходилась без нее.

— Что случилось?

— Я не знаю…

— Ты дома была с ней, ты, блять, должна была знать все: что она ела, принимала ли таблетки, какие и сколько, во сколько легла спать, сколько раз в туалет сходила. Все, понимаешь! У нее сердце больное! За ней уход нужен! — я кричу, не сдерживаясь, меня трясет от страха и злости. Алина же еще больше заходится слезами и не может больше ничего мне сказать. Сука! — В какую больницу ее повези? Хоть это ты знаешь?

— Тридцать восьмая клиническая, в отделение кардиологии, — едва разборчиво, заходясь слезами, сквозь всхлипы произносит она. Выругавшись, бросаюсь к машине, по пути вытаскивая ключи.

***

Светлый больничный коридор с бежевой красой на стенах. Дальше этого коридора меня не пустили, сказали ждать врача. Уже прошел час. Я сижу на скамейке по-мужски, оперевшись локтями на колени, смотря в пол, и изнутри себя сжираю, обвиняя и кляня. Я виновата не меньше Алинки, я слишком заигралась в счастливую жизнь, слишком расслабилась, когда должна была держать руку на пульсе, я должна была быть рядом с мамой, несмотря на ее слова, на ее уверения, что она замечательно себя чувствует, я должна была быть рядом, а не верить ее словам. Нельзя было ее оставлять на Алину, за той самой присмотр нужен. Нельзя было…

— Алина сказала, что с матерью плохо. — Неожиданно раздался голос Усманова и он опустился передо мной на корточки. — Что сучилось? — Я даже не слышала его шагов.

— Сердце, — произнесла, распрямляя спину и опираясь о стену. Ужасно хотелось курить, но я не могла себе позволить даже сдвинуться с места, пока не узнаю хоть какую-то информацию о состоянии мамы.

— Я могу помочь? — он пытается взять меня за руку, но я отвожу руку в сторону.

— Усманов, — смотря ровным, злым взглядом в его глаза, — грязь и дождь на улице, плащ суперменский испачкаешь.

— Не думаю, что время для шуток.

— А я и не шучу. Ты ничем помочь не можешь, — в этот момент хлопнула дверь отделения и я подсочила со своего места, впиваясь взглядом в лицо врача и уже считывая по мимике, что новости навряд ли хорошие.

— Кто родственник Алексеевой?

— Я, — произнесла.

— Примите мои соболезнования. Ничего уже нельзя было сделать. Я сожалею, — врач продолжает говорить, что-то о морге, документах, вещах, но все проходит словно мимо меня. Для медиков это рутина, пусть и не совсем приятная, для меня же это пропущенный удар в солнечное сплетение. Ноги стали ватными, а голова не улавливала смысла слов, что продолжал произносить врач.

— Спасибо. А вы не могли бы на бумаге написать адрес и что надо, — выдавливаю из себя. Запрещая себе эмоции, душа их, заталкивая их, рвущиеся наружу, как можно глубже.

— Да, конечно. — Он просит в окне регистратуры лист бумаги и ручку и что-то пишет. В то время, когда я пытаюсь выплыть из темного густого марева, уже подкравшейся боли, в которое реальность окунула меня с головой, стараясь подавить вой, который рвался наружу и тисками душил мое горло.

— Держите, — он протягивает мне листы и я не сразу понимаю, что их надо взять. Усманов берет бумаги, благодарит врача и положив руку на мою спину, ведет меня к выходу.

— Спасибо, — выдавливаю из себя, останавливаясь на крыльце, трясущимися руками нащупываю пачку с сигаретами и закуриваю. Затягиваюсь глубоко в попытке сбросить с себя болезненное оцепенение.

— Оль…

— Исчезни Усманов, не до тебя, — цежу сквозь зубы, всеми силами стараясь подогреть внутри себя злость на него, на себя, на сестру. Потому что злость помогает заглушить боль потери, которая с каждой секундой становилась сильней.

— Я отвезу тебя, — но на это я лишь кривлю губы и потушив сигарету, направляюсь к своей машине.

— Тебе нельзя в таком состоянии за руль! Слышишь. Оля, блять! — доносится мне в спину, но я игнорируя его, сажусь в машину и с визгом тормозов выезжаю с парковки.

Но он не оставил меня в покое, уже сворачивая во двор заметила его машину, которая ехала позади.

Припарковала машину, заглушила двигатель и поняла, что не могу сдвинуться с места, рули и ноги дрожали, горло раздирал вставший поперек него ком. А еще я не знала, как все сообщить Алине. Я была зла на нее до жути, но как сообщить — не знала.

Спустя пару минут дверь отрывается, но я так и не могу пошевелиться, Слава опускается на корточки у машины, беря мою холодную руку в свои. Сжимает мягко, стараясь согреть мои похолодевшие пальцы.

— Мать должна была сделать операцию еще почти полгода назад, — произношу, смотря куда-то мимо него, не понимая даже для чего, просто озвучивая свои мысли, — но она перенесла и ее бросили в конец очереди, а это еще минимум год ожидания. Она это сделала, чтобы успеть заработать денег на последний семестр в университет для Алинки. Для этой суки, которая и пальцем никогда для нее не пошевелила. Она упустила время и ситуация ухудшилась. Врач сказал, что операция уже не имела такого эффекта, как если бы она сделала ее раньше. Мама могла бы быть жива, еси бы не эта дура, которая жопу свою лишний раз поднять не хотела и деньги с нее тянула постоянно.

Забрав свои руки из его, растерла ладонями лицо, и снова потянулась за сигаретами.

— Если я сейчас поднимусь в квартиру, я ее убью, я убью собственную сестру и это совсем не оборот речи. Понимаешь.

— Тебе надо принять, что это был выбор твоей мамы, она считала, что так будет лучше.

— Потому что она всю жизнь жалела эту идиотку! — взорвалась. Взорвалась, понимая, что меня накрывает. Что это край, и я уже не смогу взять себя в руки. — Ну и кому это помогло? Кому? — поток слез хлынул вопреки моему желанию, вопреки всей моей силе, что я прилагала, чтобы сдержать его.

Усманов, несмотря на протест, вытянул меня из машины и сжал в своих руках, прижимая к груди, поглаживая мою спину и растрепанные волосы и я разревелась еще сильней. Разревелась так, как не плакала никогда до этого.