Глава четырнадцатая. Матвей. Шрамы

Матвею было не впервой раздеваться под любопытными взглядами женщин.

Да, раньше в их глазах было больше вожделения, чем удивления, как в этой аудитории.

Но он кожей ощущал, что большинство собравшихся здесь пламенных феминисток смотрит на него с явным интересом.

Еще час назад он был для них врагом.

А сейчас о его члене думает не меньше трети зала.

Даже если они никогда в этом не признаются.

Их взгляды скользили по его телу, опутывая похотью, царапали, прожигали кожу, ласкали и жадно лапали, оставляя липкие следы.

Да, среди собравшихся были и спокойные, не заинтересованные в сексе с ним.

Но не было брезгливых или раздраженных.

Он так или иначе зацепил их всех, перетащив на свою сторону.

Это можно засчитать за победу.

Было бы.

Его задачей не было заявиться в змеиное кубло феминисток, чтобы доказать им, что в жизни есть и другие удовольствия, кроме сорока кошек, дешевого винишка и сплетен с подружками.

Доказывать этому неликвиду брачного рынка, что их просто никто никогда хорошенько не трахал, потому херня в голову и лезет?

Аксиомы в доказательствах не нуждаются.

Нужна была Марта. Именно она была главной целевой аудиторией его перфоманса.

Уже было понятно, что и сюда она тоже не пришла. Иначе бы не смолчала, когда он начал говорить ее словами.

Когда Дарья рассказала, что Марта отрекомендовала его как Короля Мудаков, Матвей понял, что она не так равнодушна, как хотела казаться. Это пощекотало самолюбие и укрепило его в желании вытряхнуть ее из кожи.

Добиться признания, что он ей нужен.

Обнажить перед всеми и заставить танцевать для него.

Ему слишком было жаль сегодняшнего вечера, чтобы просто развернуться и уйти.

Поэтому он решил достать ее другим способом.

Матвей медленно расстегнул манжеты на рубашке и рывком спустил ее со спины, разворачиваясь к залу.

Шрамы сегодня ночью зудели, значит, наверняка сейчас выглядели воспаленными и яркими. Их было видно всем, до самых дальних рядов.

Вряд ли Марте рассказали бы про очередного «кукусика», как они называют тут мужчин, который просто пришел поговорить про БДСМ. Но сплетни о том, что он устроил стриптиз на записи подкаста, передадут точно.

Поэтому Матвей не просто повелся на провокацию — он сам устроил эту провокацию.

Она удалась.

По залу пронесся слитный выдох.

Допущенные к телу любовницы часто говорили ему, что шрамы вызывают в них неуютное ощущение — словно они сами испытывают отголоски той боли, что испытал он.

Одна, нейробиолог по профессии, рассказала, что это называется викарная боль и благодарить за нее надо зеркальные нейроны.

Женщины намного эмпатичнее мужчин и испытывают это чувство чаще.

К возбуждению и восхищению, которые излучал зал, добавилась жалость.

Страх. Ожидаемо.

Отвращение.

Отторжение — холодное, без примеси брезгливости от физиологичности ран.

Эротический зуд. Вот эти точно попали на подкаст не случайно. БДСМ в их жизни занимает не последнее место.

Трепет. Восторг.

И такая знакомая нежная грусть, что он даже обернулся через плечо, ожидая увидеть взгляд Марты. Но нет — показалось.

— О! Дорогие слушатели, я редко жалею, что у нас не видеоформат, и сегодня один из таких дней. Это действительно красиво! Как будто кто-то оторвал нашему красавчику Матвею крылья! Расскажи, как ты заработал свои раны?

Да-а-а-а… Ведущая точно из тех сумасшедших извращенок, что набрасывались на него как безумные, стоило им увидеть шрамы.

— Тебе понравится эта история, — он бросил на нее проницательный взгляд.

Она сощурила светлые глаза, возвращая ему сочащуюся сладким ядом улыбку.

Если бы не Марта, он бы поиграл с этой Алисой.

Но не сейчас.

— Это было почти двадцать лет назад… — Матвей повел плечами, чтобы накинуть рубашку обратно, но зал хором издал протестующий вопль, и он бросил ее на пол, оставшись обнаженным по пояс. — Я был совсем юным пацаном. Недавно женился, но с женой все было очень сложно.

— Она тебя не понимала? — ехидно вставила Алиса. — Бедняжка!

— Она слишком хорошо меня понимала, — Матвей обвел взглядом зал, посмеивась над тем, как много женщин опустили глаза. — Но у меня было маловато сексуального опыта, и я не хотел за всю жизнь не попробовать ничего, кроме супружеской постели. Я слишком любопытен.

— У-у-у-у-у, дорогой… — протянула Алиса. — Тут ты не найдешь понимания.

— Никогда не искал. Я искал себя.

— И первым делом пошел туда, где причиняют боль?

— Моя жена говорила, что я жестокий зверь и для меня любовь — это причинять боль, терпеть боль. Что еще я мог выбрать?

— Почему же не с ней?

— То есть, мало того что я причиняю ей боль душевную, я должен был предложить причинить физическую? Алиса, а ты правда феминистка и выступаешь за женщин?

— Ничего ты не знаешь, Матвей Сноу… — покачала головой ведущая. — Надо было просто спросить.

— Я хотел сначала разобраться в себе и вернуться к ней с готовыми ответами.

Матвей отвернулся от Алисы и вновь обвел взглядом зал. Во взглядах, направленных на него, кипело такое варево эмоций, что он чуть не захлебнулся в них.

— Продолжай, — услышал он за спиной. — Тебе понравилось избивать женщин?

— Я вырос в маленьком провинциальном городе, Алиса, — ровным тоном сказал Матвей. — Избить женщину у нас называется обычным вторником. А вот ударить ее плетью… Это было красиво. Черные тонкие змеи, целующие белую женскую кожу, на которой вспухают алые полосы…

— Отвратительно.

— Да. Потом стало отвратительно, — согласился Матвей. — Эти следы наутро превращаются в кровоподтеки ничем не интереснее тех, что после удара кулаком.

— Значит, ты решил терпеть боль?

— Нет, когда били меня, я понимал еще меньше. Зачем платить за билет на БДСМ-пати, если можно зайти за гаражи и получить пизды бесплатно?

Алиса тихонько фыркнула у него за спиной, прикрыв микрофон рукой.

Но быстро вернулась к подкасту:

— К делу, дорогой, к делу! Переходи к шрамам! Или тебе просто нравится стоять голеньким перед сотней женщин?

— Конечно, нравится, — ухмыльнулся Матвей и нагнулся за рубашкой.

Но в зале раздался свист, и он вновь повернулся, напрягая мышцы, чтобы продемонстрировать им свое тело. Оно почему-то очень нравилось женщинам. Повезло с генетикой — неделя в спортзале, и на животе проступают вожделенные для них кубики.

— Я искал новый опыт. Мне говорили, что БДСМ — это выход за пределы себя, своих ожиданий и реальности вообще. Поэтому когда мне предложили вознестись, как ангелу, я согласился.

Матвей редко рассказывал эту историю.

Почти никогда.

Один раз — Лере.

Один — случайной любовнице, когда был слишком пьян, чтобы следить за языком.

Один — психологу. Совсем юной наивной девчонке, которая так откровенно пускала на него слюни во время сеансов, что было сложно устоять.

И ей он поведал все подробности. Описал все ощущения. И то, чем закончилось вознесение.

Бедняжка разрыдалась и, бросившись к нему, начала целовать в каком-то истерическом экстазе. То ли жалея, то ли желая. Он так и не понял.

— О-о-о-о-о! — Алиса жестом попросила его повернуться, чтобы еще раз посмотреть на шрамы. — И что же пошло не так во время вознесения?

— Примерно все.

Матвей сам не ожидал, насколько сложно будет говорить о той истории.

Горло сжималось так сильно, что приходилось говорить медленнее, прилагая сознательные усилия, чтобы голос не звучал сдавленно. Но паузы между словами становились все длиннее, и это выдавало его с головой.

— Крюки вставляли заранее, в отдельной комнате. Протирали кожу спиртом, прокалывали сначала иглами, потом уже крюк из хирургической стали, оставляя снаружи петлю для троса. Это не так больно, как кажется. Практика довольно распространенная. Но обычно вешают не на два крюка, а больше, но я… настоял. Чтобы выглядело… эффектнее.

Ему пришлось сделать резкий вдох, потому что воздуха перестало хватать даже на одно слово. Перед глазами роились черные мушки, голову сдавливал железный обруч, а сердце бухало в висках.

Шум в зале становился все громче, и Матвей сделал паузу, надеясь, что Алиса попросит сохранять тишину. Ведь идет запись подкаста. Но она не вмешивалась, и он хотел сделать это сам, но оглянулся и понял — все молчат.

Собравшиеся в зале женщины молчат, сидят застывшими ледяными статуями и смотрят на него распахнутыми глазами. С ужасом в них.

Шум, который ему чудился — ток его крови, оглушительный, как ревущий водопад.

— Эти… крюки… Они безопасные. Надо только быть аккуратнее. Лучше всего использовать дополнительную страховку, чтобы вес тела приходился не только на проколы. Но я… хотел по хардкору, без читерства. На меня надели белый балахон. И вывели в зал. Там прицепили к тросам. Начали поднимать. Было темно. Только сверху лился яркий свет.

Приходилось говорить короткими рубленными фразами, чтобы успевать следить за дыханием. Если он ничего не говорил — воздух отказывался проникать в легкие, поэтому приходилось продолжать, чтобы не задохнуться.

С усилием. Уже понимая, что все видят, насколько он не в порядке.

Но он сам зала уже не видел. В глазах потемнело окончательно.

Сквозь шум из этой темноты пробился вопрос:

— Ну и каково это — быть ангелом?

Хуево.

Ангелом быть хуево.

Матвей уже не мог ответить, потому что беспощадный свет, льющийся с потолка, затапливал его целиком, слепил, выжигая глаза.

Боль была невыносимой. Адской.

Даже близко не похоже на все, что он испытывал до сих пор.

Как будто он не возносился, а падал в пекло.

Обжигающая боль соединялась с обжигающим светом в раскаленный добела кошмар.

— Чувствуешь ли ты божественную любовь, мой падший ангел, возвращающийся домой?

Он не знал, наяву ли прозвучал этот голос или донесся из прошлого.

Там и тогда, в темном подвале, наполненном людьми, плотной тяжелой музыкой, дымом и запахом благовоний, над его головой на колосниках стоял хор.

Три девушки с чистыми, ясными голосами.

Одна из них — настоящий ангел, пела хрустальным сопрано, поистине небесным.

От которого ему было лишь больнее.

И чем выше он возносился, тем громче звучали их голоса.

Тот, кто задал вопрос, был мужчиной.

И на мгновение он решил, что это и есть бог.

Встречающий на небесах объятого ослепительным пламенем Матвея.

Теперь придется отвечать за все. Предстать перед Ним, посмотреть в глаза Тому, кто создал его и ответить, почему он извратил божественную идею.

Сам.

Своим выбором испортил совершенное творение.

В этот момент Матвей запаниковал.

Он хотел подать знак, чтобы его опустили вниз, но забыл, что нужно делать.

А небо было все ближе и ближе — он не мог туда попасть!

Запаниковав, он дернулся и попытался прямо в воздухе соскочить с тросов, сорваться с крюков. Это ему не удалось — и не могло удастся.

Но кожа не выдержала его метаний и судорог.

Хирургическая сталь прорвала ее — и он рухнул вниз.

Летел он целую вечность. Сквозь тьму и боль.

Иногда ему кажется, что он до сих пор летит.

А иногда — что он умер, ударившись о деревянный пол.

— Больно.

Это было единственное слово, которое он сумел прохрипеть в ответ на вопрос.

— Что? Скажи громче!

Вдох. Выдох. Вдох.

Вдох. Вдох.

Вдох.

— В общем… практика пошла не по плану. — Его голос прозвучал настолько нормально, что он сам себе изумился до глубины души. — Нарушение техники безопасности и слишком экстремальное развлечение для новичка. Я отказался ехать в больницу, дурак был. Ну, они там опытные ребята, меня кое-как залатали. Шрамы остались.

Тишина в зале показалась ему оглушительной.

Рев крови в ушах стих так резко, что он даже покачнулся.

Ватная глухота окутала со всех сторон.

Говорить, словно в подушку, прижатую к лицу, было странно, но Матвея так удивляло нормальное звучание собственного голоса, что он продолжил.

— Я больше не практикую БДСМ. Только если какая-нибудь игривая девочка попросит ее отшлепать как хулиганку. Или сама захочет запустить коготки мне в грудь — это пожалуйста.

Усмешка.

Вдох.

Вдох.

Вдох.

— Я предпочитаю причинять боль иначе.

Слишком откровенно.

Он понял это в ту же секунду, почувствовав вонзившийся в него взгляд. И обернулся.

Вот она.

С бокалом в руке и такой лютой ненавистью в глазах, что перехватило дыхание.

Марта сидела ровно напротив. Даже странно, что он не заметил ее сразу.

Белая как снег.

Но он не чувствовал от нее ни сочувствия, ни ужаса, которыми клубился остальной зал. Женщины всегда жалеют мужчин. Даже мудаков. Такая у них любовь.

Алиса продолжала задавать вопросы, и Матвей отвечал на них.

Машинально. Откровенно.

Глядя прямо в глаза Марте, сидящей напротив.

— Зачем ты вообще причиняешь боль?

— Я же сказал — такая у меня любовь.

— Не знаешь другой?

— А другая бывает? — Разве тебя не любила мама?

— Нет. Мама меня ненавидела.

— За что?

— За то, что я родился.

— Она этого не хотела?

— Нет. Но выбора не было. Аборт делать было поздно.

— А твой отец? Он хотел ребенка?

— Он хотел мою мать. И был рад, что ее заставили выйти за него замуж, чтобы скрыть позор.

— Она не хотела замуж?

— Нет.

— Она его не любила?

— Нет.

Матвей не обратил внимания на изменившиеся взгляды, направленные на него.

Потому что сам смотрел только на Марту.

— Зачем же она вышла за него замуж?

— У восемнадцатилетней девки в провинции, которую обесчестил взрослый мужик, не такой уж большой выбор. Надо было скрыть позор.

— Он… Твой отец изнасиловал твою мать?

— Да. И появился я.