Глава пятнадцатая. Марта. Нелюбовь

— Мы как-то удалились от темы БДСМ… — говорит Алиса после долгой паузы, наполненной тишиной.

— Понял. Я сейчас уйду.

Матвей нагибается за брошенной рубашкой. Движения его резкие и дерганые, словно разладился сложный механизм управления телом, и нервные импульсы проходят то с запозданием, то сразу в тройном размере.

Зато он обрывает нить взгляда между нами, и я наконец могу вдохнуть.

Засасывающая пустота его глаз отпускает меня, и холод в крови отступает, сменяясь волной тепла. Дышу, пока можно, забывая думать.

— Нет, останься! — поспешно говорит Алиса. — Это важдый разговор, давай продолжим.

— Зачем? — Матвей резко разворачивается к ней. — Тебе вообще похер, на чем делать контент?

— Будем считать, что так, — соглашается она.

На ее месте я бы отступила. Не смогла бы провернуть меч, на который он сам насадился в прямом эфире.

Но я не Алиса.

У меня совсем другая ситуация.

Внутри меня — крошечная частичка Матвея, которая еще даже толком не живет, но уже чувствует. Уже унаследовала его боль, страх и одиночество.

Если я рожу ребенка — у него уже не будет отца. В любом случае.

Будет лишь ледяное чудовище, павшее с небес. Проводник нелюбви и жестокости.

Матвей держит рубашку в руках, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Мне кажется, он совсем забыл, что раздет, забыл, что только что собирался делать.

Настолько, что когда она выпадает из его пальцев, он с недоумением смотрит на пол, а потом поднимает глаза и обводит взглядом зал. Сую бокал в руки Морре и выскакиваю за дверь, проскользнув за спинами людей.

В коридоре у меня подгибаются ноги, и я прислоняюсь к стене, прижимая руку к горлу, где суматошно бьется сердце.

Нет, я не ухожу.

Я хочу дослушать.

— Где же… — говорит Матвей, и я на мгновение задыхаюсь от ужаса, что он сейчас меня найдет. Но он продолжает совсем о другом: — О чем тут говорить?

— О твоей матери.

В голосе Алисы — любопытство, и я немного, совсем чуть-чуть ненавижу ее в эту секунду.

— Моя мать меня ненавидела за то, что из-за меня она оказалась в ловушке.

— Откуда ты знаешь, что она так думала? И вообще откуда узнал историю? Не думаю, что твои родители однажды позвали тебя на кухню, налили чая с ромашкой и сообщили, что ты родился от изнасилования!

Не чуть-чуть. Я довольно сильно ненавижу ее в эту секунду.

Почти так же сильно, как Матвея.

— Без понятия. Откуда-то узнал.

— Откуда?

— Не знаю! — рявкает он, так что я вздрагиваю.

Зато из его голоса пропадают пыльные расползающиеся трещины, которые меня пугали с момента, когда он прохрипел «Больно!»

Может быть, Алиса знает, что делает.

Уже более спокойным тоном Матвей говорит:

— Мне было лет четырнадцать, я отпрашивался к другу с ночевкой, а мать не отпускала. Я психанул и спросил, какое ей дело, жив я или сдохну, если она меня все равно ненавидит. — Короткая пауза, и я почти вижу, как он делает вдох. — На это она сказала, что я такой же, как мой отец — эгоистичный мудак, который думает только о своих чувствах. В этот момент я уже все знал.

— Ну, не скажу, что уникальное высказывание, — Алиса смеется. — Кому из нас в этом возрасте не говорили, что мы эгоистки, встаньте и выйдите! Видишь? Все сидят.

— Хорошо. Значит, раньше. Когда родители ссорились, они старались говорить шепотом, но потом увлекались и начинали орать, — Матвей говорит все быстрее, будто стараясь проскочить это место. — Вот из обрывков я и понял. И когда мать с подругами бухала, тоже. Они говорили намеками, но они складывались в единую картину.

— Может быть, ты неправильно понял?

— Нет. Правильно. — Матвей молчит после этого так долго, что я удивляюсь, почему Алиса не задает следующий вопрос. Но она видит то, чего не вижу я. А он продолжает: — Еще был разговор с отцом. Про… пчелок. И тычинки. И гондоны. Он сказал всегда предохраняться. Вообще всегда. Даже когда сносит голову. Иначе я очень об этом пожалею.

— И ты его послушался?

— В тот момент все сложилось. И да. Я уверен, что ни один человек в мире никогда не обвинит меня в том, что он появился на свет.

Закрываю глаза, чувствуя, как холодеет кровь.

Вот тут ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься.

Кладу ладонь на живот. Уже привычный, инстинктивный жест. Там еще никого нет, лишь несколько поделившихся клеток, которые еще толком даже не прижились. Но мне уже так безумно жаль этого неслучившегося еще человека!

Чей отец так сильно не хотел появляться на свет сам.

Мне не жаль Матвея. Я не разрешаю себе испытывать к нему жалость.

Но его ребенка — да. Очень.

Держись, малышка.

— Во время ссор мы порой говорим такое, что никогда не сказали бы в здравом уме. Это все лишь слова. Может быть, твоя мама любила тебя всем сердцем. А отец просто хотел уберечь от ошибок.

— Не любила. — Матвей говорит твердо, в процессе разговора уже все решив. — Она кормила и одевала меня. Иначе соседи не поняли бы. И на людях даже хвалила.

— Это немало.

— Мало. Она никогда меня не обнимала. Когда я плакал, она говорила — «поплачь, поменьше поссышь». Она говорила, что за хорошие оценки не хвалят — это норма. И что помогать по дому надо без напоминаний. Это не повод для гордости.

— Я не верю, что она совсем не баловала тебя.

— Баловала… — голос Матвея неуловимо меняется. В нем появляются слишком знакомые бархатные нотки, соблазнительные и мягкие. — Иногда. Вдруг что-то случалось, и она на целый день тащила меня в парк аттракционов и разрешала кататься на всех. Покупала кучу игрушек. Кормила мороженым без ограничений.

— Вот видишь! — А вечером она говорила, что я неблагодарный. Она столько для меня сделала, а я все еще не отличник. И не проявляю никакой благодарности. Хороший сын за такой праздник обязательно бы убрался дома и послушно себя вел бы.

— Я ее понимаю.

— Да? — Матвей негромко смеется. — Я тоже. Это отличная стратегия. Сначала заваливаешь подарками и комплиментами, а потом не отвечаешь. А когда тебя спрашивают, что случилось — говоришь, что ожидал совсем другого. Это даже на нее саму отлично работает. Сейчас мать меня обожает и благодарна за каждый звонок, потому что я подцепил ее на тот же крючок. Получить любовь очень легко.

Он молчит несколько долгих секунд. И Алиса молчит тоже.

И аудитория молчит.

Только я зажимаю руками рот, чтобы в притихшем зале никто не услышал всхлипов.

— Когда она тебе больше не нужна, — говорит Матвей в этой тишине.

Не могу больше оставаться в коридоре. Здесь спокойнее, но я должна видеть его лицо.

Стараясь не дышать и не хлопнуть случайно дверью, просачиваюсь обратно в зал.

Но остаюсь у входа в уголке. На всякий случай.

Мне так хреново, что я бы сейчас выпила нормального вина, но, боюсь, не время. Когда-нибудь потом, может, даже сегодня ночью, у меня с собой будет серьезный разговор на тему — почему я не забыла этого мудака в ту же секунду, как прочитала то сообщение.

Но не сейчас.

Сейчас силы нужны для другого.

Я не собираюсь убеждать себя, что не чувствую то, что чувствую.

Не собираюсь притворяться, что Матвей мне безразличен.

Вообще врать себе — не собираюсь.

Мне нужно принять самое важное решение в жизни, и я не буду закутываться в иллюзии.

Моей силой всегда был трезвый взгляд на вещи. Иначе я бы не стала феминисткой.

Когда мальчик дергает тебя за косичку, он это делает не потому, что ты ему понравилась. А потому, что хочет причинить боль.

Из каких соображений?

Не может справиться с эмоциями? Или такая уж у него любовь — «причинять боль, испытывать боль»?

Мне все равно.

— А что твой отец? — спрашивает Алиса, уже переварившая предыдущие откровения Матвея. — Он умел любить?

— Не знаю, — пожимает плечами Матвей. — Не пил, дарил цветы маме, мыл посуду на Восьмое марта. Наверное, любил.

— По-твоему, этого достаточно?

— А что еще? Где б она еще такого мужа нашла? Деньги в дом приносит, не бросил, не бьет. Если бы не он, вышла бы замуж за сопляка-ровесника, который бросил бы ее с младенцем или начал бухать. Конечно, любил.

— Выходит, мама виновата, что тебя не любила, — аккуратно уточняет Алиса. — Зато отец — молодец, потому что покупал цветы? И это по-твоему любовь?

— Да.

Он хочет добавить что-то еще.

Открывает рот. Набирает воздуха в легкие. Замирает.

Закрывает.

Снова открывает.

Но не находит слов.

Стискивает зубы, так что на скулах вздуваются желваки.

— Изнасилование — это не любовь, — жестко говорит Алиса, и мне кажется, что еще мгновение, и Матвей так сильно сожмет челюсти, что раскрошатся зубы. — Женитьба против воли — это не любовь. И даже цветы — не любовь.

Он молчит, глядя на нее сощуренными глазами.

Мне кажется, что если бы он мог прямо сейчас ее придушить — придушил бы.

Но свидетелей многовато.

— Он хотя бы пытался, — цедит Матвей сквозь зубы. — А мать не могла.

— Как она могла тебя любить, если ее саму никто не любил? Нельзя отдать то, чего у тебя нет.

— Могла сделать аборт, раз так!

Он выплевывает эти слова с таким презрением, что на меня накатывает приступ тошноты.

Низ живота холодеет, и приходится прикрыть глаза, аккуратно дыша носом, чтобы прийти в себя.

Я всегда за выбор женщины, как любая здоровая феминистка.

Поэтому резкая реакция удивляет меня саму. Могла же? Что не так?

Пока я не понимаю, что есть нюанс.

Выбор женщины.

А не мужчины.

— Тогда ты бы не родился… — мягко говорит Алиса.

— Прекрасно, — губы Матвея кривятся в попытке улыбнуться. Раньше на месте этой гримасы была бы холодная улыбка нарцисса, но сегодняшний вечер что-то сломал в его отлаженном механизме. — Иногда это лучший вариант. Раз уж не повезло с родителями.

Я сглатываю.

Нет.

Так быть не должно.

Черт возьми, если он хочет продолжать эту эстафету нелюбви, то я не хочу.

— Ты прав.

На секунду мне кажется, что я ослышалась.

Это говорит Алиса?

Та самая Алиса, которая скорее откусит себе язык, чем признает правоту мужика?

— Что?.. — Матвей тоже сбит с толку.

Он хмурится, разворачиваясь к ней и забывая о зале, глазеющем на него.

Рубашка все еще зажата в пальцах, он совершенно о ней забыл. Как и о том, что стоит полуголым перед сотней женщин.

Хотя, что я знаю о нем, кроме неудавшегося полета?

Возможно, для него это привычное развлечение.

— Тебе очень сильно не повезло, — говорит Алиса. — Тебя и правда не любили, потому что тебя не должно было быть. Но если уж ты появился на свет — ты имеешь право на любовь. На заботу. На нежность. Папа должен был напиться от радости, когда ты родился и с утра купить самые дорогие удочки, игрушечный поезд и радиоуправляемый вертолет. Мама должна была дуть на твои ссадины, обнимать, когда тебе грустно и испечь твой любимый торт, когда ты принесешь первую пятерку.

— Нет… — говорит Матвей.

Слишком тихо, чтобы его услышать, но мы все молчим, и даже этот сиплый шепот разносится по всему залу.

— Да, — говорит Алиса. — Мама должна была сидеть весь вечер с тобой, когда девочка, которая тебе понравилась, не взяла твои цветы. Папа должен был рассказать, что мальчики тоже иногда плачут. Тобой должны были гордиться, тебя должны были обнимать, ради тебя должны были забивать на рваные ботинки и сломанный телевизор, лишь бы подарить плеер, который ты так хотел. Это ужасно несправедливо, что они тебя не любили. И не научили любить.

Мне кажется, я впервые вижу Матвея таким растерянным.

И даже потрясенным. Вроде бы простые слова, наверняка очень многим здесь они не кажутся какими-то особенными, но его глаза расширяются, и он не может оторвать взгляда от Алисы, ожидая продолжения.

— Ты имел право на их любовь. Ты родился для того, чтобы тебя любили.

— Да…

Он заворожен, как и большая часть зала.

Как и я.

— Но… — она делает шумный вдох и не сразу продолжает. — Твою маму тоже никто не любил. И не научил любить. Может быть, ее маму тоже. И ее маму. Так бывает. В этом нет ее вины. Как и твоей. Ты был маленьким и очень одиноким мальчиком. Пожалей себя.

На последних словах Матвей дергается, словно Алиса залепила ему пощечину.

И вскидывает голову.

— Нет. — Его голос снова тверд, насмешлив и холоден. — Я не собираюсь себя жалеть. И ее тоже.

— Но почему?!

— Жалеют себя только нытики и жертвы.

— Если мы себя не пожалеем, кто еще пожалеет?

— Мне все равно.

Матвей как будто осознает, зачем у него в руках рубашка.

Спокойно натягивает ее, неторопливо застегивает пуговицы. Все движения снова четкие, будто не было дерганых жестов разладившегося механизма.

И на губах — полуулыбка.

Все как будто кончено.

Момент упущен. Он больше никогда не позволит себе настолько открыться.

И это так больно, что я почти не могу вынести.

Поэтому делаю шаг из своего угла и говорю громко, чтобы перебить зарождающийся гул в зале:

— Знаешь, моя мама тоже меня никогда не любила.