Глава 9

Богатырский храп разлетался по дому. Кузнец спал в гостиной, за плотно закрытой дверью, но Ефросинье казалось, что он лежит с ней в одной постели.

— Что ж такое-то. Всех же перебудит, поганец, — пробормотала целительница раздраженно.

Сев к кровати, она с негодованием посмотрела на стену, отделяющую ее комнату, от той, где выводил рулады кузнец. Уже три раза Ефросинья ходила в гостиную, переворачивала на диване так и не проснувшегося амбала. Даже расширенную диагностику ему на всякий случай провела! Здоров как бык, а мерзопакостные да бесячие звуки издает из-за неудобной позы, в которую с завидным постоянством возвращается.

И как спать в таких условиях? Может, его опять перевернуть, а потом обездвижить?

Раздался особенно громкий всхрап, и наступила благословенная тишина. Ну как тишина? Здоровяк продолжал похрапывать, но уже без огонька. Из приоткрытой форточки аж пробились звуки ночного леса.

Неужели даст отдохнуть?

Внезапно показалось, что на улице кто-то есть. Ефросинья насторожилась. Замерев, она прислушалась. Вроде все как всегда, ничего такого, чего стоит пугаться, нет.

— Нервы ни к черту, — с досадой прошептала женщина, осознавая, что заснуть не выйдет. Взяла расческу и принялась приводить в порядок растрепавшуюся косу.

Сходить проверить пациента? Так час назад к нему заглядывала, парень стабилен. К тому же рядом со Степаном дремлет Наташа, ни к чему ее лишний раз тревожить.

Не зная, чем еще себя занять, целительница встала с кровати, оправила задравшийся подол сорочки, подошла к окну. Закрыв форточку, повозилась с защелкой и распахнула обе створки. Прохладный ночной воздух ворвался в комнату, и, опершись о подоконник, Ефросинья с наслаждением вдохнула. На мгновение прикрыла глаза, а открыв, остолбенела от ужаса.

Метрах в пяти от нее стоял мужчина.

Она не видела этого человека почти два десятка лет, но опознала моментально. Колени ослабли, пальцы впились в подоконник. Слушая, как кровь стучит в ушах, Ефросинья неотрывно смотрела на начальника службы безопасности князя Ростова. Но испугалась целительница не за себя — за Машу.

Мысли женщины заметались в панике. Что делать⁈ Будить кузнеца⁈ Так тот же неодаренный, что он может противопоставить боевому магу⁈

Иван ухмыльнулся, довольный произведенным эффектом.

— Надо поговорить. Выходи, — бросил он и вновь слился с темнотой.

Ефросинья отлипла от подоконника, на негнущихся ногах подошла к шкафу. Достав платок, накинула на плечи и, вцепившись в его края, как в спасательный круг, вышла в коридор. О чем пойдет разговор, она не знала, но в том, что ничего хорошего ждать не стоит, не сомневалась.

Проходя мимо закрытой двери в гостиную, Ефросинья едва не поддалась неистовому желанию разбудить кузнеца.

Нет. Только хуже будет.

На миг остановившись перед входной дверью и сделав над собой неимоверное усилие, целительница выскользнула на улицу. Ивана она увидела сразу — тот дожидался ее неподалеку от входа в дом, — но с крыльца спускаться не стала.

Безопасник князя, немного помедлив, бесшумно взбежал по лестнице, остановился близко-близко. Покрепче стянув на груди платок, Ефросинья подавила инстинктивный порыв отшатнуться и осталась стоять на месте.

Мужчина заглянул ей в глаза, чему-то усмехнулся. Отойдя, он вальяжно оперся о перила.

— Постарела ты, Фроська. От девичьей красоты ничего и не осталось.

От его оценивающего взгляда мороз пробежал по коже целительницы, но голос, хоть сердце и стучало как сумасшедшее, прозвучал ровно:

— Да и ты, Иван, не молодеешь. Зачем пришел?

— Неужто совсем по мне не скучала, невестушка?

Глубоко запрятанные тяжелые воспоминания нахлынули лавиной. Внутри у Ефросиньи все сжалось от страха и отвращения, но она не позволила эмоциям проявиться, гордо задрала подбородок.

Мучительно долго мужчина стоял неподвижно и смотрел на нее изучающе. А затем как кобра бросился вперед, схватил Ефросинью и со злостью впился в губы.

Всего на миг оцепенев, целительница с отнюдь не женской силой оттолкнула безопасника и, замахнувшись, от души влепила ему пощечину.

— Не смей ко мне прикасаться, урод, — процедила она с явной угрозой. — Никогда.

Иван потер покрасневшую щеку и вдруг расхохотался. Подонок прекрасно знал, что ничего серьезного она ему не сделает. Конечно, даром целителя при желании можно запросто убить. Да вот только Ефросинья давала клятву на крови не применять силу во вред членам и слугам рода Ростовых. И для безопасника князя это не являлось секретом.

— Ты смотри-ка, темперамент прежним остался. Приятно удивлен. Ладно, потом с тобой поиграем, — пообещал мерзавец многозначительно. Повысив голос, он властно произнес: — Скажи своей девке, чтобы не упрямилась. Едва князь прикажет, пусть подписывает отказ от земли. Надо объяснять, что будет в противном случае?

Кулаки Ефросиньи сжались. Она преотлично знала, что представляет собой нынешний хозяин Ростовского княжества. Ни один нормальный человек не станет наказывать кошку, плоскогубцами выдирая той когти, а для Бориса Васильевича это было вполне естественно. Точно так же, как и наблюдать за верным холуем, насилующим на конюшне приглянувшуюся девушку.

Князь Ростов — жестокий человек. Смертельная опасность, висевшая над Машей все эти годы, никуда не делась. И если раньше целительница спасала девочку, убегая и пряча ее, то как защитить теперь⁈

— Вижу, объяснять не надо. Умная все же ты баба. — Безопасник ухмыльнулся. — Скоро свидимся, невестушка. Надеюсь, сама расскажешь, кто тебе помогал прятаться. Белье кружевное с чулками прикупи. Мне по вкусу алое.

Страх за названую дочь молниеносно сменился яростью. Как же страстно Ефросинья хотела уничтожить эту гниду Ивана! Собственными руками! Но, увы, все, что она могла, — это, скрипя зубами от бессилия, с ненавистью смотреть, как тот спускается по ступеням и растворяется в тенях.

В чувство женщину привел налетевший откуда-то холодный ветер, остудивший ее пылающие щеки. Ефросинья судорожно вздохнула, подняла валяющийся на полу платок. И обнаружила, что щеголяла перед княжеским прихвостнем в одной сорочке, мало того, еще и вышла к нему босиком. Но отметила этот факт мельком. Важнее срочно найти способ обезопасить Машу.

Целительница вернулась в дом и пошла на кухню. Во рту стояла горечь, хотелось пить. Не включая свет, она переступила порог и наткнулась взглядом на сидящую за столом девушку. Испуганно посмотрела на окно. Приоткрыто.

Как давно она здесь⁈

— Чай со мной пить будешь? — негромко предложила Маша.

Ефросинья молча кивнула.

* * *

Храп кузнеца и мертвого поднимет из могилы. А когда выяснилось, что прятать голову под подушку бесполезно, я, решив больше не мучиться, отправилась на инвентаризацию холодильника. И с трех часов ночи зависала на кухне.

Конечно же, выскользнувшую на улицу Ефросинью я заметила. Сперва предположила, что и матушку доконали громкие звуки. Собралась пойти за ней следом, но в последний момент что-то меня остановило. В итоге я стала свидетельницей непростого разговора. И да, ни единого слова не пропустила. Но гораздо больше, чем слова, мне поведали эмоции названой матери и этого похотливого кобеля. По факту я самым наглым образом подслушивала, еще и с активированным даром эмпатии, но было ли мне стыдно? Разве что чуть-чуть и за то, что узнала секрет названой матери. Похоже, еще в юности ублюдок взял ее силой и лишил девичьей чести.

Пропуская эмоции мужчины и женщины через себя, я анализировала их со странным хладнокровием. Он — отдельная тема, скользкая и грязная. А вот она отчаянно мечтала убить его, но изо всех сил сдерживалась. Скорее всего, на то была веская причина, причем не относящаяся к милосердию или боязни правосудия. Что-то иное. Какая-нибудь клятва?

Я отчетливо понимала: за сроком давности слова утешения бесполезны, а жалость и вовсе оскорбит Ефросинью. Потому решила дать этой сильной женщине время прийти в себя после встречи с прошлым. Встав из-за стола, подошла к плите, пощупала бок чайника: еще теплый, но уже не горячий. Включила конфорку, немного подождала, пока чайник засвистит. Заварила свежий чай, разлила его по кружкам. Все делала неторопливо, молча.

Поставив кружки на столешницу, уселась напротив названой матери. Ефросинья осторожно глотнула обжигающе горячий напиток.

— Вкусно. Спасибо. Ты отчего не спишь, доча? Давно тут чаевничаешь? — спросила она словно невзначай.

Обняв ладонями кружку, я подняла глаза на женщину: бледная, все еще переживает, нервничает. Конечно, можно ей подыграть, притвориться, что ничего не слышала, но какой смысл?

— Ты сама видела, какие у меня способности. Извини, но кроме того, что они есть и активны, ничего не скажу, иначе — смерть. Дар эмпатии активен с первой секунды твоего разговора с Иваном. Есть вещи, которые мне еще следует знать?

Аккуратно поставив чашку на стол, матушка сутулилась, отвернулась. В воздухе повисла почти осязаемая тишина, но я не торопила. Не просто предполагала, а знала — Ефросинья не планирует ни о чем расспрашивать, она сама готовится рассказать.

Спустя долгую паузу целительница действительно заговорила.

— Мать подкинула меня новорожденной на порог единственного в Ростове сиротского дома. Твой дед его основал и содержал, но теперь уж того приюта нет, нынешний хозяин Ростовского княжества упразднил. — Она запнулась, тяжело вздохнула. — В десять лет у меня обнаружили сильный лекарский дар. Личный целитель твоего дедушки приехал в приют, проверил меня артефактами и забрал с собой в княжеский особняк. Хороший был человек, обучил всему, что сам умел, а когда мне исполнилось семнадцать, убедил хозяина в необходимости продолжать обучение. Потенциал большой, могу принести пользу княжескому роду. Где-то за месяц до моего отъезда старший сын князя вместе с семьей и слугами переехал в отчий дом, привезя с собой и верного пса Ивана. Тот сразу же меня заприметил, проходу не давал, а накануне моего отъезда заволок на конюшню и надругался. Все это происходило с одобрения и под надзором молодого князя Бориса Васильевича. Он же меня, после того как все закончилось, в насмешку «невестой Ивановой» и назвал.

Ефросинья скрипнула зубами, и по моим нервам прокатилась удушливая волна застарелой боли и лютой ненависти. Да такая сильная, что я вздрогнула, а в глазах зарябило. Сквозь завесу ресниц украдкой глянула на названую мать. Та сидела с прямой спиной и все так же неотрывно смотрела в окно.

Господи, что же ей довелось пережить! Врагу не пожелаешь.

Деактивировав дар эмпатии, я закусила губу. На глаза наворачивались слезы, безумно хотелось вскочить, крепко-крепко обнять Ефросинью. Но обострившаяся интуиция подсказывала: не надо, помешаю откровению.

— Я уехала. Возвращаться, конечно же, не хотела, но кто бы дал выбор простолюдинке? Оставалось надеяться, что за годы моего отсутствия интерес у Ивана пропал. Ошиблась: в первый же день он вновь меня подловил. Я вырвалась, побежала к твоему деду, бухнулась в ноги. Молила освободить от клятвы роду Ростовых, божилась, что все потраченные на меня деньги верну до копейки. Старик тогда уже совсем слаб был, видимо, потому и проявил милость. Клятву, разумеется, не стал снимать, но все же помог: отправил служить к младшему сыну, твоему отцу князю Алайскому. Четыре месяца я была подле твоей матушки княгини Ольги. А потом в ваш дом пришла беда. — Целительница повернулась ко мне лицом. — Ты же слышала, что этот нелюдь хотел выведать, кто мне помогал прятаться?

Встав, я подошла к Ефросинье, осторожно положила руку ей на плечо. Я и сама хотела получить ответ на этот вопрос, но так ли уж он важен?

Ефросинья горько усмехнулась.

— Не знаю я, Машенька, кто мне помогал. Не знаю. Но, видит бог, этому человеку я обязана по гроб жизни. Без его помощи и месяца бы не продержалась.

— И у тебя нет предположений, кто это мог быть?

Целительница отвела глаза. Догадки у нее, определенно, имелись, но озвучивать их даже мне она не желала. Почему?

А вправе ли я допытываться?

Названая мать поднялась со стула, улыбнулась, ласково погладила меня по щеке. И тут в моей голове всплыли числа. Ефросинье было семнадцать, когда она уехала в Москву. Три года учебы, потом возвращение в Ростов, четыре месяца у Алайских и восемнадцать лет пряток.

Ей что, чуть больше тридцати восьми? Почему она выглядит под полтинник⁈

— Машенька, что будем делать? Иван приходил не сам по себе, наверняка хозяин команду дал. Судя по всему, Борис Васильевич желает получить твои земли.

А меня впервые за время, проведенное в новом мире, накрыло осознание: я несу ответственность не только за себя и за тех, кого считаю семьей, но и за этот лес, и за речку, и за хутор, и за всех хуторян.

— Обломается, — заявила я сухо. — Давай теперь нормально чаю попьем. Хочу кое-что обсудить.