Глава 10. Непокорная дочь

Раздался вскрик, но это вскрикнула не я.

Это закричала матушка и бросилась между нами — между мною и отцом.

— Господин! не гневайтесь на Шойо!.. Она столько пережила!..

Я слышала голос матери, но в то же время не слышала, что она говорила. Нет, я понимала, что она вступилась за меня. Что убеждает отца не сердиться за дерзкие слова. Но в тот момент я словно оглохла, ослепла и перестала чувствовать. Будто превратилась в каменную статую.

Стояла неподвижно, прижав ладонь к горящей от удара щеке.

Значит, старик не солгал… если бы слова про клан Гуй были ложью, то отец не понял бы, о чём речь. Или спросил, при чём тут клан Гуй.

Но он всё понял. И не стал ни о чём меня спрашивать. Сразу ударил.

Впервые меня ударили.

И впервые меня ударил отец.

— Отойди от неё!.. — как издалека до меня долетел гневный голос отца. — смеешь её защищать? После того, что она сказала?

— Шойо — моя дочь! — крикнула мама, по-прежнему стоя между мной и отцом.

Она раскинула руки, заслоняя меня, широкие шёлковые рукава лились тяжёлой шафрановой волной. А по низу шла вышивка чёрным и красным шёлком. Красивая вышивка.

Я поймала себя, что думаю совсем не о том, о чём нужно.

А о чём нужно думать, если узнаёшь страшную правду об отце, которого считала самым лучшим, добрым и правильным во всём свете?

— Простите её, — говорила матушка уже тише, но очень настойчиво. — Если она задела вас словами, то надо объяснить, почему её слова — неподобающие. Но не кричать, господин мой. И не избивать. Шойо — и ваша дочь тоже.

Ясность зрения вернулась ко мне. И хотя я всё ещё держалась за щёку, но каменной статуей уже не была.

Посмотрев поверх плеча матери я увидела лицо отца. Бледное, гневное. Губы плотно сжаты, глаза так и горят. Как у того тигра, который бросился на меня в горах… Никогда не думала, что буду сравнивать своего отца с диким зверем…

Тем временем отец глубоко вздохнул, с видимым усилием обуздал ярость, и произнёс сквозь зубы:

— Пусть идёт к себе. Уведи её.

Он повернулся ко мне спиной, а мама сразу обернулась ко мне, обняла, повела прочь.

Сестра пошла за нами, держась на расстоянии.

— Ты сошла с ума — так разговаривать с отцом! — выговаривала мне матушка по пути до моей комнаты. — Я сейчас же хочу услышать, что произошло, где ты была, а потом ты примешь ванну, поешь, и пойдёшь к отцу просить прощения.

— Просить прощения за то, что узнала, что он сделал с кланом Гуй? — произнесла я. — Мне надо попросить прощения за то, что я узнала правду?

— Какую правду? — ахнула мама. — Какой клан Гуй? Ты о чём, Шойо? Доченька!..

Она становилась и схватила меня за плечи, заглядывая в лицо.

— Что с тобой произошло? — и тут она заплакала.

Слёза размыли тушь, которой были подведены глаза, и некрасивые чёрные капли поползли по небеленым щекам.

— Мама! Краска потекла! — испуганно вскрикнула Ли Хуа и быстро подала платочек.

— Краска… Разве это сейчас важно? — ответила мама, но взяла платочек, промокнула глаза. — Шойо! Отец рассердился, потому что ты говорила с ним неуважительно. Ты будто упрекнула его, что он нарушает свои же собственные законы!

— А он не нарушает? — сказала я, глядя, как сестра суетится вокруг матушки, помогая ей подтереть размазанную краску. — Он сам, мои братья — они все владеют запретным оружием. Я сама видела. И клан Гуй…

— Какое оружие?! — всплеснула руками мама, а Ли Хуа посмотрела на меня с ужасом.

— Матушка, — произнесла сестра дрогнувшим голосом, — вам не кажется, что Шойо повредилась рассудком?

— Надо позвать врача! — воскликнула мама.

— Со мной всё хорошо, — перебила я её. — И я говорю то, что видела своими глазами. Сначала в главном зале, когда был убит Хуэй Фэн, а потом — когда отец и братья встретили меня и Яо Мо…

Матушка и сестра ахнули одновременно.

— Безумный демон?! — мама вцепилась в меня, затравленно оглядываясь, словно на нас собирались напасть все демоны этого мира. — что произошло, Шойо?!. Нет-нет! Не говори здесь! Сначала уйдём в комнату…

Я рассказала им всё. Как встретила в горах слепого старика, который обвинил нашего отца в жестокости, как Безумный Демон спас меня от тигра, как спас во второй раз, когда демоны пытались меня убить, проникнув в стволы баньяна, и как я жила на Ласточкиной горе, под охраной, окружённая заботой.

— Это не ложь, — закончила я свой рассказ. — И это — не моя фантазия. Теперь моя очередь спрашивать, мама. Что происходит? Почему мой отец…

— Тише! — матушка прижала палец к моим губам. — Почтительная дочь не смеет осуждать отца. Думаю, тебе надо поговорить с ним. Выслушать его. И он всё тебе объяснит.

Ли Хуа смотрела на меня исподлобья и ничего не говорила. Впрочем, что она могла сказать? Если я даже не знала, что думать…

Я выкупалась, расчесала волосы и поела, и всё это время мама не отходила от меня ни на шаг. Только вечером, уже в сумерках, когда начали зажигать фонари, она оставила меня. Поцеловала в лоб и сказала:

— Поговорю с твоим отцом, Шойо. Я уверена, что всё это — недоразумение. Вы просто неправильно друг друга поняли. А козни демонов запутали тебя. Они коварны — демоны. Они умеют лгать так правдоподобно. Не позволь им запутать себя.

Оставшись одна, я подошла к окну.

Всё так же золотился вдали защитный купол. Всё так же мой родной город готовился встретить ночь. Я видела это сотни, тысячи раз.

Всё было так же, но я уже не была такой, как раньше.

Не правильно поняли… Козни демонов… Как можно это неправильно понять?

Я не слышала, как открылась дверь. Но ощутила движение воздуха и оглянулась.

На пороге стоял отец.

— Пришёл пожелать тебе спокойной ночи, Шойо, — сказал он, заходя в комнату. — Давай не будем сердиться друг на друга. Прости, что я не сдержался. Вот, принёс тебе пионовый чай, как обычно.

По его знаку следом вошла служанка, неся на подносе мою любимую чашку, полную ароматного чая.

Отец взял чашку двумя руками, подал мне.

— Выпей, — сказал он ласково.

Я смотрела на чашку в его руках и словно снова превратилась в каменную статую.

Сколько раз я пила пионовый чай из отцовских рук. И считала, что это — самое прекрасное, что может быть на свете. Это — спокойствие, любовь, надёжность, вера и опора. То, что не изменится, пока не придёт смерть. То, что всегда будет согревать. Даже через много лет — в воспоминаниях.

Но сейчас я смотрела на пионовый чай, над которым завивались тонкие струйки пара, и это было, как опять повстречаться с тигром посреди леса.

— Я не буду это пить, — произнесла я медленно, не отрывая взгляда от чашки, потому что не находила в себе сил посмотреть отцу в глаза. — Не буду пить и не позволю больше закрывать мои меридианы.

По поверхности чая прошли лёгкие круги — это у отца дрогнули руки.

Знать бы ещё — отчего.

Я продолжала смотреть в чашку, но краем глаза заметила, как быстро попятилась и исчезла за дверью служанка. Теперь мы с отцом остались одни.

— Это ради твоего же блага!

Голос отца дрожал. Но не от удивления или смущения, как я надеялась. Его голос дрожал от гнева.

Впервые я столкнулась с гневом отца. Никогда раньше он не сердился на меня. Никогда раньше я не совершала ничего, что могло бы его разгневать. Но теперь всё изменилось. И сейчас я чувствовала это особенно остро.

— Это из-за него? — спросил отец прерывисто. — Из-за безумного демона? Я сразу почувствовал неладно! Этот смутьян появился — и ты тоже превратилась в смутьянку!

— Всё не так, — ответила я, упорно не поднимая взгляда. — Я, как и прежде, ваша покорная и почтительная дочь. Но больше я не желаю подавления своей природы. Я поняла, сколько теряю. Сейчас меня наполняют жизнь и счастье, а раньше я была холодной, как камень. Не хочу снова становиться камнем.

— Ты не понимаешь, Шойо, — отец сделал шаг ко мне, чашка с чаем придвинулась ближе, и я невольно отступила. — Не понимаешь! — отец повысил голос. — Ты не была камнем. Просто я сдерживал твои чувства. Это опасно — когда чувства не под контролем. Ты молода, слаба, ты не умеешь их контролировать. Гнев может погубить. Поэтому я подавлял в тебе его проявление.

Голос его так и рокотал. Как далёкая гроза. Отец еле сдерживал ярость. И его ярость была направлена на меня. Впервые в жизни.

— Но ваш гнев не подавлен, — ответила я упрямо. — Себе вы не перекрыли каналы энергии. И мои братья практикуют развитие энергии ци, тайно пользуясь запрещённым оружием.

— Потому что мы — мужчины! Мы должны защищать слабых!

— Которых сами же делаете слабыми? — тут я заставила себя поднять голову и взглянуть ему в лицо. — Как странно действует твой закон, отец. Выборочно. Я думала, справедливость — это когда все равны. Но оказалось, это всего лишь красивые слова. Себе вы позволили не подчиниться закону. Яо Мо сказал, что вы что-то скрываете от меня. Он увидел в вас… неискренность.

Я так и не смогла произнести «ложь и обман».

Чашка с чаем полетела мне под ноги.

Тонкий фарфор встретился с каменным полом, раздался жалобный звон, и в разные стороны брызнули белые острые осколки. Чай разлился лужицей. Я сделала ещё шаг назад, испуганно прикрываясь рукой.

Впервые я видела отца в такой ярости. И впервые я испугалась его.

— Непокорная дочь! — крикнул он. — Мало того, что ты обвиняешь меня в обмане, так ещё и связалась с нашим врагом! Он демон! Он убил твоего жениха! Почти мужа! Об этом ты уже позабыла?

Нет, не позабыла. Как я могла об этом позабыть? Отец был прав. Сейчас мне полагалось броситься перед ним на колени, молить о прощении, признать, что я ошиблась. Но я не могла этого сделать. Потому что… потому что эта ситуация не вписывалась в правила поведения достойных женщин, что я заучивала с детства.

— Отец, выслушайте, — попыталась я объяснить. — Да, Яо Мо — демон. Но он спас меня трижды. Поэтому я не могу считать его своим врагом. Он сказал, что убил Хуэй Фэна, потому что в нём были ложь и обман. Тогда я не поверила, но теперь сомневаюсь. Что вы скрываете?..

— Молчать! — перебил меня отец.

Я отступила ещё на шаг, и он с видимым усилием обуздал гнев.

— Ты ослушалась меня, Шойо, — произнёс отец холодно, и каждое его слово было острым и холодным. — Ты нарушила закон. Ты помогла демону. Значит, помогла нашим врагам. Ты поверила лжи демона. Значит, стала предательницей. И ты осмелилась перечить мне, своему отцу и императору. За все эти преступления ты должна быть наказана.

Он замолчал, ожидая, что я отвечу.

Ответила я не сразу, но когда заговорила, то страшно мне уже не было.

— Простите, но я не считаю, что в чём-то виновата, — сказала я ему. — Но я огорчила отца. Поэтому, как любящая и почтительная дочь, должна сама просить о наказании.

— Хорошо, что ты ещё помнишь о любви и почтительности к родителям. Тогда вот твой наказание. Двадцать дней ты будешь жить на воде и сырой растительной пище, чтобы тело твой очистилось. А чтобы очистились разум и сердце, в течение двадцати дней ты будешь читать вслух трактат о почитании родителей, предков и законов своего клана. При этом будешь держать в руках ветви аралии. Которую называют «когти демона».

— Подчиняюсь вашему решению, отец, — произнесла я тихо.

Двадцать дней строгого воздержания в еде… Двадцать дней держать в руках колючки…

— И ещё, — продолжал отец. — Наказание ты будешь исполнять у дворцовых ворот. Чтобы все видели, что император действует по закону. И не щадит нарушителей, даже если закон нарушила его дочь. Это ведь справедливо? Как ты считаешь?

— Я принимаю ваше наказание, — ответила я ему. — Что же касается справедливости…

— Молчать! — крикнул отец и вышел, громко хлопнув дверью.

Я осталась одна, и у моих ног белели острые фарфоровые осколки. Такие же острые, как шипы аралии.

На следующее утро началось моё наказание. Я не стала дожидаться, пока за мной придут стражники и поведут к воротам. Надела тёмные одежды — простые, без вышивки. Сама вскипятила чай и выпила его, съев несколько ломтиков сушёных плодов личжи.

Потом вышла из дворца, не встретив никого по пути, сорвала в императорском саду несколько молодых колючих веток аралии и вышла к воротам.

— Есть двадцать четыре примера почтительности к родителям, которые следует считать священными, — начала я читать наизусть трактат почтительности к родителям, написанный ещё две тысячи лет назад. — Соблюдая их и действуя сообразно им, почтительные дочери и сыновья получат милость небес и благословление всех на земле…

Колючки аралии впивались в ладони, и пока можно было сжимать их не слишком сильно или вовсе положить на землю — всё равно возле ворот никого не было, но я держала ветви в руках и читала священные строки.

Даже если нас не слышат человеческие уши и не видят человеческие глаза, небеса всегда видят и слышат нас. Разве можно быть дочерью императора и нарушать его приказ? Даже если никто из людей этого не увидит…

Я читала трактат по памяти, медленно проговаривая каждую строчку, что заучила ещё в детстве. Когда я дошла до сыновьей почтительности, выражающейся в заботе о больных родителях, во двор выбежала служанка Сяо Ся. Было видно, что она очень торопилась — подвязала волосы неровно, и левая прядь выбилась из пучка, падая на щёку.

Сяо Ся уставилась на меня во все глаза, а потом круто развернулась и убежала. Я знала, что за этим последует, но продолжала читать.

Прошло совсем немного времени, как пустой двор заполнился людьми.

Казалось, все придворные дамы, слуги и служанки дворца собрались здесь. А впереди бежали моя матушка и Ли Хуа. Матушка даже не успела накрасить глаза и губы, а шпильки держались косо, грозя вывалиться из причёски.

Вмиг стало шумно, суетливо, даже на верхних галереях высыпали любопытные швеи и прачки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, что творится у ворот.

— Шойо! Что это ты выдумала?! — закричала матушка, подбегая ко мне. — Что ты здесь делаешь? Зачем держишь эту гадость?

Она попыталась вырвать у меня из рук ветви аралии, но я держала их крепко, и она лишь уколола ладонь. Вскрикнула от боли и затрясла рукой.

Ли Хуа смотрела на меня во все глаза и молчала. Хотя молчание — это было очень непохоже на мою сестру.

Но я не останавливалась и продолжала читать трактат, уже перейдя к тем стихам, где говорилось о пасынке, которого притесняла злая мачеха, но он всё равно оказывал ей почтение.

— Ты сошла с ума? — воскликнула мама, морщась и прижимая платок к пораненной ладони. — Немедленно прекрати! И отправляйся в свою комнату!

— Шойо выполняет покаяние, — раздался громкий голос отца, и во дворе стало тихо.

Так тихо, что стало слышно, как где-то за воротами, на городской улице, лает собака.

Слуги с поклоном расступились, пропуская отца, и он подошёл ближе, заложив руки за спину и внимательно глядя на меня.

Я продолжала читать трактат, не сбившись ни на полслова.

— Что это значит, дорогой супруг? — спросила мама, дрогнувшим голосом. — Какое покаяние?! Моя дочь пострадала…

— Шойо ещё и моя дочь, — произнёс отец таким тоном, что матушка сразу примолкла и покорно опустила голову. — За то, что моя дочь помогла врагу, — продолжал отец медленно и громко, так, что все вокруг слышали, — за то, что усомнилась в правде, за то, что нарушила закон дочерней почтительности — за всё это она должна понести наказание. Я назначил ей двадцать дней воздержания в пище — чтобы очистилось тело, и двадцать дней чтения священного трактата под открытым небом — чтобы очистилась душа.

— Двадцать дней?! Не есть и стоять под открытым небом? Под солнцем и дождём? — матушка не удержалась и вскинула голову. — Не слишком ли вы строги, дорогой супруг!

Отец посмотрел на неё, но мама на этот раз не склонила голову.

— Сейчас даже нет свежих фруктов и ягод! — воскликнула матушка возмущённо. — Что она будет есть? Траву и сушёные корни? А зачем аралия?! Шойо поранит себе руки!

— Вы не противились, когда я назначил вам такое же наказание, дорогая супруга, — сказал отец сквозь зубы.

Впервые он говорил с матушкой так строго и официально.

И я запнулась на полуслове, когда услышала и поняла, что много лет назад, после нашего с сестрой рождения, матушка точно так же стояла с ветками аралии в руках, читая священные стихи.

— Вы сами знаете, что Шойо виновата, — чеканил слова отец. — И зная это, смеете вступаться за неё?

— Но двадцать дней!.. — простонала мама, молитвенно сложив руки. — Меня вы наказали всего лишь на шесть дней!

— Каково преступление, таково и наказание, — сказал отец. — В вашем проступке, дорогая супруга, была лишь жадность женщины. В проступке Шойо — бунт и мятеж. Если не хотите получить наказание за то же самое и встать рядом с ней — позаботьтесь о воспитании Ли Хуа. Чтобы она не совершила ошибок Шойо.

Отец пошёл прочь, а за ним, помедлив, направились мама и Ли Хуа. Остальные разошлись тоже. Я осталась одна.

День я простояла под палящим солнцем, а под вечер пошёл дождь. Первые капли я приняла, как благословение, и слизывала их языком с губ, потому что страшно хотелось пить. Но дождь не унимался, становился сильнее, и до захода солнца я успела промокнуть насквозь, хотя жажду так и не утолила. Волосы намокли и противно прилипли к лицу, но я ни на мгновение не прекращала чтение и продолжала стоять, сжимая колючие ветки аралии.

Мне казалось, что двор слегка покачивается, но скорее всего, покачивалась я сама.

Постепенно сумерки сменились темнотой, но дождь не прекращался. Сквозь его мутную пелену я смутно видела, как оранжевыми пятнами зажигаются фонари в городе и на стенах дворца. Закрыли ворота, и раздался удар колокола, обозначающий, что наступил час крысы.[1]

Горло у меня свело судорогой, я замолчала и упала на колени, роняя ветки.

Сразу же меня подхватили под локти, и я словно издалека услышала голос матушки. Она приказывала служанкам вести меня в комнату.

Сегодня моё наказание закончилось, но должно начаться с восходом солнца, в час зайца.

— Пустите, пойду сама, — хотела сказать я, но язык не слушался.

Он словно распух у меня во рту.

Едва я оказалась в своей комнате, матушка и служанки засуетились вокруг меня, подавая чашку со свежезаваренным чаем, сухие фрукты и вымоченный и высушенный на солнце рис.

Одновременно меня закутали в тёплое одеяло, и уже заканчивали наполнять ванну горячей водой.

Через час я лежала в постели — утолив голод и жажду, выкупавшись и согревшись, одетая в чистое, а мама сидела рядом, осторожно смазывая душистой мазью мои израненные ладони.

— Бедная наша госпожа… — услышала я жалобный голос Сяо Ся.

Услышала всё так же издалека, уже проваливаясь в сон.

— Бедная? — донёсся до меня сердитый голос Ли Хуа. — Она сама выпросила это наказание!

— Помолчи! — одёрнула её матушка.

Во сне я видела пионовый сад возле лачуги Безумного Демона, и проснулась, поймав себя на том, что смеюсь.

Рядом стояли Сяо Ся и Сяо Ю и тихонько позванивали в колокольчик, чтобы разбудить меня.

— Госпожа, скоро рассвет, — жалобно позвала меня Сяо Ся, заметив, что я открыла глаза.

Не отвечая, я поднялась с постели.

Всё тело болело, как после долгой прогулки в горах. А ведь вчера я стояла неподвижно, а вовсе не бродила по лесу и оврагам…

Сломив новые ветки аралии, я встала на том же месте, что и вчера, и начала заново читать трактат о почтительности к родителям.

После вчерашнего дождя небо было чистым, прозрачным, и на востоке только-только начинало переливаться нежными оттенками перламутра. Я посмотрела вверх и на дворцовой стене увидела отца и маму. Они стояли рядом, и мама держала отца за рукав, о чём-то умоляя.

Впрочем, понятно — о чём.

Чтобы отец отменил моё наказание.

А он словно не слушал её. Он смотрел на меня.

Наши взгляды встретились.

Он не хотел моих страданий. Вот что я увидела в его глазах. Он хотел, чтобы я уступила. Чтобы смирилась. Чтобы признала, что была неправа.

Поэтому и назначил такое жестокое испытание.

Двадцать дней… Выдержу ли я столько? Должна выдержать.

Потому что я не могу признать неправоту там, где считаю себя правой.

Переведя дыханье, я опустила взгляд и начала читать первый стих трактата.

В этот день солнце решило пожалеть меня и пряталось за лёгкие облака, не посылая на землю обжигающих лучей. Зато за дворцовыми воротами начали собираться горожане, чтобы посмотреть на меня.

Моё наказание недолго оставалось тайной, и вскоре перед воротами собралась целая толпа.

Люди, стоявшие сзади, напирали на передних, чтобы лучше видеть, и в полдень отец приказал опустить решётку на воротах, чтобы остановить любопытных.

Но и по ту сторону решётки горожане продолжали толпиться, указывать на меня пальцами, громко обсуждать.

Я постаралась не слушать их, чтобы не сбиться с чтения. Даже закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

Но в какой-то момент голоса за воротами стали особенно громкими, а потом перешли на крик.

— Убийца! — раздалось по ту сторону решётки. — Она убила нашего господина! Самого прекрасного человека в этом мире! Нашего старейшину Хуэй Фэна! Она в сговоре с демоном!

[1] Час крысы — 12 часов ночи.