Глава 6

На участок я пришел по серой рани, когда солнце только выползало из-за леса, и первым делом просто постоял, слушая утро. Красота ведь, роса на траве, зарядка сделана, и никто пока не дергает вопросами. Вчерашний день продуктивным не назовешь, колесо мы так и не поставили, зато грамота вышла загляденье, теперь пусть обе копии доходят куда следует, и кто следует пусть понимает, что шутить с деревней затея так себе. По крайней мере, на это я надеюсь, но это не точно.

Поднял взгляд на частокол, а там у баллистной вагонетки топтались сразу два расчета, ночной сдавал смену дневному. Стояли, обсуждали ночные происшествия, точнее их отсутствие, а один боец показывал на колесо вагонетки и что-то оживленно втолковывал остальным. Смазать, наверное, пора, но с этим справятся и без меня, я все-таки строитель, а не смазывальщик.

Пришел я пораньше, чтобы и начать пораньше, и наработать за день побольше. Закончить пораньше при этом не выйдет, дел скопилось на троих, но выжать из светового дня надо максимум, и так отвлекают всякой ерундой чаще, чем хотелось бы, аж бесит.

Начал со вчерашнего бетона, обстучал оба береговых столба обухом, послушал звук, а следом прошелся по структуре Основой. Смесь схватилась, нити срослись с деревом и бетоном, руна водоотталкивания воду держит и раствору при этом не мешает. Сцепка, возможно, слабее чистой, зато запаса тут на два таких колеса, а вот обмажь я бревно жиром, картина вышла бы куда грустнее.

Речная свая за ночь не сдвинулась ни на миллиметр, и проверяется это просто, по волосяночной нити, которую я натянул с вечера между двумя жердями и выставил строго в горизонт. Нить сегодня мой главный измерительный инструмент, по ней равняются все три ложа, и пока она цела, промахнуться сложно.

Пока обстукивал и мерил плоскости, из туннеля потянулись первые работяги, мужики, которых я вчера вечером выторговал у Хорга, следом приковылял Сурик. Перекинулись парой фраз, как самочувствие, болит ли где, но парень держится молодцом, улыбается и признается, что больше всего ему жаль формочку.

— Завтра-послезавтра, если опять куда-нибудь не дернут, будет новая, — успокоил я его. — Лучше прежней и куда интереснее.

Подмигнул, и Сурик просиял. О задумке, которая родилась в моем нездоровом разуме, он пока не догадывается, но удивить его я сумею, можно даже не сомневаться.

Затем пришел черед Ольда, и он принес точеные крышки-накладки с полукруглой выемкой под вал. Принес и сразу начал хвастаться, прикладывал каждую к своему ложу и показывал ровный зазор, мол, проверяй хоть пальцем, хоть волосом. Крепить накладки решили клиньями, без единого гвоздя, и смысл этой затеи Ольд растолковал зрителям сам.

Снял накладку, вынул вал, обслужил и вернул на место, ни топора не надо, ни ломика. Мужики привыкли, что построенное либо стоит намертво, либо не стоит вообще, и разборная машина для них в диковинку. А мы эти крышки и делаем съемными, обслуживание валу однажды понадобится обязательно, тут к Але не ходи.

Дальше участок ожил целиком. Рект уселся точить свои ролики, мельницы зашуршали, перетирая отвердитель в мелкую крошку, из печей потянуло дымком, горн зашелестел воздуходувкой, и Дагна пока еще кротко застучала молоточком по очередной заготовке. Кротость эта продлится недолго, к полудню от ее ударов начнут вздрагивать даже мыловары, но утро у кузни всегда начинается вежливо.

Ну а у нас встал главный инженерный вопрос дня, как ставить трехметровое колесо в реку. Собрались у обода, стоим, думаем…

— Да чаво тут мозговать-то? — не выдержал один из мужиков. — Рук у нас как у осьмилапа, воды по пояс. Собираем колесо, заносим да ставим, и всех делов!

— А осьмилап это кто? — вполголоса уточнил я у Ольда. Тот тоже решил поучаствовать в монтаже, хотя работы в мастерской предостаточно, но здесь ведь интереснее.

— У Валунков такие водятся, — Ольд показал руками нечто округлое. — Круглый, пушистый, на восьми лапках бегает. Вроде паука, только не паук, совсем другой зверь, и покрупнее.

— То есть восемь ног, и все из жопы?

— Ну а в чем мужик не прав? — Ольд пожал плечами, и спорить тут действительно не о чем.

Предложение собрать всё на берегу и занести на руках я прикинул и вслух забраковал. Колесо в сборе с лопастями весит как два Хорга и парусит не хуже, течение вцепится в лопасти еще на заносе, и вся эта карусель либо раздаст носильщикам люлей, либо уплывет вместе с ними. Скорее всего, и то и другое, причем строго по очереди.

Так что в лоб не пойдем, тем более решение уже заложено в конструкцию Ольда. Ставим голый обод, без единой лопасти, голому течение безразлично, воду он режет ребром, весит вдвое меньше, а лопасти вставим потом, по одной, прямо с плота. Ольд ухмыльнулся, он для того гнезда с клиньями всё и городил, остальные почесали затылки, и понимание пошло по рядам своим ходом. Кто-то дошел сам, кому-то растолковал сосед, а последний согласился просто за компанию.

Насадку обода на вал провели на берегу. В ступице вырублено квадратное гнездо под десятисантиметровый стандарт, я ведь не просто так предложил Ректу выточить два эталона, один из этих квадратов уже сидел на валу. Сам вал в диаметре девять с половиной, ну или чуть больше, но меньше десяти, так что круглый конец свободно проходит сквозь гнездо, доходит до крепления, обод садится на квадрат и расклинивается наглухо.

Скруглен вал, кстати, только на концах, по всей длине это обычный квадратный или слегка подточенный до восьмиугольника брус, простор для будущих роликов. Промежуточная опора в первую прикидку не входила, вал точился еще под две, и место под береговой столб Ольд дотачивал уже по факту, благо брус такое прощает.

Про себя я отметил главное, ради чего стандарты и затевались. Не подгоняли, не стругали по месту, просто надели, и село.

Получилось колесо на оси, и тащить такое добро оказалось сущим мучением. Больше всего оно напоминало сломанную великанскую телегу, у которой мы отобрали деталь и понесли топиться, со стороны, наверное, даже забавно, а вот нам не до веселья. Деревяха тяжеленная, схватиться не за что, ошкурить всё Ольд не успел, и даже там, где выстрогал, заноз меньше не стало.

Несли деталь впятером, на жердях, продетых сквозь спицы, как тушу с промысла, а сзади ковылял Сурик и придерживал свободный конец вала. Процессия вышла знатная, трехметровое колесо покачивалось над головами, пацаны бежали рядом и на полном серьезе ждали, что сейчас мы насадим на ось второе, и повозка поедет.

В прошлой жизни такие колеса звали нижнебойными. КПД, то есть коэффициент полезного действия у них смешной, дай бог пятая часть силы потока, зато ставятся они проще всех, ни плотины тебе, ни желоба.

Римляне на таких мололи муку на целые города, каскадами по шестнадцать штук на склоне, и ничего, империя стояла. Верхнебойное, куда вода падает сверху и работает весом, а не толчком, выгоднее раза в два, если не в три, но там уже плотина с желобом и совсем другие трудозатраты. Для начала сойдет и толкач, а плотину положим в долгий ящик, рядом с дирижаблем, римляне без дирижаблей выживали, и мы переживем.

— Рыбу свою вчера сожрали? — у воды уже покачивался плот, и Герт на нем выглядел сонным, но довольным. По глазам вижу, сожрали, а ведь договаривались, что мне оставят.

— Не, уплыла, сволочь, — лапшу на уши он вешал без малейшего старания. — Только отвернулся, она хвостом махнула, и поминай. Ну ничего, место уловистое, еще наловлю!

— Только не сегодня, — огорчил я его. — Держи плот, грузиться будем.

— Так он не выдержи…

Договорить Герт не успел, мужики уже шагнули на бревна, плот качнуло, и рыбак едва не отправился проверять свое уловистое место лично. Возмущайся не возмущайся, а помогать пришлось, водный транспорт мы отобрали слишком уверенно и нагло.

Речной конец вала ставили с плота. Подтянулся Нирт, и вдвоем с товарищем они уперлись жердями в дно, подгоняя всю конструкцию к свае, я спрыгнул в воду и помогал оттуда, еще один мужик разделся, нырнул следом и чуть не вылетел обратно, только зубами застучал.

— Да держи ты ровнее! — гаркнул мокрый мужик с красной рожей. Он в который раз заводил конец вала в ложе, и пусть обод у нас голый, течением его все равно помаленьку сносило. Плот вдобавок гулял сам по себе, то вперед, то назад, Герт с Ниртом елозили шестами по дну и никак не находили упора. Один уткнулся в глину, там, где течение ослабло и намыло затончик, зато второй раз за разом попадал в голые камни, и шест соскальзывал.

Ругань стояла что надо, причем ругались в основном на саму ситуацию. Колесо держать неудобно, на плоту стоять неудобно, вал в ложе не идет, и вообще, Сурик, хрен ли ты там встал?

— А что не так? — возмутился Сурик с берега.

— Да не знаю… Просто ты на берегу, а мы в воде, — вздохнул мужик. Свою часть работы парень как раз выполнял на совесть, а мог бы махнуть рукой и уйти лепить кирпич.

Решение по итогу пришло само. Пока мужики орали и кряхтели, я сбегал на берег за мотком пеньковой веревки, после появления волосяночных тросов пенька валяется по всему участку, хотя недавно считалась верхом технологии и ценнейшим ресурсом. Этой веревкой Герт вязал плот на ночь, а утром скинул ее и поплыл, ну а я позаимствовал ее для тех же целей и намертво примотал плот к свае. Болтаться он не перестал, но хотя бы присмирел.

— Лучше? — уточнил я у тех, кто отвечал за конец вала.

— Лучше! — отозвались они хором, и дальше налегли уже всей толпой. Те, кто в воде, задрали колесо повыше, двое на плоту вцепились в круглый конец, раздался стук, и первый столб был побежден.

Жердь с разметочной нитью в процессе все-таки снесли, но это уже не страшно, уровень выведен сносно. Свободный конец лег в свое ложе без скандала, разве что с легкой кривизной, которую позже выберем подкладками.

Дальше на сцену вышел Ольд. Крышки, клинья, пара ударов киянкой, и вал оказался заперт сверху по всей длине, а бригада развалилась кто на берегу, кто на плоту. Уль объявился посреди этого отдыха без единого звука, поправил на берегу жердь, которая лежала не по его системе, и удалился раньше, чем кто-нибудь успел поздороваться.

— Хорошо-то как… — выдохнул один из мужиков, и я согласился с ним целиком. Хотя нет, сейчас станет еще лучше.

Встал, под непонимающими взглядами снова забрался в воду и провернул колесо. Висит оно, можно считать, над водой, обод лишь слегка чиркает по волнам, оттого и монтаж вышел таким веселым, вал приходилось задирать почти на высоту собственного роста. А попробуй позадирай его с шаткого плота, тут уже не до попаданий в ложе, самому бы не ухнуть следом.

Проверка простая и обязательная, полный оборот руками. Вал должен идти ровно, без закусываний, а если где подхватывает, значит ложа не соосны, и лечится это подкладками. Подхватило один раз, на среднем береговом столбе, подложили пластинку, провернули заново, и пошло как по маслу. Собственно, смазку я выдавал по ложке и жалел каждую, медведоедова жира у нас не бочки, зато с ним ложа проживут не один год.

— Ну вот и славно! — объявил я, и народ вокруг откровенно радовался, нравится им быть причастными, и я их прекрасно понимаю. — Но это еще не всё. Теперь лопасти!

Снова плот, и дальше по накатанной, лопасть в гнездо, клин сверху, два удара киянкой. Первые четыре встали спокойно, а дальше началась вещь предсказуемая, но для мужиков все равно внезапная, колесо зацепило струю и принялось проворачиваться под руками. Очередную лопасть дернуло вместе с ободом, мужик не удержал, и деревяшка ушла в свободное плавание. Пацаны с воплями рванули наперегонки по берегу, выловили беглянку ниже по течению и принесли, сияя, будто вытащили щуку.

Работу я остановил и поставил стопор, на береговом квадрате вала веревка с клином, и колесо замерло. Дальше лопасти вставали без фокусов, а себе под нос я отметил, что стопор вообще-то нужен штатный, на зиму и на ремонт, и внес его в бесконечный список доделок.

Сидят лопасти на локоть в воду, и для дотошных зрителей я объяснил еще раз, почему глубже нельзя. Соседние лопасти начинают грести против хода, и колесо само себе становится тормозом, так что жадничать тут вредно. Весной река поднимется, и придется либо ставить лопасти покороче, либо городить подъемник на весь вал, и подумать об этом лучше до паводка, а не во время.

И вот, настал момент запуска. Стопор слетел, колесо секунду постояло в раздумьях, а потом струя навалилась на лопасть, следом подхватило вторую, и пошло поехало! Сначала рывками, потом ровнее, и вот уже спустя несколько секунд чудо инженерной мысли продемонстировало этому миру, что мы тут как бы не пальцем деланы, мы, вон, силу реки себе подчинили! Ну, на полпроцента, да и то, это если накидывать за красоту исполнения.

На берегу сперва стало тихо, потом кто-то выдохнул, а через мгновение грянул общий гвалт. Дед с клюкой, который с утра уверял всех, что дерево не тонет и вся затея баловство, теперь солидно кивал, он, мол, сразу говорил, что закрутится.

Я считал обороты, смотрел, чтобы нигде не подклинивало и не стирались наши соединения, но в целом пока остался доволен, хотя идет и не совсем идеально. Прикинул скорость струи и тут тоже нет смысла расстраиваться, на перекате струя добирает ходу, метра полтора в секунду с гаком тут есть, усилия хватит и на поддув, и на станок, а дальше поглядим.

Герт тем временем отвязал свою веревку, демонстративно смотал ее до последнего витка и убрал на плот, подальше от загребущих строительных рук. Правильно, хозяйство беречь надо, а то у нас тут, оказывается, живо отбирают, если не делиться рыбой.

Пацаны провели ревизию должностей в экипаже водяной повозки и явились делегацией, узнать, когда поедем. Пришлось объяснить, что повозка пока учится крутиться на месте, а это, между прочим, самое сложное, так что делегация удалилась осмысливать.

После запуска народ расходиться не спешил, расселись кто на бревнах, кто прямо на траве, и смотрели, как крутится колесо, а оно и крутилось, подбирая лопастями воду с мерным плеском. Зрелище, надо признать, затягивает не хуже костра, я и сам немного завис, пока не напомнил себе, что у костра хотя бы греются, а тут работать надо.

Тишину первым не выдержал Ольд, подскочил, метнулся к береговому столбу и прижался к нему ухом, потом перебежал ко второму и приложился уже там.

— Да что ж такое-то? — он опять сменил столб, и лицо у него делалось всё несчастнее. — Всё же вроде нормально было…

— Ты чего хоть? — поинтересовался я.

— Да скрип, не слышишь, что ли?

Прислушался, и действительно, стоило торжеству подуспокоиться, скрип стал различим вполне явно. Вот только Ольд сидел с другой стороны от вала, а я четко слышу, что тянет звук не оттуда. Обернулся, а там Рект как ни в чем не бывало хреначит по педали, да так, что смотреть больно, у меня мышцы сводить начинает за компанию. По лбу пот градом, рожа красная, и нога вообще непонятно каким чудом еще не отвалилась.

Скрип, собственно, шел оттуда, от загнанной педали, только самого токаря это ничуть не волновало. Заготовку он крутил на таких оборотах, до каких водяное колесо ее вряд ли разгонит. Ну ладно, промежуточный редуктор мы все равно воткнем, так что сможет и быстрее.

— Ну? Чего вылупились? — рыкнул он и надавил еще сильнее, а резец снял длинную кучерявую стружку.

— Так, погоди… — я встряхнул головой, да и Ольд успокоился, сообразив, что скрипит не его работа, а Ректова нога. Подошли к токарю и подняли с земли несколько заготовок.

Работа, к слову, добротная, ролики самого разного калибра, и точены они примерно так, как я и просил. Отдельно лежал здоровенный, с десятым квадратом посередине, в разы крупнее нашего вагонеточного колеса, толщиной в ладонь и в поперечнике чуть ли не метр. Одна беда, обод у него гладкий, и по всему выходит, что это самое настоящее колесо, а никакой не ролик.

— А как оно будет ремень-то тащить? — я провел ладонью по ободу.

— Вот, и я про то же, — подхватил Ольд. — Их надо было как бочку делать, чтоб выпукло было! Я видел, так под плоский кожаный ремень делают.

— В смысле выпукло? — Рект от негодования даже про педаль забыл, и заготовка в центрах остановилась. — Рей же говорил наоборот, впукло!

— Да как это впукло, когда выпукло? И пошире раза в три. — возмутился плотник, — Ремень накидываешь, и он сам на середину налезает! Не спрашивай почему, сам не знаю, но видел, как оно работает, точно тебе говорю.

Самое занятное, что Ольд тут полностью прав. Я ведь и сам поначалу склонялся к плоскому ремню, и будь он у нас, ролики точились бы ровно так, бочонком и пошире. Выглядит это неправильно, ремень сидит на горке и вроде вот-вот должен съехать, только на деле всё наоборот.

Кромка, которая легла ближе к макушке, натягивается чуть сильнее соседней и на каждом обороте подворачивает ремень к середине, так что он сам выбирается на самое толстое место и держится там надежнее, чем держали бы любые бортики. В прошлой жизни на этом фокусе стояли целые фабрики. Под потолком цеха тянется общий вал, от него к каждому станку падает плоский ремень, и все шкивы точеные с горбинкой. А вот где умудрился подсмотреть такое Ольд, лучше и не спрашивать, у мастеров свои маршруты.

— Но Рей же говорил… — Рект растерянно смотрел то на Ольда, то на меня, и сомнения его можно понять. Ольд признанный мастер по дереву, а я… а я Рей. Который несет херню, но обычно эта херня работает, причем ко всеобщему удивлению и вопреки здравому смыслу.

— Ольд, у нас не совсем ремень будет, — вмешался я, пока спор не дошел до киянок. — Клиновидные ролики нужны, они чуть по-другому работают. Точи, Рект, всё как я сказал. Вот тут, ровно посередине, режь клин шириной чуть больше сантиметра, и чтоб книзу плавно сходился. Я забегался и пряхам ремень не заказал, так что крутить будем веревкой, и с нашими объемами так даже лучше выходит.

Разница между ними простая, плоский ремень держится площадью, сколько прижал, столько и получил, а веревка в клину расклинивается, как топор в колоде. Чем сильнее тянет колесо, тем глубже она вжимается в сужение и тем крепче хватка, сцепление само растет под нагрузкой. В машинах прошлой жизни ремни генератора и помпы резались той же трапецией, и шкивы под них шли с такой же канавкой, так что схема проверена миллионами моторов, пусть здесь об этом никто и не узнает.

— А глубина какая? — Рект уже прикидывал что-то по своим меркам.

— Глубже, чем кажется нужным, — я сложил ладони клином и опустил между ними большой палец. — Веревка должна висеть на боках, вот так, и до дна не доставать. Ляжет на дно, и клин работать перестанет, останется голое трение. Так что не жалей, режь с запасом.

Подбор угла обернулся отдельным приключением, первую канавку Рект прорезал на пробной чурке слишком узко, веревку зажевало намертво, и выдирали мы ее вдвоем, уперевшись ногами в станину. Рект отдышался и тут же предложил считать это не браком, а стопором, и крыть тут нечем, штатный стопор в списке доделок действительно значится.

Вторая канавка встала впору, веревка тянет уверенно и не застревает, а застревать пробовали всерьез, двое держали ролик, третий повис на веревке всем весом, и только тогда она пошла проскальзывать по стенкам.

— Так проскальзывает же! — Рект чуть не обиделся за свою работу.

— И пусть, это нам и нужно. Представь, что станок закусило, резец в сучок уперся, заготовку заклинило. Если веревка держит намертво, что сломается?

— Ну… станок?

— Станина в щепки, а колесу в реке хоть бы что, оно и не заметит. А так веревка повизжит и проскользнет. Она у нас предохранитель, и убивать в ней это свойство нельзя.

По второй канавке Рект снял лекало и нарезал клинья в готовых заготовках, и почти все вышли чисто, кроме одной. То ли ногой перетрудился, то ли задумался, но канавка получилась широковата, и веревка через нее проскальзывает без всякой борьбы. В брак эта деталь тоже не пошла, для натяжителя вольная хватка даже полезна, такой ролик кольцо не скушает при всем желании.

Ну а руна адгезии, которую я держал в уме для ленты, отправилась обратно в ящик, клин справляется сам.

Осталось замкнуть веревку в кольцо, и тут решение вышло красивое и стопроцентно местное. Узел отпадает сразу, узел — это желвак, он будет бить по канавке на каждом обороте и вылетать из клина. Вместо него сращивание на ус. Концы веревки расплетаются на пряди, пряди заводятся навстречу друг другу и заплетаются по длине, так что толщина кольца нигде не меняется, а сверху сросток промазывается волосяночным клеем.

Пустил в эту каплю Основу, нити сомкнулись и срослись, и стыка не осталось вообще, кольцо хоть на просвет разглядывай. Можно было срастить и чистой Основой, без клея, но расход у такого фокуса заметно выше, так что пока обойдемся каплей.

Про себя же усмехнулся, ведь точно так же сращивали канаты моряки, чтобы сросток проходил через блок не спотыкаясь, только у моряков не было клея, который сваривает волокно в единое целое. Местами этот мир устроен удобнее прежнего, надо только знать, где мазать.

Натяжной узел собрали тут же, у воздуходувки, ролик с широкой канавкой занял место на рычаге, к рычагу подвесили камень, и получилась вещь до неприличия простая. Груз тянет рычаг, рычаг прижимает ролик к веревке, и натяжение держится постоянным, само выбирая вытяжку. Снял камень или же отжал рычаг, кольцо провисло, передача отключена, повесил обратно — и снова поехали. Ольд, который весь день ходил именинником, покачал рычаг, поигрался с отгрузкой, заглянул в каждый узел по несколько раз.

— Вот эту штуку я бы не придумал, — признал он вслух. — А теперь везде совать буду.

— Рект, можно там как-то быстрее точить? — обернулся я к станку и встретился с красными глазами токаря. Нога у парня ходила вверх-вниз без остановки, резец вгрызался в дерево, и крутился старый токарный станок исключительно на упрямстве хозяина, который уже выдал вдвое больше, чем я закладывал на весь день.

Ольд глянул на это, крякнул и заторопился.

— Сейчас, со станком помогу, доделаем уж! — и утопал к себе в мастерскую, забрав под погрузку двоих мужиков.

Мы же занялись валом, колесо снова замерло на стопоре, крышки с береговых опор слетели за пару минут, спасибо клиньям, и хвост вала поднялся на руках без надрыва. Оба ведущих ролика заходили с торца, и оба сразу с накинутыми веревками, потом ведь их через торец не проденешь, не разбирать же передачу заново ради своей тупости.

Первый ролик пока погуляет вхолостую, его очередь придет вместе со станком, так что кольцо на нем я просто подвязал, чтоб не хлестало по валу. А вот второй подключаем сразу. Собрали обратным порядком, вал в ложа, крышки на места, клинья добили киянкой, стопор долой, и колесо тихо поехало дальше.

Вал заканчивается чуть дальше горна, воздуходувка стоит как раз в конце, и ведущий ролик встал параллельно ей, так и задумывалось еще при разметке. Дагна к этому моменту свернула работу, отогнала подмастерье от улитки и взялась помогать с таким азартом, что про заказы, кажется, забыла впервые за всё время нашего знакомства.

Ось из улитки вынули вместе с крыльчаткой, и ручка, приклеенная еще при сборке горна, отправилась в запас. Ее даже не сожгут, скорее в рамочку положат и установят на почетном месте, все-таки действительно свое она отслужила гордо, ни разу не отвалилась. Новую ось Рект выточил заодно с малым роликом, из одного куска, тут и крепить нечего, и биению взяться неоткуда, а посадку под крыльчатку повторил по старой оси один в один. Крыльчатку переставили, подклеили, промазали стык улитки глиной и перед установкой Дагна мазнула ось жиром, у нее это давно ритуал.

— Думаешь, хватит? — Дагна повела подбородком в сторону реки. — Колесо твое еле ползет, а крыльчатке ход нужен.

— Для того ролики и разные, — я тронул метровый обод на валу. — Смотри. Ведущий у нас почти в метр, значит за один оборот он протаскивает через себя три метра веревки с лишним. — на самом деле три целых четырнадцать сотых, а точнее число «пи» я и не помню уже, там много циферок после запятой, — А у малого весь обхват сантиметров тридцать, и чтобы пропустить те же три метра, ему придется обернуться десять раз. Один оборот колеса, десять оборотов крыльчатки, вот и весь расчет.

— А если и десяти мало?

— Ставишь между ними промежуточный валик и умножаешь еще раз. Но нам пока и этого за глаза.

Кольцо легло в канавки, натяжной рычаг, прикрепленный к вкопанному у горна столбу принял камень, и крыльчатка взвыла. Колесо ворочается не спеша, а она воет и чуть поскрипывает, и горн получил ровный злой поддув, которому теперь и уставать не с чего. Угли из багровых сделались белыми, Дагна посмотрела на это молча, потом на меня, и в кои-то веки без подколки.

— Жар держит ровнее, чем человек.

— Человек устает, а река нет, ее рыба толкает. — развел я руками, и даже немного пожалел об этом. Вдруг Мульб услышит? Это ж какие слухи потом пойдут, что Рей заставляет бедную рыбу работать.

Подмастерье, которого до сегодняшнего дня держали при воздуходувке главной тягловой силой, был торжественно освобожден, но счастья на его лице я не разглядел. Первые полчаса парень откровенно не знал, куда себя деть, слонялся вокруг горна и подозрительно косился на веревку, которая отобрала у него смысл жизни, а стоило встать поближе к улитке, как рука сама дергалась крутить.

— А молот когда? — Дагна выждала столько, сколько требовали приличия, то есть нисколько.

— Молот третьим, — отмахнулся я. — Сначала станок, без станка кулачок под молот сложно выточить. Дай станку день, и возьмемся.

— Бе-бе-бе! — отозвался со своего места Рект и мгновенно заткнулся, встретившись с Дагной взглядом. — Ну правда же, я ведь говорил!

Станок оставался последним недоделанным звеном, и вот его мы еще даже не начинали. Старый педальный свое дело сделал, ролики выдал какие надо, но под водяной привод нужна машина посерьезнее, и стоять она должна у вала, напротив свободного ролика.

Фундамент под нее заложили еще днем, пока Рект догонял канавки. Мужики выкопали две ямы, вкопали бревна комлями вниз, обвязали их поверху рамой из бруса и залили всё это бетоном с отвердителем, а раствор катали в бочке уже без моих подсказок, разве что очередь на катание делили громче, чем стоило бы. Потом раму расклинили так, что она перестала отзываться даже на удар ноги, и дальше оставалось ждать, а ожидание я в итоге потратил на объяснения, благо зрителей вокруг ямы собралось прилично.

Смысл всей этой возни простой, станок обязан быть жестче того, что он точит. Резец боится дрожи, любое биение станины тут же уходит в деталь волнистым следом, и по дереву это еще простительно, дерево многое прощает.

А вот металл не простит, на нем усилие резания вырастает в разы, и когда мы до металла доберемся, станку придется стоять мертво. В прошлой жизни станины таких машин лили из чугуна, весом с хорошую телегу, а самые точные станки ставили на отдельный бетонный куб, не связанный с полом цеха, чтобы до резца не доходила чужая дрожь.

Нам до чугуна пока далеко, но бревна в земле и бетон поверху родом из той же школы. Да и дорожка эта проторена задолго до нас, металл когда-то брали напильником и терпением, а пушечные стволы рассверливали неделями, и крутило те сверла, между прочим, такое же водяное колесо.

Пока бетон схватывался, подтянулась подмога. Ольд вернулся с целым обозом бруса и точеных стоек, следом пришли двое его подмастерьев, и сборка пошла втрое веселее. Дагна тоже в стороне не осталась, отковала центры и скобы под сборку, только отнесла их не мне, а Ректу, вложила прямо в руки и выдала свое:

— Бе-бе-бе.

После чего развернулась и ушла к горну. Ольд проводил ее взглядом, покосился на Ректа, ничего не понял и лезть с вопросами не стал. И правильно, я вот понял, но легче от этого никому не стало.

Собирали быстро и без споров, станина легла на раму и расклинилась, центры сошлись по высоте с первого раза, стойки Ольд выточил в размер еще у себя, а приводную ось Рект повторил по улиточному рецепту, единой деталью. К вечеру новый станок стоял в полный рост, оставалось его только оживить. Бетон к этому времени схватился, ногтем не колупнешь, полную силу он доберет за пару дней, но станине хватает уже сейчас.

Веревочное кольцо перекинули со свободного ролика на станок, и Рект замер рядом с таким лицом, будто вот-вот расплачется. Натяжной рычаг принял груз, кольцо натянулось, приводная ось провернулась, набрала ход, и станок закрутился сам. Рект осторожно, с опаской топнул ногой под станиной, а педали там нет. И всё равно ведь крутится!

— А зачем мне теперь ноги-то? — растерянно проговорил он.

— Ну так это… — вопрос застал меня врасплох. — Чтобы ходить на работу.

— Точно же…

Рект сел на чурбак, вытянул обе ноги перед собой и с минуту просто смотрел на работающий станок мокрыми глазами. Потом вскочил и взялся точить, потому что руки-то никто не освобождал. Всё по инструкции, ослабил натяжитель, скинул ремень, установил заготовку и всё обратно. А дальше уже Ректа мы потеряли окончательно, он прикусил язык и с удивительным для него молчанием принялся за работу.

Стоит отметить, что до темноты он выгнал деталей больше, чем за всю свою карьеру. Уль возник рядом неслышно, оглядел веревочную передачу, тронул пальцем натяжной рычаг, кивнул каким-то своим мыслям и удалился, прихватив из отбраковки одну рейку.

Я постоял над всем этим хозяйством и позволил себе минуту чистого удовольствия. Вода работает вместо ног, и деревня, сама того не заметив, сегодня перешагнула черту, за которой машины начинают делать машины.

[Обкатка технологии водяного привода завершена]

[Путь Созидания III: 76% → 92%]

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

Прибавка щедрая, спорить не буду, но последняя строка как висела, так и висит. Выходит, даже водяная трансмиссия для вселенной не «эдакое». Ладно, зато для Ректа эдакое, и на сегодня этого хватит.

В погреб трактирщик спустился со свечой и люк за собой прикрыл, хотя до вечернего наплыва в зале сидело полтора посетителя и подсматривать за хозяином было некому. Порядок есть порядок, заветный запас на то и заветный, чтобы о нем не знала ни одна живая душа.

Одна, положим, знает, и от этого знания уже случилась целая веселая ночь, но вспоминать о ней хозяин себе запретил, для здоровья полезнее. За пустыми кадками открылась ниша, в нише темнели бочонки, и ладонь легла на второй слева. Первый ушел господам именно тогда, зато вино они распробовали, а вкус у знати цепкий, особенно на чужое.

Наверху он обтер бочонок фартуком, взвалил на плечо и напоследок глянул на доску у стойки. Совсем недавно на ней теснились рыцарские столбики и угля не хватало, а теперь доска висит чистая, хоть заново крась. Господа с той ночи в трактир ни ногой, по лагерю ползает слух про сонный порошок, и пусть никакого порошка он не подмешивал, но всем плевать, слухи есть слухи.

Деревенские-то за столы в основном вернулись, да проку с них немного, такие полвечера гоняют одну кружку кваса и обсуждают колесо, которое мастер загнал в реку. Вода ему, видите ли, железки крутит. По подсчетам хозяина, чем громче в деревне чудо, тем тише звенит выручка, языками здешний народ мелет даром.

До северных ворот он двинулся засветло, перекопанную деревню лучше проходить, пока видно, куда ставить ногу. Канавы тянутся уже вдоль каждой второй улицы, поверх брошены мостки, и мостки эти кочуют с места на место по чьей-то прихоти, так что угадывать их нынешнюю стоянку приходится самому. Хозяйство мастера, чтоб ему икалось.

У ворот скучал стражник, ткнул пальцем в бочонок и оживился.

— Никак к господам? — усмехнулся он. — Ты там смотри, не сыпани чего. А то знаем мы вас, трактирщиков.

Шутка уже затасканная, гуляет по деревне безо всякой совести, и посмеялся над ней каждый, кроме того, над кем шутили. Хозяин растянул губы, показал, что оценил, и прошел под решеткой, а про себя отвесил остряку тройную наценку на всё, что тот когда-нибудь закажет.

Сразу за воротами дорога разделилась все той же канавой, и справа от нее, шагах в ста, светился этот их столб силы. Круглая кирпичная тумба с колпаком, из-под колпака сочится желтоватый свет, рядом зевают двое гвардейцев, караул держат днем и ночью. А что там стеречь, камень в колодце? Подходить хозяин и не думал, но один из гвардейцев все равно повел в его сторону подбородком, шагай, мол, не задерживайся.

Деревенские про столб говорят с придыханием, свет даровой, сила по веревкам потечет, заживем. Хозяин в даровое не верит с тех пор, как выучился считать. Кирпич кто-то обжигал, канаву кто-то копал. Про жалованье караульных и вспоминать грустно, оно ведь тоже из чьих-то податей, и вся эта сила рано или поздно утечет в один карман, а чей он, гадать не надо. Мастер устраиваться умеет, отребье подзаборное, полдеревни на него горбатится и еще спасибо говорит. Ничего, недолго осталось.

Лагерь начинался сразу за развилкой и встречал гостей гарью, проплешины от сгоревших шатров чернеют до сих пор, перекапывать их никто не спешит. Часовые на бочонок даже копья не повернули, свой человек идет, не первый раз и не последний.

— О, наливальщик! — окликнули от ближнего костра. — Пиво-то у тебя осталось? А то говорят, у вас там всё повыжрали!

— Для служивых людей найдется! — Хозяин поклонился на ходу. — Заходите, не обижу!

— А правда, что у вас теперь река на мастера батрачит? — второй боец даже ложку отложил. — Наши с поста видали, крутится что-то у воды.

— Крутится, — спорить хозяин не стал. — У нас нынче каждый что-нибудь да крутит.

Солдаты одобрительно загоготали и вернулись к похлебке, а он зашагал дальше, туда, где костры горели побогаче и голоса стояли погромче.

У рыцарских огней гуляли, за крайним костром двое знатных опять делили прадедов кубок, и, судя по сорванным голосам, спор этот не затихал со дня находки. У соседнего публика собралась гуще, перед рассказчиком прямо на земле расселась целая компания слушателей, и ближе всех пристроился Кодл, чистенький до неузнаваемости, с преданными глазами дворового пса.

— … и вот он на меня идет! Глазища кровью налиты, клыки во! А я стою. Один! С мечом!

— Брешешь ведь, — зевнули с бревна напротив. — Ты в тот день с обоза не слезал.

— Клянусь родом!

— Истинно так, господин! — Кодл всплеснул руками. — По хватке же видно! Для вас вепрь и не зверь вовсе, так, недоразумение щетинистое!

Кодла его поддержала дружным ахом, восхищение полилось рекой, и великий сразитель вепрей приосанился, поглаживая рукоять меча. Следом пили за правду, и Кодл при этом слове потупился так скромно, что господа растрогались и налили ему первому. Трактирщик смотрел на это со стороны и морщился, не от лжи, такое как раз не смущало его отродясь, а от чужой выучки. Сам он льстит господам всю жизнь, но играть спасенного простачка так чисто не умел никогда, и признавать за вором талант в собственном ремесле выходило до того противно, что сводило скулы.

В ближайшую паузу он и втиснулся, выступил вперед и прижал свободную ладонь к груди.

— Дорогие господа! Что ж вы захаживать-то перестали? Неужто подумали, что я какой-то порошок вам подсыпал? Да никогда бы! И вино у меня качественное, сами же знаете!

Господа слушали неохотно, кто-то поморщился, кто-то уставился в огонь, а рассказчик уже набирал воздуха продолжать про вепря. Оставалось доставать главный довод.

— Господа, вот! Это для вас! — Бочонок поднялся над головой. — Лучшее из того, что можно найти в этой дыре!

Вот теперь на него посмотрели все разом.

— Ну так неси, чего встал? — один из господ махнул рукой и тут же поднял палец. — Хотя стой. Сначала пусть кто-нибудь попробует.

— Давайте я! — Кодл сразу подскочил на ноги, — Уверен, вино отменное!

— Вот да, ты можешь, — милостиво согласился самый молодой из знати, бароненок, при котором Кодл и состоял в спасенных. Он подождал, пока Кодл нацедит себе и сделает несколько глотков. — Ну? В сон не тянет?

— Отличное! — Кодл почмокал губами и на мгновение задумался. — Ну, для ваших утонченных вкусов дрянь редкостная, врать не стану, но здесь и правда ничего лучше не найти.

— Ладно, наливай тогда. В качестве компенсации.

«Компенсация» господам понравилась, ее подхватили за соседними кострами, заржали и налетели с кубками со всех сторон. Из бочонка лили вкривь и вкось, добрая половина уходила мимо, в землю, и у хозяина задергался глаз, пришлось поспешно отвернуться. Внутри само посчиталось, сколько серебра сейчас впитывает трава, и от итога захотелось присесть рядом и завыть.

Пока господа делили вино и хохотали над каждым пролитым кубком, хозяин бочком подвинулся к Кодлу. Говорили урывками и вполголоса, каждый глядел в свою сторону, так у этих двоих заведено давно.

— Сделали, как договаривались, дальше иди лесом, — цедил Кодл между тостами. — Долю, может, и отдадим, но спрятана она так, что год к ней никто не подойдет. Не дергайся и не ищи, лежит глубоко в лесу, в самых зарослях, прикопано надежно.

— А если…

— А это только начало, — Кодл почти улыбнулся куда-то в сторону костра, где господа в очередной раз громко пили за скорую справедливость. — Слышишь, за что пьют? Командующий им столичного дознавателя пообещал, особого, чтоб не бесились. Уже едет. Вот он вашему мастеру и вставит по самые уши, без нас, ему даже лорд не указ. А ты сиди тихо и наливай.

Слово «может» кольнуло под фартук, но препираться посреди чужого лагеря дураков нет. Хозяин стоял и улыбался, а каждое услышанное слово складывал в память, считать и запоминать он умеет одинаково хорошо.

Из лагеря он уходил почти довольным. Вино господа выпили даром, тут не поспоришь, и где-то в груди по этому поводу тоскливо поскрипывало. Зато доля цела и лежит там, куда ни один умник не сунется, дороги вот-вот откроются, а мастера, который вечно сует нос куда не просят, скоро приберут казенные руки. Пусть столичный человек ему и растолкует, почем нынче обещания про треснувшую крышу. Если пересчитать всё это на монету, бочонок окупился втрое, а хозяин пересчитывал на монету даже погоду.

Через темную деревню он шел натоптанным маршрутом, ноги сами помнили, где канава, а где твердая земля, и подсчету будущих барышей это ничуть не мешало. Вот только у очередной канавы, там, где лежали мостки, из темноты выросла фигура. Хозяин вздрогнул, но профессиональная маска налезла быстрее страха.

— Привет, Кейнище! Чего давно не захаживаешь? Кваску отолью, свеженького, для тебя без очереди…

Тень молчала и не двигалась, и от этого у трактирщика впервые за вечер похолодела спина. Дальше всё заняло секунды, шаг, короткий рывок, руки за спину, тряпка в рот, и его поволокли куда-то вниз, в сторону погребов. Последним, что он успел разглядеть в лунном свете, было спокойное лицо Кейна, без улыбки, без злости, просто охотник схватил свою жертву и теперь несет к себе в логово…

Домой я вернулся уже затемно и наконец занялся тем, о чем мечтал с полудня. Мясо шкворчало над кострищем и пахло на всю округу, в котелке рядом доходила каша, крупой поделился кто-то из работяг, и посолил я ее от души, гулять так гулять. Сиди себе, поворачивай прутья над жаром и предвкушай, никаких тебе валов и клиньев хотя бы до утра.

Идиллию поломал грохот со стороны улицы, кто-то вваливался ко мне во двор с таким звоном, будто волок на горбу мешок с железом. И он его, что характерно, и волок.

— Ты глянь на него! — Эдвин вступил в круг света от огня, сгрузил ношу на землю и с ходу занялся любимым делом. — Лазареты он, значит, ставит, колеса водяные в реку загоняет. Полдеревни у него жалованье получает, а сам живет в собачьей будке, и только полоумный станет так делать!

— Погоди, так ты ведь и сам не в хоромах проживаешь, насколько я помню, — нахмурился я вспоминая его захламленную халупу похлеще моей. — Лазарет не считается, его, как ты верно подметил, в том числе я и строил, и это твое рабочее место. Что же выходит, ты тоже как полоумный?

— Без «как». Я и есть полоумный, — невозмутимо парировал Эдвин. — Так вот, чего я приперся-то…

Договаривать он не стал, подхватил свое добро и двинулся к навесу, а по дороге притормозил у лиственницы. Мимоходом тронул ветку, и та потянулась к его ладони, как кошка к хозяину. Старик проворчал, что деревце разожралось на моих объедках и обнаглело, но ветку все же коротко огладил, чтоб никто не подумал лишнего.

— И все же, чего приперся-то? — напомнил я, когда молчание затянулось.

— Да вот, был я на участке у тебя… Шумно стало, кусты пересадить надо, им не нравится.

— Так пересадил бы, делов-то, — я перевернул мясо над углями. — Да, кстати, там один куст потоптали, но это не я. Придет компенсация из столицы, за пересадку тебе еще и заплатят, услуги травника у нас в описи отдельным пунктом стоят.

— Пф! Нужны мне больно эти ваши деньги. Своих хватает.

— И вот еще, кстати. — он подошел ко мне, выудил из-под мышки кувшин и водрузил его на условный столик из пары половинок полена. — Медовуху сварил. Себе отлил, остальное тебе. И сразу говори, сам бухать собрался или на продажу? — прищурился он. — А то больно хороша вышла.

— На продажу, естественно. — пожал я плечами, — Себе пару бутыльков оставлю, и всё, мне много не надо.

Пить их я, правда, не собираюсь, такое добро идет на угощение угодных людей, в переговорах такая смазка работает получше медведоедова жира.

— И почем продавать будешь? — Прозвучало неожиданно серьезно, даже вечное ехидство из голоса пропало.

— Да по золотому за бутыль, наверное.

Цену я, честно говоря, не прикидывал вовсе, ляпнул от балды, как обычно. Дальше рыночек сам разберется, ну или староста подскажет, торговля все равно идет через него, и в ценах он понимает куда лучше моего.

— По золотому? Не дороговато? Не купят ведь.

— Пф! Кто-нибудь-то уж точно купит. — махнул я рукой.

Вместо ответа Эдвин распустил узел на своей ноше, покопался внутри и небрежно кинул мне мешочек, судя по звуку, далеко не последний. Я поймал, заглянул внутрь и присвистнул. Золото вперемешку с серебром и медью, причем набралось его порядочно, может даже побольше, чем я выручил за всё свое мыло.

— Пару бутылок занесу, остальное выкупаю, — распорядился старик, затягивая узел обратно. — И мыла следующую партию тоже мне давай, целиком. Денег занесу за всё.

С этими словами он взвалил мешок на плечо и потопал к калитке, гремя на каждом шагу.

— Эдвин! — крикнул я уже в спину.

— Чего еще, балбес? — недовольно оглянулся он.

— Откуда золото-то у тебя? Никак платные услуги в лазарете оказываешь? Тогда с тебя доля!

— Делать мне нечего, ради этих ваших денег жопой лишний раз шевелить, — хохотнул Эдвин. — Медовуху попробовал сегодня просто, и слышу, кусты зовут. Оказалось, черти какие-то в лесу покопошились, я думал, яду под корни положили, пошел проверять. А там мешок целый, вот я его и выкопал. А дебилов этих если встретишь, мне скажи. Я им объясню, как природу, мать вашу, любить.

На этом он бодро зашагал прочь, звон укатился в сторону деревни и понемногу стих. Я взвесил в руке мешочек медовушных денег и вернулся к кострищу. Выходит, у нашего травника золото в лесу само заводится, и интересует оно его меньше любого корешка. Неизвестным копателям я посочувствовал заранее, объяснения у Эдвина доходят с первого раза, и хорошо, если обойдется без навоза. Мясо как раз подоспело, каша не остыла, и вечер, что бы там ни гремело по деревне, удался.