Глава 11

Поднялся я удивительно легко, безо всяких толчков в плечо, выспавшийся организм за все бессонные ночи рассчитался разом и даже сдачи выдал. Дожевал на ходу половину вчерашней лепешки и двинул через деревню, глянуть, как без меня дышит хозяйство, а заодно проведать будущего работника, вдруг он как раз сегодня надумал переезжать, а торжественную встречу никто и не готовит.

Улицы встретили запустением, у колодца гремели ведром две бабы, пацанёнок катался на жирном гусе и подгонял его прутиком, и на этом население заканчивалось. Обычно в этот час здесь не протолкнуться, тачки идут потоком, из каждого двора стучит и пилится, а сегодня шагай хоть посреди улицы, никого не заденешь. Я повертел головой, странность отметил и тут же списал ее на коллекторы, наверняка Хорг опять согнал всех туда, с него станется.

На стене тем временем обнаружилось зрелище поинтереснее, баллистная вагонетка каталась по рельсам, на ней плотной кучкой стояли стражники, и на каждом повороте кучка дружно ойкала и хваталась друг за друга. Внизу вдоль стены вышагивал Гундар, задирал голову, хохотал в голос и отмашкой отправлял вагонетку на новый круг.

Вот тут я даже шаг придержал, хохочущего Гундара в этой деревне не видел даже Мульб, а Мульб, как известно, видел всё. Хотя погодите, вон рука у него воздух рубит, и ритм у отмашки строевой… Не хохочет он, а распекает, проштрафились ребята, вот и катает он их по стене до полного осознания. Ну точно, так и есть, служба у людей идет, а мне дальше пора.

За новыми бараками мерно и звонко стучало, Барн сидел верхом на обрешетке и загонял скобы одну за другой, причем безо всякого молотка, молоток у него рос прямо из запястья, где положено быть кисти. Бил он с оттяжкой, по две плюхи на скобу, и я невольно засмотрелся, до чего же удобно выходит, инструмент не уронишь, за пояс не совать, и в обед никто не сопрет.

Внизу у лесов нашлась и Дагна, стояла она там, судя по натоптанному пятачку, давно, смотрела на молот не отрываясь и даже рот слегка приоткрыла. Знаю я этот взгляд, сам таким на чужой ладный инструмент смотрю. Прикидывает, поди, чего бы ей такого сделать, чтобы я и ей сделал такую же. Хотя у нее такой же и есть, только в несколько раз крупнее.

В общем, деревня кое-как живет, работа потихоньку продвигается, а на душе все равно поскребывает, и никак не получается ухватить, с какой стороны. Вышел к площади, глянул поверх крыш в сторону лагеря и сразу ухватил. Гнилоход! Раньше дерево стояло смирно, еле подрагивало себе да кушало вкусняшки, а теперь крону мотает из стороны в сторону, ветки трясутся с таким размахом, что того и гляди начнут отваливаться, и труха летит с него сплошной завесой.

Побежал я туда, и вопрос с пустыми улицами закрылся по дороге сам собой, народ весь оказался здесь. Толпа стояла плотным полукругом на почтительном отдалении и завороженно наблюдала. Впереди громоздился Хорг со скрещенными на груди руками, рядом пристроился Корш и щурился, что-то прикидывая, и даже Кейн торчал в первом ряду без дела, просто стоял и смотрел. И это тревожило посильнее трясущихся веток, уж если Кейн не соображает, что предпринять, значит, дело дрянь.

— Ты-то чего стоишь? — поинтересовался я у охотника, протискиваясь вперед.

— Жду, пока ты чего-нибудь придумаешь, — невозмутимо отозвался тот. — Потом буду тебя вытаскивать.

В лагере тем временем кипела бодрая бестолковая суета, солдаты бегом оттаскивали от дерева мешки, а двое волокли к телегам котел прямо с кашей, и каша на бегу плескала им на сапоги. Еще один боец прижимал к груди ворох одежды и затравленно озирался, ребята уже усвоили, что гардероб у этой твари идет в меню сразу после нужников.

— Чего он трясется-то? — уточнил я у мужиков.

— А пес его знает, — откликнулся ближний, не отводя глаз от дерева. — С утра стоял как стоял, потом заколотило. Ему и навозу свежего поднесли, не берет.

— Может, замерз? — предположили из-за спин.

— Лето на дворе, чего ему мерзнуть.

— Так голый же стоит, кору сам с себя поободрал…

— Мужики, я понял! — ахнул кто-то слева и даже палец поднял. — Чихнуть он собирается! Вот чувствую, сейчас ка-ак чихнет!

— И чего?

— Как чего? Ты припомни, чего он в себя за неделю натаскал. Вот этим всем и обрызгает, у него ж накопилось!

Довод дошел до каждого, толпа качнулась и принялась расступаться, без давки, но шустро, задние сделались передними, а самые сообразительные сразу оказались за телегами. Хорг с места не двинулся, предположений он не высказывал, не его это жанр, только бороду жевал и мрачнел с каждым толчком земли.

А дерево уже ходило ходуном, по стволу снизу вверх катились волны, кора вспучивалась пузырями, в дуплах свистело, и в глубине нарастал ровный торжественный гул. Я подошел поближе к Хоргу, думал внимательнее рассмотрю что там происходит, дрожь отдавалась уже в пятках, и тут рвануло.

Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.

Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.

Она выбралась из завала, утвердилась на лапах и уставилась на нас, а мы уставились на нее. Долго такое молчание у наших не живет.

— Это чего ж вылупилось-то? Гнилолет?

— Сам ты гнилолет. Бабоход это!

— Какой бабоход, у нее крылья! Гнилобочка! — мужик сделал ударение на первую «о».

— Гни-ло-боч-ка, — посмаковали в задних рядах. — Ишь ты, складно.

С названием не заладилось, каждый остался при своем, и спор сам собой перекатился на то, откуда такое чудо вообще берется.

— Дерево беременное было! — воскликнул кто-то, — Говорил я вам, что оно неспроста дрожит!

— Дурень, деревья не рожают. — отрезал дед.

— А может, пчелы наши покусали? — предположил третий, — Больда вон покусали, тоже раздуло.

— Не, мужики, он нарочно. Отъелся на казенных харчах и слинять решил, пока к яме не приставили. Знаю я таких.

— Да чего гадать, — Корш поскреб бородку. — Червь набрал положенный вес и перешел на следующую ступень. У гусениц так заведено, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Дерево ему коконом и служило. Теперь полетит яйца откладывать. — Он помолчал и добавил, — Левое крыло, кстати, короче правого. На ладонь. Недокормили, видать.

Слово про яйца мне сразу не понравилось, а додумать, чем именно, я не успел. Бабочка очухалась, стряхнула с боков остатки гнили, попробовала крылья коротким взмахом, а потом махнула во всю ширь. По толпе прокатился ветер, у кого-то унесло шапку, и туша грузно оторвалась от кучи, зависнув метрах в двух над обломками. Второй взмах поднял ее выше, третий начал разворачивать, и разворачивалась она, зараза, в сторону леса, от чего моя душа все-таки не выдержала.

— Стоять! — заорал я, срывая голос. — Если ты, сволочь, решила отложить яйца, то отложишь их здесь! У нас яма готова! С кормежкой!

Тело сработало раньше головы, впрочем, у нас с ним это давно отлажено. Разбег, удар Основы в ноги, земля толкнула в пятки, и я взмыл следом за беглянкой, поймав ее за задние лапки, за обе разом. Бабочку повело, крылья замолотили вразнобой, и приземлились мы вместе, я на пятки, она брюхом в труху, а толпа взревела, как на ярмарочной борьбе.

Дальше пошло перетягивание, она молотила крыльями так, что мело на полдеревни, рвалась вверх, волокла меня бороздой по земле, а я откидывался назад всем весом и не отпускал. Мужики орали советы наперебой, хватай за крыло, зови Больда, лапки в ладонях дергались и скользили, но хватка у меня за две жизни поставлена намертво. Это же готовая машина по производству гнилоходиков, да мы с ней одной все коллекторы королевства заселим, еще и соседям возить будем!

Минуту или две мы ожесточенно перетягивали друг друга, потом до нее дошло, что улететь не выходит. Бабочка шлепнулась брюхом наземь, засучила лапами и поволоклась прочь, я поехал следом на подошвах, пальцы не разжал, тянул на себя, упирался и тянул снова. И посреди этой борьбы она вдруг вывернула башку и гаркнула человеческим голосом:

— Рей, отстань!

— Да сейчас прям! — прохрипел я и потянул сильнее. — Не отстану! Ты мне производство должна!

— Рей! — голос сорвался на визг, и забилась она как-то не по-бабочьи. — Рей, хорош уже! Проснись, падла! Выточу я тебе деталей сколько захочешь!

— А я и не сплю, — оскалился я и перехватил лапки поудобнее.

— А чего тогда глаза закрыты⁈

Вопрос оказался с подвохом, я моргнул, картинка поплыла, труха под ногами куда-то делась, толпа стихла разом, а лапки в руках сделались теплыми и подозрительно тощими. Проморгался я уже в серых предрассветных сумерках посреди собственного участка, и выяснилось, что стою я в полный рост, держу Ректа за ноги и деловито вытаскиваю его из-под навеса, причем большая часть работы уже проделана. Рект висел подо мной, обеими руками вцепившись в лежанку, смотрел снизу круглыми глазами и, что характерно, уже не храпел.

Ноги я отпустил, и Рект мигом откатился, вскочил и умчался на безопасное расстояние, аж за кострище. Свинка на весь этот переполох приподняла ухо, досматривать не стала, у нее режим.

— Нет, ну как с ним жить вообще⁈ — возмутился Рект оттуда, одергивая рубаху.

Под навесом завозились, и наружу высунулась взъерошенная голова Уля.

— Не знаю, меня он не трогает, — зевнул тот и пожал плечами. — Может, тебе просто храпеть поменьше надо?

— Да не храплю я! — возмутился токарь.

— Ага, хорошо, конечно, кто-ж спорит…

Присел я у кострища и еще немного послушал, как эти двое выясняют, кто из них громче дышит по ночам, но когда они оба поняли, что к примирению не придут, Рект недовольно поплелся к станку, успокаиваться. Способ проверенный, когда руки у него знаты, рот обычно закрыт, а после таких пробуждений тем более это первое лекарство.

Собственно, я тоже хотел бы немного успокоиться, все-таки сон получился довольно яркий и насыщенный событиями. Пошел к своему рабочему месту, повертел заготовку под будущий носоковырятель, приложил напильник, сделал пару проходов и отложил, пальцы после вчерашнего слушались через раз.

У Ректа, вон, тоже дела идут так себе, ведь с этими быстросъемами, если разобраться, мы с ним перетрудились всерьез. Токарная там от силы половина дела, конусы Рект вывел играючи, а вот замок на крутящейся заготовке не выточишь, пазы под четверть оборота доводятся только вручную, напильником, по месту, и большая часть времени ушла ровно на них. Сидел, шкрябал, подгонял до ровного хода, и вот результат, организм обиделся.

После такого умственно-физического труда проспал я, насколько понимаю, плюс-минус весь день и большую часть ночи следом. Прошлый рекорд, с вечера до середины дня, пал и даже не сопротивлялся. Сейчас навскидку часов пять утра, на улице светлеет, прохладно, деревня досматривает последние сны, и мне бы радоваться свежей голове, только в ней теперь сидит одна гнилобабочка, а ладони до сих пор помнят ту хватку.

Организм между тем прозрачно намекнул, что после таких подвигов положено питание. Трактир у нас все еще стоит запертый, хозяин как укатил в город, так и с концами, зато возле крыльца в любую рань найдутся энтузиасты с котлом, готовые за медяк-другой навалить полную миску прямо с огня.

Цена справедливая, выходит у них наваристо, вкусно, грех за такое не заплатить. Откуда мясо и почем, я не интересовался, но скорее всего староста отпускает из общественных погребов, мясо у нас после штурма общее, стало быть, и выручка расходится на деревенские нужды. Ну а медяк, что набегает сверху, оседает в карманах энтузиастов, и это по-своему тоже справедливо, предприимчивость должна кормить.

У котла этим утром заправляла тетка в чистом переднике, кажется, из тех, что раньше крутились у трактирщика на подхвате. Хозяйство поставлено серьезно, два котла, черпак, стопка мисок, и подоспел я к самому открытию.

— О, работничек! — обрадовалась она мне, как родному. — Чего накладывать? Есть каша, есть похлебка мясная, густая, ложка стоит.

— А что посоветуешь?

— С утра кашу бери, — тетка с гордостью огладила крышку второго котла. — Вот только-только сварила, как раз для самых трудолюбивых. Похлебку мужики к обеду разберут, ей спешить некуда.

Спорить с человеком, у которого в руках черпак, себе дороже, да и не хотелось. Каша оказалась рассыпчатой, с маслицем, в этой жизни я такую ел раза два, и оба по большим праздникам. Хотя праздников тут не было пока, но когда ешь такое — любой день станет праздничным.

— Крупа-то откуда? — не удержался я, отскребая дно. — Она ж у нас нынче наперечет.

— Староста расщедрился, — тетка понизила голос, но так, чтобы слышала вся улица. — Ему сегодня поставку обещали, вот он из своих и отсыпал, на черный день держал. Деревенские-то запасы еще перед штурмом подчистую выгребли, сам знаешь. Отсыпал, говорят, а лицо такое, будто зуб ему дергают. От сердца отрывал, сразу видно.

Доел я до блеска, отсыпал медяков чуть сверх уговора, сдал миску и отправился осматривать владения, раз уж поднялся раньше всей деревни.

Осмотр начался со стены, там, грохоча на стыках, неслась вагонетка, стражники стояли на ней битком, плотной кучкой, держась друг за друга, еще двое толкали ее сзади из последних сил, а внизу вдоль частокола бежал Гундар и орал так, что с ближней крыши снялись воробьи.

— … тревога у него, значит! — долетало снизу вперемешку с топотом. — Упоры! Кто упоры ставил, я спрашиваю⁈ Орудие казенное чуть со стены не спустили! Толкай давай! Круг! Еще круг!

Нет, орущий Гундар, конечно, тоже редкость, обычно ему хватает взгляда и пары слов, но, похоже, довели человека. Но судя по обрывкам, долетавшим со стены, накосячили бойцы душевно, кататься им еще долго. Хотя все равно чуть кольнуло, больно похоже на то, что было во сне…

Сама шалость сложилась из услышанного без труда. Двое весельчаков решили подшутить над сослуживцем, задремавшим на посту прямо у вагонетки: подставили упоры под колеса, а потом подняли шум, изобразив тревогу. Бедолага спросонья сработал как учили, навалился и погнал орудие на позицию, вагонетка на тормозах ехала не особо охотно, но тот был крайне настойчив и в итоге наша баллиста чуть не сошла с рельсов.

Остальная смена о шутке знала и мешать не стала, за что и стоит теперь на вагонетке полным составом, изображая боевой груз, пока весельчаки катают всех по кругу вместо заслуженного отдыха. Служба идет, наука усваивается, а мне дальше пора.

Дальше утро выдавало обычную деревенскую программу. У колодца громыхали ведром, кучка сонных баб вполголоса разбирала по косточкам какого-то бедолагу, то ли мужика, то ли козла, из контекста я так и не понял, а уточнять не рискнул. Пацан прошел мимо, погнал прутиком гусей к пруду, и я проводил его одобрительным взглядом, все-таки идет пешком, верхом ни на кого не забирается, гуси обычного размера. Реальность проверку проходит уверенно.

А потом я поднял взгляд повыше, и утро кончилось. Над частоколом, там, где все эти дни мерно покачивалась крона векового дуба, теперь висело пустое небо. Так это что получается, не приснилось⁈ Или сон был вещий?

Соображал я дальше уже на бегу, ворота открывать никого не просил, разогнался и перемахнул частокол с Основой в ногах, а часовой наверху даже бровью не повел, привык народ. Пронесся мимо вычищенных армейских ям, сквозь лагерь, между сонными часовыми и солдатами, спавшими рядами прямо под открытым небом, шатры они после знакомства с гнилоходом так и не рискнули расставить обратно. Добежал до места стоянки, а там…

А там обнаружился Эдвин, и больше ничего. Старик сидел на корточках посреди голого пятна, неспешно ковырялся в земле совочком, рыхлил грабельками край и ссыпал добычу в холщовый мешочек. Пятно, к слову, вышло приметное, чистый круг без единой травинки, все отдавлено и высосано, зато землица под ним осталась черная и жирная, хоть сей прямо сейчас.

— Хорошечно… — приговаривал старик себе под нос. — Хорошо, хорошо. Всех накормлю.

— Эдвин! — выпалил я, тормозя. — Какого хрена⁈

Он поднял голову, оглядел меня целиком, от сбитого дыхания до перекошенной физиономии, ничего интересного для себя не нашел и вернулся к работе. Ну а совочек мерно заскреб дальше.

— Эдвин! — зашел я на второй круг. — Где гнилоход⁈

— Как это где? — он даже рыхлить не бросил.

От его невозмутимого тона я схватился за голову, перед глазами пронеслись оба бессонных дня, вся эта дорога с ванной и палочками, где каждый шаг туши я выстрадал лично, а теперь на его месте сидит безмятежный дед и фасует землю по мешочкам. Выходит, он все-таки доел, а что бывает после того, как гнилоход доедает, мне этой ночью показали в подробностях.

— Он что, улетел⁈ — озвучил я самое страшное. — Почему меня не разбудили⁈ Я бы ее поймал!

— Кого? — Эдвин наконец отложил совочек.

— Гнилолета! Ну или гнилобабочку, или бабочкохода, я не знаю, как правильно! Наелся и улетел! Яйца откладывать! И где его теперь искать⁈

Старик помолчал, посмотрел на меня с прищуром, потом вздохнул так, что у его ног шелохнулся мешочек.

— Гнилолета, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Да какая, к бесам, гнилобабочка, дуркобес ты этакий⁈ Слушай, тебе бы правда отдохнуть.

— Да какой поспи! Гнилоход улетел, а я из-за него, между прочим, двое суток не спал! — я уже был готов рвать на себе волосы.

— Вот. Вижу, что не спал, — Эдвин наставительно поднял грабельки. — Хочешь, койку тебе выделю? Обещаю, дерьмом кидаться никто не будет. У меня теперь во-о-от такой перегной имеется, полежишь под пыльцой, глядишь, в себя придешь, мозги на место встанут. Ну, наверное…

Прозвучало это так, что я не разобрал, собираются меня лечить или прикапывать.

— Ты не понимаешь, Эдвин, со мной все в порядке! — я даже руками развел от такой несправедливости. — Я этого гнилохода специально из лесу вел, чтобы у нас канализация появилась, чтобы отходы перерабатывались, чтобы не воняло и зараза не разводилась! Ты-то ценность понимать должен, ты же в лазарете сидишь!

— Да всё я понимаю, всё хорошо, — Эдвин встряхнул головой, отгоняя какие-то свои мысли, и по лицу читалось, что мысли эти он оставит при себе. — Ты мне вот что объясни, откуда гнилобабочка-то взяться должна была?

— Ну как откуда, — фыркнул я. — Гнилоход наелся и перешел на следующую ступень. У гусениц же так заведено, мне объясняли, мол, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Логично же! И где теперь эту сволочь искать?

Эдвин посидел, похлопал глазами, взвесил услышанное.

— В яме своей поищи. Например, — предложил он.

— В смысле в яме?

— Ну так он, пока ты дрых, взял да пошел, — старик повел совочком в сторону коллекторов. — Залез в яму, устроился и сидит. Хорошо ему там, уходить он, судя по всему, никуда не собирается. А я вот перегной за ним подбираю, насыщенный вышел, страсть. Ваське дал попробовать, тот оценил.

— Кому дал?

— Ваське жеж. Одуванчик у меня за лазаретом растет, — пояснил Эдвин, и по его тону выходило, что странный тут все-таки я. — Теперь пойду остальных подкормлю, чего добру пропадать.

Я проследил, куда он указывал. От пятна в обход деревни уходил широкий примятый след, аккуратно огибал загоны и упирался точно туда, куда мы и рассчитывали. Голова тем временем сама прокрутила весь план — приманка разложена, ванна поверх кучи, сходни уложены и перевязаны, караульные у ямы дежурили круглые сутки, а инструкции на случай переезда я мужикам оставил еще до того, как свалился.

И получалось, что с такими инструкциями мое участие никому не понадобилось, операция прошла гладко, гость дополз по задуманной дуге, распробовал угощение и заехал в новый дом самоходом. Над коллектором, если присмотреться, и правда возвышалась знакомая крона и довольно подрагивала.

— Эммм… — протянул я. — Так это…

— Погоди-ка, — перебил Эдвин, и прищур его сделался ехидным. — И всё-таки, что ты там про гнилобабочку рассказывал?

— Да не, ничего, уже ничего, — отмахнулся я. — Просто спросонья показалось, что это логично.

— Это где-то только в твоем мире, видать, логично, — Эдвин кряхтя поднялся и отряхнул колени. — Может, все-таки в лазарет, а? Полежишь, передохнешь, случается ведь и правда надо. Я вот, знаешь, тоже не всегда в светлом разуме, иногда бывает, тоже дуркую…

Я покосился на мешочек отборной земли, собранной на завтрак одуванчику по имени Васек.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Иногда.