Глава 7

Лопаты нашлись у всех, даже у тех, у кого их отродясь не водилось. Рёв Хорга еще катился над низиной, а бригада уже неслась обратно к неказистому маленькому колодцу, и по дороге к ней прибивались новые люди, кто с киркой, кто с ведром, а один дедок притащил грабли и всем своим видом требовал фронт работ.

Молва разлетелась по деревне быстрее любого горна, да и дуб теперь видно чуть ли не с каждого конца нашего населенного пункта, крона торчит над частоколом и мерно покачивается в такт трапезе. Реклама убойная, такую ни один глашатай не отработает, и уже через считанные минуты там, где по чертежу значились коллекторы, мелькала без малого сотня лопат.

О деньгах, что характерно, никто даже не заикнулся, все-таки момент для нашей деревни, не побоюсь этого слова, исторический. Мотивацию народу заменял вид из-за частокола, и мотивация эта выходила железная: всем разом захотелось, чтобы к переезду гостя его новое жилье стояло готовым, желательно подальше от собственных сараев.

Мне бы в этой суете полагалось руководить, но я взобрался на кучу вынутой земли и в основном наблюдал со стороны. Сил после лесного перехода осталось на донышке, и тратить их надо с умом, а спать все равно нельзя, работу следует провернуть как можно быстрее, и желательно сразу заложить готовый цикл производства.

Производства чего? А вот тут будем надеяться, что того, что надо. Из всей кучи вариантов я голосую за производство селитры. Если всё пойдет совсем неудачно, то в худшем случае мы получим производство шикарных удобрений, ну а если я полностью ошибся в расчетах, то хотя бы выкопаем самую глубокую яму в истории здешних мест, тоже достижение.

Народ тем временем взялся за дело с энтузиазмом, которого хватило бы на три деревни, и с организованностью, которой не хватило бы и на курятник. Копали все, копали везде, а вот куда копали, вопрос оставался открытым. Одна артель бодро углубляла подводящую канаву, которую углублять никто не просил, вторая затеяла яму в стороне, где земля помягче, и на резонный вопрос, отчего именно там, честно ответила, что тут лопата легче идет. Логика мощная, не поспоришь, с таким подходом яма получится где угодно, кроме нужного места.

Отдельные энтузиасты пошли еще дальше, двое забрались в свежий колодец, решив, что раз дыра уже есть, надо просто сделать ее глубже, и какое-то время оттуда летела земля вперемешку с бодрым сопением. Потом сопение стихло, а на смену ему из глубины поднялась ругань, и колодец разносил ее по округе не хуже печной трубы.

— Тут камень! — гудела дыра голосом старшего энтузиаста. — Здоровый, зараза, не обойти!

— А ты по краю его, по краю! — советовал сверху напарник, свесившись в дыру по пояс.

— Сам ты по краю! Тут края нет, тут камень один!

— Ну так расшатай!

— Чем⁈ Я тут развернуться не могу, у меня лопата и колени, и все это в одном месте!

Хорг подлетел на шум, заглянул вниз, высказался о происхождении обоих, об их родителях высказываться не стал, видимо, поберег голос, и велел доставать. Доставали энтузиаста всем миром, на веревке, и наверх он вылез красный и непобежденный, заявив, что еще бы чуть-чуть, и камень бы поддался. Охотно верю, вот только толку от этой победы вышло бы немного, скважина в метр шириной моему жильцу разве что на один жгут, и то по локоть, а он у нас существо солидное, ему простор нужен.

Смотреть на это можно было долго, земля летела во все стороны, ямы множились, и при таких темпах к вечеру мы рисковали получить не очистные сооружения, а укрепрайон полного профиля. Так что я сполз со своей кучи, взял у ближайшего мужика моток шнура, прихватил из инструментальной телеги охапку мерных жердей и молча направился на середину площадки. Разметка дело небыстрое, зато благодарное, у ямы появятся углы, а у людей смысл.

— Замерли все! — грянул Хорг, углядев мои перемещения. Народ замер кто в чем был, один так и остался стоять с полной лопатой на весу, и земля с нее тихонько сыпалась ему на сапог.

Мастер подошел, понаблюдал, как я вбиваю первый колышек, и озадаченно поскреб бороду.

— А чего тут размечать-то? — протянул он почти обиженно. — Яма и яма, ей глубина нужна, а не красота. Вон, копаем же со всех сторон!

Я мотнул головой и размотал шнур дальше.

— Вот именно, что со всех. А надо с нужных.

Спорить Хорг не стал, крыть было нечем, вокруг как раз доставали из земли второго энтузиаста. Я же неторопливо, можно даже сказать лениво, принялся обрисовывать, как вижу наши будущие очистные. Яма будет одна, зато правильная, прямоугольная, шесть метров в длину, три в ширину, пять в глубину. Посередине оставляем гряду, над ней глубина выйдет метра три с половиной, может четыре, по месту посмотрим, а вот дальние края берем на все пять или даже глубже. В кладку гряды закладываем ровные пазы друг напротив друга, чтобы по ним ходил щит.

— Полозья, что ли? — прищурился Хорг. — Как на воротах наших?

— Ровно такая же система, — подтвердил я. — щит поставим.

— А щит-то там зачем? Воду держать?

— Потом узнаешь. Ты копай давай.

Мастер пожевал губы, покосился на крону за частоколом и уточнять не стал, сообразил, что ответ ему, возможно, не понравится. А задумка на самом деле простая. Канализацию мы делим надвое, в подводящей канаве ставим задвижки, и какое-то время все деревенское добро течет только в одну половину ямы, где сидит наш новый работник.

Ему сыплется угощение, он радуется, кашеварит, перемалывает, и отходы исчезают, но что-то после его готовки обязательно останется, какой-то остаток, ради которого, собственно, весь этот банкет и затевается. А в нужный момент мы переводим задвижки, поток уходит во вторую половину, следом поднимается щит, и жилец сам, без уговоров и рычагов, переползает туда, где кормят.

Щит за ним опускается, а из освободившейся половины мужики спокойно выгребают созревшее добро на поля. Никого тревожить и перетаскивать не придется, гнилоход доволен, деревня с удобрением, и даже запаха нет, с этим гнилоход справляется отменно. Учитывая сколько пахучего угощения за время нашего странствия он успел утащить в дупло, от него должно было разить на километр, но вместо этого воздух вокруг вполне себе свежий.

Мерить пришлось по науке, жерди у нас нарезаны по эталону, по два метра каждая, сам в свое время вводил стандарт и сам же теперь им наслаждаюсь, глубину в пять метров изволь отмерять как две жерди с половинкой. Половинку торжественно отпилили на месте, и дедок с граблями лично заверил, что глаз у него алмаз и пилили честно. Разметка легла без единой заминки, шнуры натянулись, колышки встали по углам, и вся стихийная копка наконец собралась в одном месте.

Дальше народ было уже не удержать, к яме подтянулись работяги со всех концов, половина деревенских строек встала сама собой, и даже с моей стройки бригада снялась в полном составе, о чем мне сообщили с некоторой опаской. Да пусть копают, святое дело, стройка подождет.

Землю далеко носить не стали, отвалы росли тут же, по краям, пригодятся и на обратную засыпку, и на обваловку, чтобы дождевая вода в яму не бежала. А виновник всеобщего трудового подъема сидел себе в лагерной яме, шевелил кроной и наслаждался жизнью, даже отсюда было видно, до чего ему хорошо.

На частоколе в течение дня дежурила уже другая публика. Пацанята расселись по стене рядком и наблюдали за гостем, свесив ноги, у них там шел свой ученый спор, достанет он щупальцем до стены или не достанет, и ставки, судя по азарту, принимались настоящие.

Внизу у ямы спор шел посерьезнее, один из землекопов углядел, куда именно дуб запускает жгуты, и забеспокоился, а ну как ему у нас понравится и он после ям за частокол примется. Сосед его успокоил со знанием дела, мол, не примется, бревна у нас свежие, невкусные, это тебе любой гнилоход скажет. Правда спокойнее первому не стало, и остаток дня он копал с удвоенной скоростью.

Копали в две смены, с обедом прямо у края, бабы приносили котелки и хлеб, и мужики хлебали стоя, не выпуская лопат, потому что очередь в яму расписалась плотнее, чем к колодцу в засуху. Внизу одновременно помещалось человек двадцать, остальные таскали и подавали, уставших меняли без всякой команды, и дно уходило вниз с каждым часом всё заметнее.

Грунт, спасибо низине, шел мягкий, без валунов, единственный приличный камень на всю округу достался, похоже, тем двоим в колодце, и они, кстати, до сих пор поглядывали на него недобро.

Со стенками решать пришлось быстро, опалубки у нас после больших заливок осталось предостаточно, щиты ровные, колья заготовлены, и по-хорошему стены следовало бы отлить из бетона, на века. Вот только бетону нужно время, выдержка, уход, а времени у нас нет, все-таки нужник в лагере не бездонный, запасы там конечные.

Потому решили примерно по той же схеме, что и с колодцем: прочность тут нужна не крепостная, кладка справится, а кладка это скорость. Гранит, которого у столба силы лежат целые горы, но взяли самую малость, намолотили мелкой крошки в раствор, пусть работает. Остальное закрыл обычный камень, его натаскали тачками с другого берега, и ряды пошли один за другим. Хорг носился по периметру и лично гонял каждого, кто вел ряд на глазок, а я только успевал проверять углы да пазы под будущий щит.

Пока мы возились с кладкой, из лагеря долетали новости, и новости эти радовали. Гость управился с солдатскими ямами подчистую, вылизал до сухого песочка и взялся за выгребные ямы господ рыцарей, а те, к несчастью благородных, расположились на противоположном конце лагеря.

Кратчайший маршрут к мечте пролегал ровнехонько через середину этого лагеря, а как гнилоход относится к маршрутам, объяснять уже никому не требовалось. Подробностей нам с земли видно не было, зато их видел Мульб, и к вечеру деревня знала все: и как шатры складывали на бегу, и как интендант уводил телегу с овсом наперерез судьбе. Господа рыцари, по тем же рассказам, остались без удобств и теперь бегают в поле, посверкивая гербами. Насчет гербов, подозреваю, приукрасили, но проверять никто не рвался.

Пол заливали уже вечером, и тут работяги справились сами, замес шел бодро, тачки катались по сходням без заторов. Я разве что помог провибрировать, прошелся с рогом вдоль свежей заливки, чтобы масса улеглась поплотнее, и на этом мое участие кончилось. Сильно разгоняться все равно нельзя, пол у нас идет с уклоном от серединной гряды к дальним стенкам, переусердствуешь, и весь бетон стечет в нижние углы, будет вместо очистных сооружений горка для зимних забав.

Дальше они справятся и без меня, кладку есть кому доводить, уклоны выставлены, Хорг бдит. Означает ли это, что мне можно пойти поспать? Конечно же нет. Кто вообще в этой деревне спит? А, точно, все спят, кроме меня…

Пока мужики ковырялись, я заглянул на свой участок, и встретила меня до неприличия мирная картина. Три телеги стояли ровно там, где их поставили, рядом, привалившись к колесу, спал мужик из обоза, и спал качественно, с душой. Вокруг никакого беспорядка, пчелы спокойно занимались своими делами, медоноски кружили над участком и деловито обнюхивали все подряд, от котлов до сохнущего кирпича, пчеловоины несли караул по углам телег и, соответственно, охраняли.

Ну а принцесса выбралась на крышку своей корзинки и сидела там, распустив крылышки, наслаждалась солнечными лучиками. Идиллия продержалась до момента, пока она меня не заметила. Крылышки сложились, особа нырнула внутрь, и крышка захлопнулась с таким стуком, что дежурный у колеса всхрапнул и переложил голову на другое плечо.

Ну да, конечно, обиделась, другого я и не ожидал. А то, что я за эти двое суток чуть не сдох, никого особо не волнует, подумаешь, мелочи какие, у нас тут обида, дело государственной важности.

— Да ладно тебе, — подошел я к корзинке. — Давай завтра пообижаешься, а? Сегодня как-нибудь без этого обойдемся, у меня сил нет по всем правилам мириться.

Вежливо постучал костяшкой по крышке, но ответа, ожидаемо, не последовало, внутри даже крыльями не шелохнули, выдержка у особы отменная. Я оглянулся на пчел в поисках поддержки, и показалось, что они мне пожали плечами. Плеч у них нет, пожимать нечем, но суть донесли исчерпывающе: сами не понимаем, дружище, сами не понимаем.

И ведь главное, поди угадай, в чем провинился. Всё же наоборот было устроено ради их безопасности, обоз отдельно, чудовище отдельно, и между ними я, красивый. Сам подставился, между прочим, рубахой шикарной пожертвовал, у меня их не так много, чтобы скармливать каждому встречному дереву, и где теперь такую купить, вопрос без ответа. По всем расчетам мне тут полагается благодарность, ну или хотя бы нейтралитет, а вместо этого сижу перед закрытой крышкой и веду переговоры с корзинкой. Со стороны, надеюсь, этого никто не видит.

— Слушай, ну давай тогда о деле, — сменил я тактику. — Надо же обсудить, куда вас расселять. Сама видишь, у меня на участке шумно, народ толчется, котлы гремят, ходят все кому не лень. Но есть одно место, поприятнее моего. Тихое, теплое, а насчет охраны там вообще без вопросов. Обсудим?

На самом деле я давно определился, где их поселю, еще на подходе к деревне все решил. Но обсудить-то надо, положено так, а то потом выяснится, что решили без нее, и к первой обиде добавится вторая, посерьезнее, и зимовать мне тогда с двумя обидами сразу.

Корзинка хранила молчание, только крышка, по-моему, села еще плотнее. Ладно, запишем как согласие, возражений ведь не поступало. Я растолкал дежурного, тот подорвался и спросонья отрапортовал, что происшествий не было, кивнул ему на переднюю телегу, кликнул с участка Сурика, и втроем мы покатили пчелиное хозяйство в нужную мне сторону.

Потащили мы их в обход деревни, дорога там длиннее, зато ровнее, и груженым телегам это важнее. Шли неспешно, колесики поскрипывали, пчелы сидели по своим местам смирно, будто каждый день переезжают, и только медоноски время от времени снимались с бортов, облетали окрестности дозором и возвращались на места. Со стены на нашу процессию косились стражники, и во взглядах их читалась сложная внутренняя работа, устав про такое молчит, а спросить неловко. Один все же не выдержал и помахал рукой, и я до сих пор не уверен, здоровался он или прощался.

Сурик всю дорогу шел позади, придерживал на поворотах плиты воска и о чем-то напряженно размышлял, а на втором повороте вопрос все-таки прорвался: можно ли будет из обрезков налепить формочек. Формочки для него мера всего на свете, и если из материала нельзя налепить формочек, то непонятно, зачем такой материал вообще существует. Пообещал ему выделить обрезков, когда будут, и парень дальше катил уже вдохновленный.

— Слушай, а народ-то как отреагировал? — полюбопытствовал я у дежурного, пока мы одолевали пологий подъем. Мужик этот шел с обозом от самого улья, а по прибытии его оставили при пчелах до моего возвращения, так что картину он застал целиком.

— Ну как… — мужик поправил хват на оглоблях и задумался. — Половина до сих пор не верит.

— А вторая половина?

— А вторая надеется, что брешут.

— Богатый выбор, — оценил я. — А староста что?

— А что староста? — пожал тот плечами, — В деревню не пустил. Велел к тебе на участок тащить, там, говорит, ждать и следить за пчелами. А я ему говорю, как я за ними услежу, они же делают чего хотят.

— И чего они делали?

— Да ничего не делали, — пожал плечами мужик. — Тебя ждали.

— Ну вот видишь, — подытожил я. — Проблем нет, следить одно удовольствие.

Мужик покивал без особой уверенности, и остаток пути мы проделали молча, если не считать скрипа колес и мерного гудения над головой.

Столб силы встретил нас желтоватым светом из-под колпака и двумя гвардейцами, которые при виде такого обоза подобрались и на всякий случай сделали лица еще каменнее обычного. Ну, наверное, под шлемами все-таки не видать.

Понимаю ребят, к ним по расписанию ходят мастера с кабелем, а тут три телеги меда и воска под пчелиным конвоем, и как это оформлять в докладе, науке неизвестно.

Я подкатил переднюю телегу поближе к тумбе, отряхнул ладони и повернулся к корзинке.

— Ваше высочество, — начал я торжественно и сразу засомневался. — Или как там у вас положено… светлость? Благородие? Не силен в титулах, уж простите, образование не то. В любом случае, принимайте: вот ваши новые хоромы. Будут дорабатываться и достраиваться, отделку обсудим в дальнейшем, когда перестанете обижаться.

Из корзинки не донеслось ни звука, что меня уже нисколько не удивило, так что крышку я приоткрыл сам. Изнутри в нее тут же вцепились лапки, все, сколько их там есть, и потянули обратно с завидным упорством. Силы, впрочем, оказались неравны, тут уж извините, ваше высочество, я слишком устал для всего этого, и церемонию открытия объявляю состоявшейся.

Столб, справедливости ради, пришлось немного доработать прямо по месту. Колпак у меня там конусом, наполовину из плетня, наполовину из бетона, штука вышла тяжелая, пчелы такую каждый раз на выход поднимать не будут, у них лапки. Да и воздух внутрь должен как-то поступать, жильцы все-таки дышат. Так что я выложил по кромке тумбы кирпичи, проставками, и между камнем и колпаком появилась щель в ладонь, чем не вентиляция, а заодно и парадный вход. Дождя можно не бояться, колпак шире самого колодца, вода скатится по конусу и до нутра не доберется.

Оставалось переложить приданое, и вот тут я совершил ошибку, обратился к караулу.

— Мужики, подсобите с медом? Вдвоем сподручнее.

— Не положено, — отозвался ближний, даже не повернув головы. — Караул.

— Так я ж не отойти прошу, а подойти. Груз к охраняемому объекту, все по службе.

— Не положено.

— Понял, — вздохнул я. — А если я у Кральда спрошу?

Гвардейцы переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместился целый разговор, с разбором и оргвыводами. Ближний вздохнул еще тяжелее моего, снял шлем, сунул его напарнику и шагнул к тумбе. Колпак он удержал одной рукой, пока я подбивал проставки, установили все как полагается, а потом и вовсе сняли эту крышку и взялись перекладывать добро вниз, в колодец. Плиты воска ложились вдоль стенки, медовые кубики штабелем к ним, и латные перчатки для такой работы подошли на удивление славно, мед к ним не липнет.

Сердце голема на дне встретило нас ровным глухим гулом, Основа расходилась от него теплыми волнами, и даже наверху, у кромки, под ложечкой начинало приятно вибрировать. Лучшее жилье в округе, я считаю: тепло, сухо, свет дармовой, а караул попробуй еще где найди. Мне бы кто такие хоромы выделил.

Перегружать еще довольно много, да и какую-то часть стоит оставить себе, так что следом внутрь отправилась корзинка с принцессой, опустил я ее аккуратно, на самое ровное место, между сердцем и стенкой. Пару мгновений ничего не происходило, а затем крышка приоткрылась, уже сама, без моей помощи. Хозяйка выбралась наполовину, огляделась по сторонам с видимым недоверием, и недоверие это таяло на глазах.

Взгляд ее прошелся по кладке, скользнул по штабелю с медом и уперся в здоровенное сердце голема. Фасетки в желтоватом свете переливались, крылышки медленно расправлялись, и наконец она подняла голову, посмотрела на меня и коротко прошелестела крыльями.

Перевод я получил в следующую же секунду. Пчелохорги дружно снялись с телег, и вниз потянулась цепочка грузчиков, кубик за кубиком, плитка за плиткой, да так слаженно, что мы с гвардейцем застыли над колодцем с очередной ношей в руках и почувствовали себя лишними на этом празднике. Добро утекало вниз без нашего участия, и было решено больше не мешать, человеческая смена окончена. Мы вернули колпак на проставки, гвардеец забрал у напарника шлем и встал обратно на пост, а пчелы уже текли под кромкой стройной вереницей, перетаскивая свои пожитки к себе домой.

Я постоял еще немного, послушал, как под колпаком обживается гул, теперь к нему добавилось хозяйственное жужжание, и звук у столба стал заметно веселее. Со стены за новосельем следило десятка два голов, так что к утру Мульб, не сомневаюсь, доложит деревне подробности, и в его пересказе я как минимум женился, причем с приданым в три телеги. Спорить бесполезно, у Мульба не забалуешь.

Крышка корзинки, к слову, для меня за все новоселье так и не открылась. Но когда я уже уходил, из щели под колпаком отчетливо шелестнуло вслед. Будем считать это прогрессом.

Заноза из свежего частокола засела глубоко, и Корш ковырял ее ногтем уже третий заход, не столько ради самой занозы, сколько ради образа. Все-таки он же просто помятый мужичок, который отработал день лопатой, забрался на стену и отдыхает, а что бревна тут смолистые и цепучие, так это дело житейское. Народу на кромке к вечеру собралось десятка два, расселись кто по бревнам, кто на рельсы, и глазели все в одну сторону, на лагерь, где ужинало дерево.

Рядом устроились трое пацанят, и спор у них шел ученый, по накалу давно обогнавший диспуты столичных школяров.

— А я говорю, достанет! — младший вскочил и чуть не улетел со стены, сосед ухватил его за штаны и вернул на место. — Вон докуда жгут тянул, сам видел!

— До ямы тянул, — старший даже головы не повернул, следил за кроной. — Стена дальше, не достанет.

— А ты померил, что ли?

— Мне мерить не надо, у меня глаз, — старший сплюнул вниз по-взрослому. — Яма вон где, а стена вон где.

— У него глаз! А чего тогда в шапку ничего не кладешь, раз глаз?

Заклад, а это аж два рыболовных крючка и деревянная свистулька, лежал в шапке у третьего пацана, самого запасливого, и держал тот шапку двумя руками, переживая за сохранность сильнее обоих спорщиков разом. Старший помедлил, но честь оказалась дороже, снял с пояса ножик в берестяных ножнах, сделанный из ржавого обломанного гвоздя, опустил туда же, и спор перешел в ту стадию, откуда с миром уже не расходятся.

Корш, к слову, померил почти сразу, на глаз, с запасом на полный замах жгута, и ответ знал точно, до локтя. Мужичку после лопаты знать такое не положено, вот он и молчал, отметив только, что старший ставит правильно и торгуется грамотно, из такого выйдет толк.

Из-за пазухи он вытащил заранее припасенную гладкую щепку в ладонь длиной и обломок уголька к ней. За тридцать лет службы Корш не записал для себя ни строчки, всегда составлял отчеты сразу в чистовую. Голова держала архивы, от которых в столице ломятся шкафы, и не подводила ни разу. А сегодня вот понадобилось записывать… Голова, глотавшая годовые отчеты целых провинций, за один здешний день переполнилась и запросила бумаги, только бумаги у землекопа не водится и пришлось использовать щепку.

Забрался он сюда с простой целью, посидеть в тишине и разложить наконец день по папкам. День раскладываться не желал, топорщился и трещал по швам, и начинать пришлось издалека, с того, до чего все эти дни не доходили руки, стройка отнимала их целиком.

Со стройкой, кстати, у Корша обнаружилось открытие из неудобных: ходит он туда давно не только ради дела, а больше по собственному желанию. Платят щедро, кормят от пуза, и движение по здешней карьерной лестнице вышло такое, что за пару дней он поднялся примерно на столько же, на сколько на службе за тридцать лет. И это не говоря уже об ускоренном продвижении в его Пути, Основа здесь отзывается куда охотнее, а порядка на стройке оказалось куда больше, чем во всем государственном аппарате вместе взятом.

Вчера его поставили начальником производства блоков, и Корш, принимая под начало замесные короба и шестерых мужиков, поймал себя на самой настоящей гордости и на легком недоумении от нее же. На работу он теперь приходит первым, и пусть главная его задача вычислить преступника, от рассвета до заката голова занята другим, как перестроить подачу песка и куда девать простой у сушильных рядов. Пометка об этом в деле уже лежит, а толку от нее пока никакого.

Сейчас же начал он со вчерашнего дня, с телег, мед привезли прямо к его замесам, так как в деревню это добро, судя по всему, не пустили. Обозники рассказывали наперебой, слушать их нарочно даже не требовалось, все оседало в памяти само. Из рассказов выходило, что мастер где-то в дальних лесах изловил гнилохода и ведет домой, причем здоровенного.

— Здоровый, говоришь? — уточнили у обозника на замесе.

— С дом! — тот оглядел слушателей и решился. — Да не, с два дома!

— Ну-ну, — покивал скептик с лопатой. — А рога есть?

Корш тогда разложил услышанное, не отрываясь от короба: гнилоход лег в слухи, но поближе к бреду, размер с вековой дуб отправился в бред без лишних сомнений, приукрашивают, дело дорожное. Система работала тридцать лет и повода сомневаться в себе не давала ни разу.

Вот только все равно первыми систему подвели пчелы, и подошел к телегам Корш сам, из чистого любопытства, положено же любопытному мужичку поглазеть на диковину, о которой гудит вся округа. Пчел он так-то видал, недалеко от столицы есть небольшая рощица, где традиционно собирают мед, и особыми они не бывают, пчела и пчела.

А вот эти все-таки оказались особыми. С бортов поднялись судя по всему караульные, здоровенные хищные монстры неприличных размеров. Они зависли на уровне глаз, зажужжали и недвусмысленно повели жалами, а жала на них видно без всякого прищура. Корш отступил на три шага раньше, чем сообразил, что отступает, и пункт про особых пчел пришлось вынимать из бреда и перекладывать в факты.

Дальше он наблюдал издали, и усиленно размышлял к чему это это дело пришить. Караул у телег периодически сменялся, одна здоровенная пчела все время держалась в воздухе и наблюдала за округой, остальные держали позиции на самих телегах.

Сектора были поделены без единой прорехи, залетную осу перехватили на дальнем подходе, и Корша неожиданно кольнуло теплом: служба у насекомых поставлена лучше, чем в армейском лагере по соседству. Записать такое в отчет нельзя, даже размытыми формулировками.

Рядом с этим наблюдением просился второй лист, три телеги светящегося меда и воска, целое состояние по любым меркам, стояли под открытым небом под надзором одного сторожа, и сторож этот совершенно бесстыдно дрых. Никто при этом даже не примеривался украсть, люди вокруг ходят и никому нет никакого дела до этих сокровищ.

Днем Корш стоял на замесе, как обычно, когда со стороны лагеря донесся концерт: рог, следом второй, но уже с другим коленом, звон сигнального колокольчика, и снова первый рог, уже по второму кругу. Обещанный гнилоход, стало быть, дошел, чем бы он там ни оказался. Глаз задергался сразу, и вовсе не на чудовище, чудовища Корш пока не видел, глаз дергался из-за горниста, который перебирал сигналы по списку в надежде, что какой-нибудь да подойдет.

Бригада побросала лопаты и рванула смотреть, и Корш побежал со всеми, в толпе ему самое место. Дальше он стоял в передних рядах зевак и ловил себя на том, что оценивает не угрозу, а качество паники, угрозы, по совести говоря, не было никакой, дерево пришло к нужнику и больше его ничего не заинтересовало.

Паника при этом удалась на славу, лагерь выложился весь. Под ближней телегой поместились двое, третий сунулся следом, не поместился и заметался между укрытиями, выбирая понадежнее. Кашевар встал у котла с поварешкой наперевес и всем видом сообщал, что обед сдаст только вместе с жизнью.

Отпрыски знатных родов, пострадавшая сторона и, можно сказать, заказчики нынешнего дознания, носились между шатрами и требовали от слуг одновременно коней и доспехи, а слуги подавали не то и не тем.

Собственно, где-то в лагере все носились, а вот в голове Корша шла настоящая баталия. Лист, где гнилоход значился бредом, на глазах целиком переехал в факты, вместе с вековым дубом, а следом скрипнула вся полка: если про размер не соврали, что еще из слухов окажется правдой? Пока Корш придерживал эту полку, из-за спин долетело свежее, вернулся мастер. Пацан на пригорке махал лагерю рукой и кричал, что зверь пока не его, он просто прикидывает, как его приобрести. Толпа вокруг совершенно бесстыдно ржала и передавала дальше, а Корш запоминал дословно, такие формулировки украшают любое дело.

Долго наблюдать за чудовищем не вышло, у частокола взревел Хорг, бригада снялась копать в полном составе, и Корш пошел со всеми, взялся за лопату и уже в яме сообразил, что копает бесплатно. Причем копал он даже не ради маскировки, а добровольно, впервые за всю жизнь, и пометку об этом сделал с легким беспокойством, надо будет на досуге разобраться, что это с ним происходит.

Сама копка первое время шла стихийно, и для пути Порядка это была пытка чистой воды. Но потом появился Рей, и Корш впервые увидел главного подозреваемого вблизи.

Увидел и не поверил… По бумагам ожидался ловкач, из тех, что трижды продадут одну лошадь и им еще должны останутся, а с кучи вынутой земли сполз шатающийся от усталости пацан, подобрал шнурок, специально отмеренные палочки и побрел размечать площадку.

Дальше на глазах у Корша хаос собрался в порядок. Легла разметка, следом встали колышки, и сотня лопат съехалась с окраин в один правильный прямоугольник, а путь Порядка, дергавший глаз с самого полудня, впервые за день замолчал, довольный. Корш поймал себя на удовольствии от работы подозреваемого и одернул, в деле такому не место.

Вблизи читалось многое, руки у пацана рабочие, мозоли от инструмента, не от карт и не от ножа. Сотня взрослых мужиков слушалась его без единого окрика, орал за него Хорг, а власть при этом оставалась пацанья, и загадку эту Корш отложил на потом.

Отдельный деликатес путь получил от мерных жердей. Нарезаны по эталону, одна к одной, половинку отпиливали прилюдно, под присмотром дедка с граблями, и выходит, что деревня живет по единому стандарту мер. В половине королевских контор эталона нет, там до сих пор меряют локтями писарей, у кого какой отрос.

Старый клубок тем временем трещал по всем ниткам. Версия с приезда лежала простая, вор плюс староста-скупщик, подобные цепочки он щелкал, не выходя из кареты, только вор по всем законам ремесла прячется и сидит тише воды. Этот собрал вокруг себя деревню, сотню лопат и ходячий дуб в придачу, и прятаться не собирался даже для приличия.

К заливке пола народу набежало столько, что мест не хватило, Корш с парой десятков мужиков остался не у дел, вот и пришел сюда. Но стоило забраться и устроиться на краю баллистной вагонетки, как под стеной заскрипело, и в обход деревни потянулась процессия: три телеги, знакомый мед, поверх колонны парами шел пчелиный конвой, а стражники на стене мялись, не зная как на это реагировать, ведь пчелы выглядят опасными, но пока не нападают.

Записи опять отложились, и Корш неспешно двинулся по стене следом, благо шла процессия небыстро. Привела она к столбу силы. Столб этот сам по себе тема для отдельной кипы папок, и Корш до сих пор старательно обходил эту тему стороной, есть вещи, к которым лучше подступаться выспавшись.

Дальше он смотрел со стены и не отрывался. Мастер коротко переговорил с караулом, и настоящий живой латный гвардеец на посту взял, и принялся таскать мед. Вот это для дознавателя стало самым жирным куском за день. Власть всегда имеет источник, чин или деньги, других пока не придумали. Бывает еще страх, только страх видно издалека, а у столба им и не пахло. У пацана на виду ни чина, ни денег, Корш смотрел во все глаза, и тем не менее гвардия ворочала для него медовые кубики.

Окончательно добила Корша крышка. Мастер взялся за корзинку на передней телеге, крышка уперлась, изнутри за нее цеплялись и тянули обратно, причем тянули всерьез, а пацан по-хозяйски отодрал ее и еще что-то втолковывал внутрь.

В этот раз кольнуло уже лично, Корша-то от этих телег отогнали жужжанием на дальних подступах, а этому можно все, и жала сидят по местам. Пчелы, выходит, различают своих, и главный подозреваемый проходит у пчел по разряду чуть ли не родственников. Куда подшивать показания пчел, Корша на службе не учили.

Единственное пригодное для бумаги нарушение за весь день все-таки нашлось: самовольное заселение насекомых в охраняемый объект короны. Сформулировал, полюбовался и понял, как эта строка будет смотреться в деле, писано пьяным, читано дурным. Да и принадлежит ли в этой деревне хоть что-то короне, вопрос теперь спорный.

На этом запасы дня закончились. Уголек он опробовал тут же, вывел свои сокращения: «дерево. ходит.» Посмотрел на запись, подумал и понял, что за такую записку в дознание сдадут его самого, причем свои же и с облегчением.

Черновик отчета в голове складываться тоже отказывался. «Объект, условно именуемый деревом, самостоятельно передвигается и состоит на довольствии…» Каждая формулировка стояла криво, глаз начинал дергаться уже на собственных фразах, а кривых документов путь Порядка не пропускает, хоть чужих, хоть своих. Отчет откладывался, и с этим пришлось смириться.

Оставалась пересборка дела, и ее Корш провел ответственно. Рея из подозреваемых он не вычеркнул, улики никуда не делись, деньги у пацана водятся, и дом заложен ровно после шума с рыцарями. А вот мотив пришлось пересматривать целиком…

Наживу здесь девать некуда, мыло у мастера уходит дороже фамильных перстней, и если перстни все-таки взял он, то взял не ради денег, а из интереса, из какого приобретают вековой дуб для чистки выгребных ям. Этому парню важнее всего стройка, остальной мир идет довеском. Больной, судя по всему. Корш ухмыльнулся и одергивать себя не стал, таких больных он, пожалуй, уважает.

Следом прицел сам собой сместился в лагерь, к слишком ровному виночерпию господ рыцарей. Наливает без единой ошибки, улыбается без единой трещины, и к этому человеку Корш еще вернется, пометка лежит с первого вечера и никуда не денется.

А для остального пришлось заводить новую папку, пятую по счету и вторую безымянную, соседку Мульбовой. Имя ей Корш подбирать не стал, рано, сперва надо понять, о чем она. Одно ясно уже сейчас: папка не только про парня, а скорее про деревню целиком, и ложиться в нее будут факты, которым все равно никто не поверит.

Пока он возился с фасовкой, стемнело почти до звезд. Дерево в дальней яме трудилось над ужином и явно наслаждалось, крона мерно ходила в такт этому занятию. Зеваки потянулись со стены по домам, и пацанята ушли еще раньше, так и не разрешив свой спор, заклад остался у запасливого. На краю лагеря, на пригорке, спал подозреваемый, рядом привалился здоровяк, а под боком у обоих устроилась свинья. Свинья наконец получила давно заслуженную пометку: состоит при подозреваемом постоянно, назначение не установлено.

Корш смотрел на спящего и думал, что этого парня не берет, похоже, вообще ничего на свете. Закуй такого в кандалы, он похвалит ковку и ляжет на другой бок. С такими подозреваемыми Корш за тридцать лет не работал ни разу, и, если совсем честно, работа нравилась ему все больше.

Напоследок взгляд зацепился за командующего, к этому карьеристу у Корша тоже накопилось вопросов на отдельные страницы отчета, найдется в них место и походным расходам. Только сейчас командующий стоял у своего шатра и смотрел, причем не на гнилохода, тот его как раз больше не занимал. Стоял столбом, у глаза дергалась жилка, это Корш разглядел даже со стены, такое он ни с чем не спутает, руки мелко дрожали. Командующий смотрел вслед убегающему писарю и только начинал осознавать, что отчет об этом всём придется писать самостоятельно…