Глава 8

Открыл глаза, увидел над собой светлое небо, а вот сообразить, где я вообще нахожусь и что происходит, вышло далеко не сразу. Под затылком мерно поднимался и опускался теплый бок, свинка обстоятельно сопела, рядом обнаружился Больд, ванну здоровяк так и не отстегнул, она висела у него за спиной, а сам он привалился к ней поудобнее и спал со всей ответственностью.

Вроде бы всё мирно, каждый на своем месте, и тем не менее что-то из привычной картины мира выбивалось. Проснулся, потому что выспался? Это факт, выспался отменно, давно со мной такого не случалось… Только не давало покоя ощущение, что подвох где-то рядом.

Полежал я еще немного, поразмышлял о разном, мозг никуда идти пока не хотел, и я выделил ему пару минут заслуженного покоя, когда еще такие выпадут.

А потом до меня все-таки дошло, и подскочил я так, что свинка обиженно хрюкнула и завозилась. Тишина! Ни стука тебе, ни движения вокруг, и это прямо посреди дня! Дожили, называется, тишина теперь пугает меня сильнее всего на свете. Это же кем надо быть, чтобы постоянный шум и грохот выглядели нормальной жизнью, а вот стоит звукам стихнуть, как внутри просыпается настоящая паника.

Нормальные люди от грохота просыпаются, я, выходит, теперь просыпаюсь от тишины, и что-то мне подсказывает, что обратно эту настройку уже не перекрутить.

Первым делом окинул взглядом лагерь солдат, и зрелище это немного удивило. Этой ночью там, судя по всему, не спали, а спасали пожитки. Уцелевшие шатры сложили и перенесли подальше, склад разобрали до последнего мешочка.

Скарб лежит на телегах, только вот уходить никто не уходит, приказа-то не было. Стоят собранные, на всякий случай, ведь если гнилоход опять отправится искать себе пропитание, все хозяйство можно будет быстро убрать с его маршрута. Здравый подход, одобряю, быстро учатся ребята.

Следом взгляд зацепился за пчел, вернее, за столб силы, над которым вовсю сновали медоноски. Вчерашнее переселение вышло экстренным и, можно сказать, временным. Вообще странно, что они не заняли столб сами и пришлось их туда везти, хотя кто знает, может, королева перед дорогой настрого запретила занимать чужие постройки без разрешения хозяина.

В любом случае сам колодец на полноценный улей не тянет, внизу у сердца спрячется принцесса, вокруг нее поместятся медоноски. Пчелохорги засядут где-нибудь наверху, и на этом, пожалуй, все. Воска с медом там битком, свободного места нет, и живут они сейчас как в муравейнике.

Пчеловоины вон снаружи сидят, и вовсе не из дозорных соображений, просто бойцы такого калибра протискиваются внутрь впритык. Правда, к этому утру им уже слепили из воска отдельные площадки, и устроены они вполне удобно, сверху козырьки, дождь не страшен, в общем, о своих там заботятся как надо. Мне даже стало слегка стыдно, у пчел каждый боец за одну ночь получил по личной веранде с навесом, а у меня Больд спит на голой земле в обнимку с ванной.

Так вот, пчелы — это, конечно, интересно и важно, только до меня наконец начало доходить, отчего вокруг такое умиротворение.

— Больд… — Я толкнул здоровяка в плечо, подождал, потолкал еще. — Больд! — пришлось прибавить голоса.

— Да не сплю я, — пробасил он после добрых пяти минут расталкивания. — Просто отвлекся немного, задумался.

— Это хорошо. А вот тебе новость: гнилоход доел! — указал я на дуб возле вычищенной выгребной ямы.

И действительно, щупальца он втянул все до единого, стоит теперь ровно и только подрагивает потихоньку. Переваривает, стало быть, перемешивает содержимое и измельчает то, что не развалилось само. Всё вкусное и полезное при этом уходит в него без остатка.

Об устройстве этого красавца я за дорогу передумал немало, наблюдений набралось достаточно, и вывод напрашивается простой — пищеварение у него попросту вывернуто наружу. Кожа выделяет слизь, слизь расщепляет все мертвое до состояния жижи, а дальше та же кожа впитывает готовое. Расти он при этом особо не растет, значит, все съеденное уходит в энергию, на передвижение и на дальнейшее переваривание всего сущего.

Взять хотя бы навозную кучу за любым сараем: пока она преет, над ней висит едкий дух, от которого слезятся глаза, и дух этот, если я хоть что-то помню из прошлого мира, называется аммиаком. Там его разводили в пузырьках и совали под нос упавшим в обморок, поднимало любого.

Так вот, вонь над кучей означает ровно одно: самое ценное из нее прямо сейчас улетает в небо. В навозе полно азота, при гниении он сбивается в этот летучий дух и испаряется, оттого перепревшая куча месяц от месяца и слабеет, удобрение из нее выходит вполсилы.

А теперь принюхаемся к воздуху возле гнилохода… свежесть, хоть беседку рядом ставь. Ну ладно, какие-то неприятные моменты все равно просачиваются, но учитывая сколько всего он в себя собрал — вонять должно куда круче. Получается, у него не улетает ничего, слизь перехватывает едкий дух еще на месте, вяжет его в себе и возвращает в дело.

В земле перегнившую жижу доедает невидимая мелочь вроде грибков, и после ее трудов в перегное заводятся соли, а соли эти я в прошлой жизни встречал как раз по строительной части — белесый налет, которым цветут кирпичные стены старых хлевов, где за кладкой годами копится навоз. Налет зовется селитрой, и когда-то ее ровно так и добывали, закладывали особые кучи и годами их выдерживали, а после соскребали созревшее добро и вываривали из него соль.

Если гнилоход проворачивает всю эту работу сам, только в сотни раз быстрее и без потерь, то остаток от его готовки будет по этой соли богаче любой выдержанной кучи, и это уже не удобрение получается, а стратегический запас. Пока это только догадки, в химии с участием Основы я не силен, но выглядит всё недалеко от более привычных процессов из прошлой жизни. Надеюсь, что всё так как я предполагаю, не зря же закладывал эту яму с прицелом на производство. Но отсутствие запахов действительно очень даже радует, хороший знак.

Кстати, что-то же после его кухни должно и оставаться, тот же ил, все-таки гребет он его исправно, а целиком песок не съешь, сколько ни старайся. Куда деваются излишки, я пока не подглядел, но если они понемногу выдавливаются наружу через корешки, то земля после проползания гнилохода должна становиться удобренной и жирной, хоть разбивай грядки прямо по его следу.

— Ну стоит и стоит, пусть стоит… — одобрил новость Больд, и глаза его поехали закрываться обратно.

Двухдневный переход, похоже, не прошел для здоровяка бесследно, утомился бедолага, и оно логично, при такой силище внутри организму положено больше жрать и больше спать. Я вот тоже уже не такой тощий, как пару месяцев назад, но все равно мельче него в разы, и сна мне требуется всего ничего.

— Так он же доел! — возмутился я.

— Ну покушал и хорошо, — невозмутимо протянул он и потрепал свинку по загривку. — Да, свинка? Мы-то с тобой тоже покушали.

— А вы-то когда успели?

— Так Дагна принесла, — пожал Больд плечами. — Пришла, попыталась нас утащить, но я объяснил, что ванна с нами пойдет. Вот она и принесла ужин сюда. И свинку накормила…

— Сердечно рад за вас, — только тут я сообразил, что сам-то ничего не жрал и организм, судя по ощущениям, давно переваривает сам себя.

Пошел ли я после этого есть? Ага, как же. Подхватил свинку за задние лапы, та удивленно взвизгнула, но на передние поднялась исправно, и покатили мы в обход гнилохода и деревни, в сторону коллекторов. Планы на утро скромные, посмотреть, встал ли бетон, и хотя бы попить. Солнце, кстати, забралось уже высоко, и выходило, что провалялся я с вечера до середины дня. Рекорд, буду гордиться.

С водичкой, правда, вышла заминка: когда мы обходили гнилохода, тот вдруг качнулся и повел жгутами в нашу сторону, точнее, в сторону пригорка за нашими спинами, там же осталась ванна, вот ее содержимое он и почуял. Сердце екнуло, Больд ведь дрыхнет рядом с ней без задних ног, но жадность в этот раз не победила, добра в дупле у гнилохода и без того сверх меры, еще перерабатывать и перерабатывать. Жгуты втянулись, туша замерла, и я уже почти выдохнул, да взгляд тут же уперся в ближайший загончик с баранами.

Загонов у нас по деревне раскидано порядочно, и еще один небольшой поставили в лесу, а всего баранов набирается под сотню, и что с этим стадом делать, решительно непонятно. Сейчас же вопрос встал ребром, вокруг загонов аккуратно сложены целые горы сена, а рядом такие же горы того, что от сена получается после переработки. И сложно ли угадать, куда двинется гнилоход, когда переварит все, что натаскал себе в дупло?

— Срочно! — выкрикнул я, еще только вкатываясь со свинкой на стройплощадку.

— Рей, а мы всё доделали! — Хорг от гордости даже подбоченился. — Смотри, бетон уже вставать начал. Гля как получилось-то!

— Срочно, говорю! Навоз! Бараний! — речь выходила сбивчивой, бег со свинкой вместо тачки удовольствие сомнительное, да и спотыкалась она по дороге пару раз, всё проснуться никак не могла.

— Да чего ты так спешишь-то? — лениво откликнулся кто-то из мужиков. — Такую работу сделали, умотались все…

— А у тебя возле дома яма есть, да? — повернулся я к нему.

— Ну у всех есть, и что… Эта-то побольше будет, вон какая вышла.

— Побольше, это точно. — махнул рукой в сторону коллекторов, — Теперь смотри, гнилоход прямо сейчас стоит около двух вычищенных ям, в которые старательно трудилась целая армия. Он их выскреб за день. Как думаешь, твою яму он не осилит? Вместе с домом?

Мужик оглянулся на торчащую за лагерем крону и спорить резко передумал.

— А ну носить говно! — скомандовал он, ухватил тачку и первым покатил к загонам. — Чего встали⁈ Засадим его в яму, чтоб не вылез!

— А может, стенки еще повыше поднять? — предложил кто-то вдогонку. — Чтоб уж наверняка, а?

А ведь мысль дельная, стенки и правда стоит нарастить, выше уровня земли их можно гнать уже кирпичом. И крышу над ямой ставить обязательно, все-таки лишняя вода нам ни к чему, ее и так набежит предостаточно. Канавы, кстати, тоже сперва следует закрыть от дождевой воды, без этого никак. И все это надо делать разом, вот в чем беда!

Голова идет кругом, задач я набрал столько, что впору раздавать, а я с этим делом не тороплюсь, и это уже диагноз. Найти бы кого-нибудь, чтобы ходил за мной по пятам и вовремя одергивал это одержимое молодое тело, голова-то у него работает, но несет ее без остановки.

Мужики тем временем потянулись к загонам вереницей, тачка за тачкой, и угощение поехало в новый дом. Уль встал у въезда и на каждую тачку делал пометку в своей дощечке, учет у него не останавливается даже там, где учитывать особо и нечего. Сваливать я велел пока в один угол, а сам отошел к краю ямы и принялся прокручивать в голове варианты, как спустить туда самого жильца. И желательно ведь заодно освободить его от дерева: дом у него теперь будет каменный, казенный, но сперва предстоит переселение.

Обмозговать такое в одиночку тяжело, и на совещание собрались все светлейшие умы деревни: Хорг никуда и не уходил, подтянулся Уль, а следом подошел незнакомый сухонький мужичок и пристроился слушать.

— О, привет, — махнул я ему. — А ты кто?

— Я Корш, — пожал плечами тот. — Начальник производства блоков.

— Даже так? — удивился я. Пока меня носило по лесам, у нас, оказывается, завелись начальники производств. — А чего тогда блоки не лепишь?

— Так обед у нас, — рассудил Корш. — А мне интересно, как вы будете это дерево сюда сажать. Есть идеи?

— Любопытство у нас не возбраняется, — одобрительно кивнул я и вздохнул. — Идеи есть, но пока, признаться, склоняюсь к тому, чтобы Больд чихнул в ближайшее дупло и выдул нашего жильца прямо в яму.

Умы ненадолго притихли, зато дальше замысел принялись развивать сообща, реплики летели даже от проходящих мимо мужиков с тачками.

— А чего мудрить-то? — бросил один, не сбавляя хода. — Расколоть бревнышко топорами да вытащить его оттуда, всех делов!

— Пробовал уже, — отозвался я. — Топор у него в трухе вязнет намертво, а хозяин даже жевать не бросает. Ну а если за раскалывание возьмется Больд, вытаскивать оттуда станет уже нечего.

— Тогда известью его! — предложил встречный, кативший обратно пустую тачку. — Сыпануть в дупло, сам и выскочит!

— Ага, а помнишь, чем с известью в прошлый раз кончилось? — охладил его сосед по веренице. — Ошметки потом по всей стене собирали.

— Мне он целый нужен, работник все-таки, — осадил я мечтателей. — Желательно в одном экземпляре, а не по всей округе.

— Обвязать веревками да всей деревней и стянуть! — подключился еще один. — Народу-то сколько!

— Веревки он в труху пускает быстрее, чем ты их вязать будешь, — отмахнулся я. — Проверено на собственных волокушах, до сих пор жалко.

— Мужики, так у старосты же перца мешочек есть! — этот шел с полной тачкой, но ради такого даже остановился. — Мульб, говорит, сам видел… Сыпанем в дупло, гнилоход прочихается и наружу выпрыгнет!

— Дорогое выйдет чихание, — подметил Уль, не поднимая глаз от дощечки.

— И староста потом чихнет так, что всем нам тут не поздоровится, — поддержали от кучи, и мужики загоготали.

— А пусть Больд его в охапку возьмет да в яму и поставит, чего он ванну зря таскает?

— Раздавит…

— А если водой залить? Река-то рядом, ведрами натаскаем, он и вылезет… — в общем, идеи сыпались одна хуже другой, но всё же это куда лучше, чем ничего.

Хорг во всеобщем веселье не участвовал, стоял над ямой и хмуро смотрел вниз.

— Уронить-то мы его уроним, хоть подпилим, хоть подтолкнем, — прогудел он. — А ведь пол он тогда проломит. Не застыл еще бетон, чтоб такие удары держать…

— Значит, ронять нельзя, — согласился я, и из всего этого бредового обсуждения сама собой начала вырисовываться мысль. — А мы и не будем ронять. Мы установим сходни. Уложим бревна от края до самого дна, и по ним гнилоход сползет вниз со всем своим хозяйством, когда захочет дотянуться до угощения.

— Два с половиной хорга, — прикинул глубину Корш и покачал головой. — Маловато. Он дотянется щупальцами прямо с края, я ж видел, они у него порядка трех хоргов в длину.

— Верно… — я задумался, глаз у мужичка оказался наметан на зависть. — Но в таком случае мы накроем кучу ванной, вокруг разбросаем приманку, а самое вкусное окажется под ней. Мелочь он с края повыуживает, распробует, а дальше упрется: ванну щупальцами не обхватить. Придется сползать самому. Бревна возьмем потолще, вес они выдержат, вот только после первого же прохода сходни обратятся в труху, и останется наш жилец ровно там, где нам надо. Наверх дороги больше нет, а вместе со своим бревном ему из ямы уже не вылезти!

— А что, должно сработать, — почесал репу Хорг и развернулся к народу. — Мужики! А ну за бревнами! Все, хватит рассиживаться, бегом!

С бревнами мужики управились шустро, я оглянуться не успел, а к яме уже волокли стволы один другого толще и укладывали от кромки до дна. Уложенное перехватили пеньковой веревкой и стянули в единое полотно, чтобы дорожка не разъехалась раньше времени, а под нижние концы подсунули подкладки, все-таки пол у нас едва схватился, и оставлять в нем вмятины от такой тяжести никакого желания нет.

С полом мы вообще постарались, понизу камень, поверху бетонная стяжка, затерли ее гладко, и гладкость эта не для красоты, с ровного созревшее добро соскребается одним движением. Дно вдобавок пошло с хитрецой, дальний угол взят чуть глубже остальных, вся жижа со временем стечет туда, и черпать ее можно будет из одного места, ведерками да лопатами, без беготни по всей яме.

Скос получился крутоват, пешком по такому лучше не разгуливать, зато ползком в самый раз, а наш будущий жилец других способов передвижения и не признает.

Отошел я, оглядел сходни целиком и снова заметил Корша. Мужичок стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, улыбался и смотрел, и по всему выходило, что зрелище ему нравится.

— А у тебя обед, часом, не затянулся? — поинтересовался я.

— Так процесс налажен, — пожал он плечами. — Хожу поглядываю, чтобы не расслаблялись. Вон, кстати, крайнее бревно плохо перевязали. Узел слабый, натяжка не та, съедет в сторону и напугает тебе гнилохода.

Подергал я крайний ствол, и ведь правда, узел вялый, под нагрузкой бревно запросто уйдет вбок. А дорога нам нужна прочная, без единого сюрприза, я за поход насмотрелся, как этот увалень прощупывает корешками каждый следующий шаг, прежде чем перенести вес.

Осторожность у него в природе, и если настил под ним хоть раз шевельнется, он развернется и останется квартировать у армейских ям, или вообще в деревню рванет и его зарубит староста, будет очень грустно. Кивком поблагодарил Корша, а про себя отметил, что сотрудник нам достался стоящий и должность начальника получил заслуженно. Узел перевязал сам, затянул на совесть, теперь эта дорога выдержит любую проверку.

Внизу тем временем сформировали кучку, самое духовитое сгребли в середину и хорошенько поворошили вилами, чтобы аромат не залеживался. Туда же выскребли из ванны остатки медвежьих гостинцев, для нашего работника это, насколько я успел изучить его вкусы, лакомство из лучших. Сверху кучу накрыли ванной, опускал ее, понятно, Больд, и расставался он с посудиной так трогательно, что напоследок даже подровнял ее, чтоб стояла красиво. Под кромкой оставили щель в пару пальцев, пусть запах гуляет по округе, а по дну вокруг раскидали мелочи на затравку. Всё, стол накрыт, гостя ждем.

Ну и встали мы ждать, стоим, хлопаем глазами, а ничего не происходит, дерево как стояло у лагерной ямы, так и стоит, только подрагивает мерно, переваривает армейские харчи. Постояли еще, результат прежний, гнилоход стоит, мы стоим, из всей нашей засады делом заняты одни мухи.

Кто-то из баб принес перекусить, и, несмотря на здешние ароматы, аппетит оказался сильнее, умял я свое мигом, и мужики отказываться не стали, им подобные запахи давно не помеха. Больд, оставшись без ноши, потоптался, повздыхал и прилег на отвале, свинка дремала у моих ног, и за судьбу производства эта парочка переживала меньше всех.

Сходил лишний раз по сходням, проверил, ничего не болтается, бревна легли вровень, лишних ступенек нет, ползи не хочу. Навоз воняет ровно так, как ему и положено, по этой части претензий тоже никаких. Все по уму, должно сработать.

Сам себе могу признаться, поход этот не только затянулся, но уже и надоедать начал потихоньку. С другой стороны, если выводы мои верны и работает он так, как я рассчитал, то вложенные силы окупятся с лихвой, такое производство станет прорывом для всей деревни, а то и не для нее одной.

Только прорыв прорывом, а виновник будущих достижений все так же стоял и вибрировал. Глядел я на эту дрожь, и родилась идея, а что, если засунуть ему в дупло рог и повибрировать как следует? Сам червяк жиденький, тряска ему нипочем, а вот труха вполне может осыпаться, глядишь, и освободим жильца от дерева. Идею припрятал на потом, сперва пусть заедет в яму, остальное приложится.

Раз уж выдалась свободная минутка, а то и целый часик, поднял я взгляд и посмотрел на свой участок, как там обстоят дела. Несколько дней деревенской жизни прошли мимо меня, а деревня, между прочим, никуда не делась, все работают, процессы крутятся отлаженно, чуть ли не лучше, чем при мне. Дом и вовсе растет в небывалом темпе, первый этаж почти готов, столбы каркаса стоят, и бригада собирает опалубку под перемычки, а то и под пол второго этажа, отсюда толком не разберешь.

Ко второму водяному колесу за это время подцепили вторую бочку побольше прежней, и даже отсюда видно несколько роликов под разную скорость вращения, выточил их явно Рект, больше некому. Думают мужики, шевелятся, улучшают хозяйство сами, и порой выходит у них здорово.

Радуюсь такому искренне, без меня работа не встает, а это лучшая похвала всему, что мы тут наворотили. Не устану повторять, пусть лучше мы построим сорок коллекторов, чем снова возводить укрепления и готовиться к очередной войне. Особенно глядя на войско, которое в случае чего придет к нам на помощь, у них с гнилоходом счет один-ноль не в их пользу, а ведь гнилоход на них даже не нападал.

Посидели мы так еще, и мужики один за другим потянулись к прежним трудовым подвигам, кто канаву рыть, кто на бараки, бригада с моего дома вернулась к своим обязанностям, а на участке вовсю шлепали блоки и выставляли свежие ряды на сушку. Мне бы тоже пора делом заняться, сидеть и ждать вообще не про меня, в обеих жизнях этому так и не научился. С другой стороны, все последние дни прошли на ногах, я вел через лес нашего гиганта и толком не спал, про еду вспоминал через раз, так что право посидеть спокойно заслужил по-настоящему, и пусть кто-нибудь попробует упрекнуть.

Да и компания подобралась душевная. Уль на волосянке нынче не занят, она после недавнего бурного всплеска урожайности, по его словам, устала, волосков дается меньше, и следить там пока незачем. Хорг тоже пару раз отходил глянуть, как его остолопы, он их сам так зовет, справляются с канавой, и возвращался довольный, выводят по прямой, метки и уровни выставлены, копается все как надо. Ну а на заливку он пойдет самолично, без его присмотра бетон в канаву ложиться откажется.

— А я, кстати, слышал, к нам дознаватель скоро приедет, — ляпнул вдруг один из мужиков.

— Это откуда ж ты слышал? — не поверил сосед.

— Да вышел давеча за ограду баранов покормить, а там рыцари гуляют, промеж себя трещат. — оживился он, найдя слушателя, — Один возьми да ляпни про дознавателя. Я прислушался, прошел за ними немного, а им хоть бы что, я ж для них вроде говорящего куста. Вот и услышал, едет сюда какой-то дознаватель из столицы.

— А чего ему у нас делать, он дурак, что ли? — удивился тот.

— Дурак не дурак, а понял я так, что вызвали его по Рееву душу. — важно подметил рассказчик, — Вояки наши тупоголовые и постарались.

Все дружно повернулись на меня, а я что, я сижу, котлетку кушаю, у меня все хорошо.

— А чего не так-то? — пожал я плечами.

— Ну как же, дознаватель столичный, полномочия особые, — мужик со значением поднял палец. — Захочет, в кандалы закует и в столицу увезет, и никто ему не указ.

— Да срать я на него хотел, — отмахнулся я и потянулся за второй котлеткой. — всё равно не виноват ни в чем. Ну разве что раньше у Торба мясо таскал…

— У Рюшки моей пирожок стиснул, помню, — подметил один из них.

— Ой, всё, — махнул я рукой.

— Пусть только сунется сюда со своими кандалами, — хмуро пробасил Хорг. — Шею хрустну, а кандалы в жопу затолкаю, чтоб по дороге не потерял.

Мужики грохнули, и понеслось, каждый выдумывал кару пострашнее. Один предлагал закатать столичного в опалубку, перемычкам лишнее армирование не повредит, а голову оставить торчать, пусть разговаривает с прохожими. Второй советовал определить его на постой к Мульбу, через два вечера сам во всем сознается и в столицу пешком уйдет, лишь бы не слушать. Третий выдумывать ничего не стал, предложил просто познакомить дознавателя с Больдом, поздороваются за руку, и поедет гость домой, а кандалы свои повезет обратно одним комочком.

И только один из мужиков не смеялся, сидел себе тихо и задумчиво смотрел на гнилохода.