Глава 11 · (просто интерлюдия)

Последний пакет Лоран перевязал уже под утро, когда небо над Севераном начало сереть, прижал узел пальцем, капнул воском и утопил в теплой лужице печать дознания. Оттиск вышел четким, без смазов и наплывов, учитель за такой, пожалуй, похвалил бы, ну или хотя бы не поморщился, что по его меркам почти одно и то же.

Стол перед ним делили три стопки, справа показания, слева описи с сопроводительными листами. Посередине дожидались утра готовые пакеты, и на каждую из стопок ушло по свече, он нарочно отмечал. К утру строчки перед глазами уже плыли, зато работа была сделана целиком и как положено.

Кабинет ему выделили на третьем этаже, с камином и видом на центр города. Северан отсюда весь на виду, черепица уступами сбегает к рыночной площади, над кузнечным концом встают первые дымы, а дальше блестит Кальва и разбегаются ниточки трактов. Красиво живут строители, у дознания из окон обычно видна стена соседнего склада, и то не целиком.

Дом принадлежит роду Вильмар, и забыть об этом здесь не давали ни на минуту. Герб висел над камином, башня с зубцами и молот поверх, тот же молот повторялся на дверных ручках, на ставнях и на резной серебряно-золотой чернильнице, которая стоила, по прикидкам Лорана, поболее его годового жалования. Он первое время даже макать в нее перо стеснялся, обходился походной жестянкой, но чернила в ней засохли, и пришлось привыкать к роскоши.

Разместили их в этом крыле бесплатно и с поклонами. Город набит переселенцами до самых ворот, постель в приличном месте нынче дороже иного коня, и когда управляющий представительством на второй день сам разыскал столичных гостей и предложил им пустующее крыло, отказываться было и неловко, и не на что. Коршеван велел делать вид, что у группы в Северане дела, вот они и делали вид, жили на чужих перинах и с важными лицами ходили по канцеляриям.

За поклоны приходилось платить ощущением чужого взгляда, и отделаться от него не выходило ни на миг. Ловить было некого, слуги скользили бесшумно и глаз не поднимали, но стоило разложить на столе бумаги, и между лопаток начинало теплеть, будто в спину дышит печная труба. Лоран простукивал стены, а как-то вечером и вовсе просидел в темноте, глядя на дверную щель, и не выловил ничего, что, пожалуй, хуже любой находки.

Налаженную эту жизнь закончил вчерашний гонец, прибыл он под вечер, в пыли по самые брови, сгрузил на стол тяжелый мешок и убыл, даже присесть не согласился, только расписку стребовал. Лоран развязал горловину и понял, что спать сегодня не придется.

В мешке лежало дело о краже, ради которого их сюда отправили, только за эти недели оно разрослось с одной тощей папки до вороха бумаг и исписанной бересты, а сверху нашелся приказ рукой учителя. Дооформить как полагается, то есть разложить по конвертам и опечатать, так как печать была оставлена в карете. Ну а далее отправить в дознание, пусть готовят материалы к судебным процессам и передают выше по цепочке. Утром документы уходят в столицу, а сам Лоран с каретой выдвигается к Порогу, забирать Коршевана и задержанных.

Первые часы Лоран просто разбирал и не верил. Показания записаны кратко и четко, каждое подперто вторым источником, всё по школе, и из этих сухих строк лагерь у Порога вставал во всей красе. Небоевые потери там списаны на чудовище, жалование выходит из столицы полновесным, а до солдата доползает хорошо если наполовину.

В общем, много чего интересного нашлось, даже только перечислять можно хоть до утра, а тут еще и опечатать надо. Когда эпизоды перевалили за третий десяток, Лоран бросил их пересчитывать, к четвертой свече перестал ахать и просто оформлял, дело за делом. А ведь учитель наверняка придержал что-нибудь еще и для личного доклада, причем по традиции это обещает быть самой интересной частью.

Где-то между свечами, пока рука выводила очередной заголовок, мысли сползли на собственную персону, ночная работа такое любит. Выходило, что заголовки эти и есть его потолок. В дознание он, смешно вспомнить, шел ловить злодеев и заступаться за честных людей, о чем в первый же год службы стал помалкивать.

Грамоту и уложения он знал лучше многих, зубрил их ночами, из училища вышел первым по выпуску, стараний вложил столько, что многим и не снилось, и даже в своем пути смог шагнуть, пусть и в рядовые, без гербов на груди и молний из глаз.

Только служба устроена просто, безродный может быть полезным, может быть даже незаменимым, а наверх его не пустят, наверх пускают по крови или каким-то совсем уж особенным природным данным. Помощник особого дознавателя для человека без рода должность блестящая, почти немыслимая, и благодарить за нее следовало Коршевана, который набирал людей по головам, а не по фамилиям. Честный дурак, отозвался тогда Коршеван о новичке, и прозвучало это почему-то наградой.

На фамилию он наткнулся за полночь, в эпизоде об укрывательстве. Среди господ, при которых кормилась и грелась банда, нашелся и молодой рыцарь из рода Вильмар, у него в услужении состоял один из подельников, и против этой строки стояла спокойная пометка учителя, вызвать на официальный допрос, установить обстоятельства.

Никакого обвинения, обычная процедура, свидетель как свидетель, вот только слово «допрос» рядом со словом «Вильмар» весит больше всей этой кипы, такой вызов сам по себе пятно на репутации, которую в роду считают кристальной, и перо в руке остановилось само.

Про Вильмаров в королевстве знает всякий. Лес и камень, подряды от короны и гильдии строителей по всем землям, во главе которых не первое поколение стоит старший Вильмар, и мимо их складов не проедет, считай, ни одно бревно. Где кладут камень на камень, там неподалеку отыщется человек с серебряной башенкой на вороте, и Северан с его лесом и вечными стройками род не обошел бы даже из принципа, представительство здесь у него старое и богатое, вон герб, прямо над камином.

С этим родом у Лорана имелась и своя история, которую он до сих пор не переварил. За пару дней до выезда из столицы в его дверь вечером постучали. В дверь, о которой знают трое во всем министерстве, адреса помощников дознавателей прячут не хуже архивов, на этом держится половина службы.

На пороге стоял учтивый господин в дорожном плаще без герба, зато с башенкой на вороте, и по имени он назвал Лорана раньше, чем тот успел открыть рот. Дальше случился до головной боли вежливый разговор. Род, как выразился гость, ценит осведомленных людей, всё, что касается севера, роду интересно, а если господину Лорану доведется узнать что-то занятное, признательность рода окажется долгой, на годы и, было отдельно подчеркнуто, на детей.

Тогда же гость вынес из-под плаща крупную серую птицу с белой грудью и глазами навыкате, велел протянуть руку и не дергаться. Птица прошлась по рукаву, заглянула Лорану в лицо так внимательно, что впору выписывать порошки, и больно ущипнула за палец, на чем знакомство посчитали состоявшимся.

Посыльная птица, растолковывал гость, вещь редчайшая, выдрессировать зверя до такой службы сумеет только особенный практик, а выучить ее находить одного человека среди тысяч это уже годы работы, и мастеров подобного толка в королевстве по пальцам перечесть. Окно, добавил он уже с лестницы, лучше держать приоткрытым.

По инструкции о таком госте полагалось доложить в тот же вечер, но рапорта Лоран так и не написал. Люди, которым известен скрытый адрес помощника дознавателя, о рапорте узнают тоже, к гадалке не ходи, а дальше воображение услужливо рисовало, как быстро заканчивается спокойная жизнь маленького человека, вставшего на дороге большого рода.

Коршевану легко, у Коршевана за спиной тридцать лет службы и значок с короной, а у Лорана комнатка в наемном доме да мать в предместье, которой уходит половина жалования. Иногда лучше на полшага отойти от инструкции, целее будешь, этой премудрости в училище не преподают, она осваивается сама и быстро.

Этой ночью, дойдя до фамилии, Лоран сперва долго сидел и слушал, как потрескивает камин, а потом придвинул чистый лист и выписал самое важное. Вышло коротко и четко, по учительской науке, и горькая сторона этой мысли догнала его много позже. Лист лег на подоконник, окно осталось приоткрытым, и в какой-то из следующих часов, подняв голову от бумаг, Лоран поймал только качнувшуюся штору да смазанное крыло за стеклом.

Ничего дурного он, если разобраться, не совершил. Всё то же самое утром ушло бы в министерство специальной почтой, и род узнал бы о допросе так и так, не от него, так из самого ведомства. Свои люди у Вильмаров там наверняка сидят, иначе откуда берутся вечерние гости со знанием скрытых адресов. Он всего лишь поделился сведениями чуть раньше положенного, из вежливости, ну и из соображений, которые не хотелось проговаривать даже про себя.

Со стопками было покончено, когда в кабинет бесшумно вплыл слуга с завтраком. На подносе исходила паром каша со сливками, рядом грелся кувшинчик с отваром, всё свежее, всё вовремя, в этом доме вообще ничего не случалось невпопад. Лоран машинально прикрыл ближние листы локтем, слуга столь же машинально этого движения не заметил, расставил посуду, поправил ложку, чтобы легла вдоль края, и осведомился, не желает ли господин чего-нибудь еще.

— Благодарю, ничего не нужно, — отозвался Лоран, и слуга растворился, не скрипнув ни единой половицей.

Со двора тем временем долетало фырканье и голос кучера, тот с рассвета обихаживал четверку и вполголоса переругивался с местными конюхами, которым карета с решеткой на заднем окне не нравилась самим фактом своего существования, портила, надо понимать, вид благородного двора.

— А ну не напирай, зараза, — глухо доносилось сквозь ставню. — Овса ему… Сперва заслужи!

Ребята еще с вечера получили команду быть готовыми, и по всем прикидкам совсем скоро ворота представительства должны выпустить их в сторону Порога.

По подоконнику простучали когти, на стол шлепнулся плотный конверт, и серая гостья, не задерживаясь больше ни на миг, ушла обратно в небо. В прошлые прилеты она хотя бы сидела и поглядывала, не перепадет ли угощение, а тут даже не обернулась, и по этой мелочи Лоран понял о содержимом больше, чем хотел бы. Ответа не ждут.

Как письмо успело обернуться туда и обратно за остаток ночи, он старался не гадать, у посыльных птиц свои дороги. А может, отвечали ему вовсе не из столицы, и об этом гадать хотелось еще меньше.

Такую белую бумагу, да еще и с золотыми нитями по кромке Лоран видел разве что в министерских приемных, в лавках она не лежит, ее возят под заказ. Печать он узнал раньше, чем поднес ее к глазам, и не какой-нибудь малый знак управляющего, а полный родовой оттиск. Писал, судя по всему, сам глава рода Вильмар. Лоран поймал себя на том, что держит послание обеими руками и что пальцы заметно подрагивают, и на всякий случай положил его на стол.

Вскрывал он его бережнее, чем чужой тайник. Внутри оказался единственный лист, исписанный аккуратным писарским почерком, и с первых строк повеяло такой вежливостью, что заломило зубы.

Глава рода выражал господину Лорану признательность за рвение в делах короны и не сомневался в его дальнейшем благоразумии. Далее, между прочим и почти мимоходом, сообщалось, что господин министр дознания распорядился принять поступившие с севера дела к личному рассмотрению, для чего в Северан уже направлен поверенный гонец с надлежащими полномочиями, прибытие его ожидается через два дня, и до этого срока карете со всеми сопровождающими лицами не следует покидать город, дабы не разминуться с распоряжениями.

Заканчивалось все пожеланием крепкого здоровья и успехов по службе, а служба, позволил себе заметить глава рода, у столь усердного молодого человека обещает быть долгой.

Лоран прошелся по листу дважды, чтобы не пропустить ни единой скрытой детали, но всё вроде как на виду. Резких слов там не было вовсе, одни любезности, и просьба оформлена так, что больше походит на прямой приказ. И ведь тут даже спорить не с кем, министр распорядился, гонец уже выехал, а решения такого веса принимаются в слишком высоких кабинетах. Собственно, и письмо это даже не давление, его просто ставят в известность, персонально. Между строк, впрочем, читалось и еще кое-что, а именно кто в столице кого вызывает к себе среди ночи и кто к кому приезжает сам.

Он отложил письмо и обвел кабинет заново, кресла с высокими спинками, ковер, в котором нога тонет по щиколотку, и над всем этим герб. Молот на нем повернут бойком вниз, и раньше Лоран не задумывался, почему, а теперь вот задумался.

Хорошо Коршевану, думалось под далекое фырканье со двора, ему бояться некого и нечего. Учитель свое пожил, выслужил всё, что хотел, и может позволить себе роскошь говорить как есть, там, где не просят. Загадка одна, как человек с такой любовью к правде вообще дослужился до особого дознавателя, видимо, раньше с этим было проще.

Да и по годам ему давно пора перебраться из полей в министерство, в высокие кабинеты с мягкими приемными, подписывать чужие отчеты и рассказывать молодым, как раньше умели работать, а он вместо этого носится по глуши и ночует в хлевах. И ведь, что самое страшное, получает от такой жизни удовольствие.

Потом Лоран усадил себя обратно в кресло и разложил положение по папкам, на манер Коршевана. Он никого не предает, это раз. Дела оформлены и запечатаны, и они уйдут в министерство, только не общей почтой, а с поверенным гонцом, из рук в руки, надежнее способа доставки не бывает, любой канцелярист о таком может лишь мечтать, это два.

Распоряжение отдал сам министр, а работа помощника в том и состоит, чтобы исполнять, что велено, за этим его брали на службу, за это платят, это три. Ну и четыре, самое убедительное. Даже если он прямо сейчас, наперекор письму, поднимет ребят и велит запрягать, из городских ворот их не выпустят, у рода в Северане рук больше, чем у стражи алебард, найдется и треснувшая ось, и захромавший конь, а не хватит, так и что-нибудь совсем обидное.

Где-то под этими гладкими доводами сидело понимание, что всё это неправильно. Не по уложению неправильно, тут как раз не подкопаешься, а по простому правилу, которое Лоран перенял у учителя раньше всех прочих. Где слишком ровно, там и копай. Письмо главы рода сложено как хорошая кладка, каждая строка на месте, каждая учтивость отмерена до крупицы, и по этой мерке над такой красотой полагалось не успокаиваться, а хвататься за лопату.

Хвататься за лопату Лоран не стал, на такие раскопки у него нет ни полномочий, ни ступени, и первое даже слегка утешало. Учитель подождет и спишет задержку на дороги, на северных трактах чего только ни случается. Он, Лоран, встретит поверенного гонца, передаст дела и уже с бумагой министра за пазухой поедет за Коршеваном со спокойной душой. Так выйдет лучше для всех, и для учителя в первую очередь, а если кому-то от этих двух дней станет хуже, то Лоран, как ни силился, представить такого человека не смог. Силился он, правда, недолго.

За посудой слуга явился, когда солнце уже выбралось из-за крыш, собрал всё со стола и от дверей уточнил, подавать ли господам обед в обычный час. Лоран открыл рот сообщить, что к обеду их в городе давно не будет, и закрыл. В доме, где письма летают по небу, о таких вещах, надо полагать, узнают раньше самих гостей.

— Подавайте, — выдавил он.

— Слушаюсь, господин Лоран, — поклонился слуга, и в поклоне этом не мелькнуло и тени удивления.