Глава 10

Сурик выкладывал передо мной на плоский камень комки глины, и делал он это со всей серьезностью, на какую способен такой как он… Ну, то есть наглухо помешанный на кирпичах. Шалашик для ловли узлов так и стоял недостроенным, новое дело перевесило старое без всякой борьбы, парень только воткнул на прощание последнюю ветку, мол, я еще вернусь.

Комки ложились ровным рядком, от темно-бурого до рыжего, на каждом оставалась вмятинка от пальца, вроде личного клейма, и выставка понемногу разрасталась. Сортов глины в деревне, по моим прикидкам, два с половиной, но у Сурика на этот счет давно имеется собственная система.

— Это с ручья, — комментировал он, придавливая очередной комок. — Эта речная, но с верхнего берега, она звонче. А вот эта вроде тоже речная, а мылкая, я ее отдельно держу.

— Мылкая, — повторил я с уважением. Спорить с человеком, который на ощупь отличает верхний берег от нижнего себе дороже, тем более что кирпичи у него выходят лучше моих.

— А точно надо, чтобы пузырями пошло? — Сурик оглядел свою коллекцию с явным сомнением. Вопрос этот звучал уже третий раз за утро, и не из вредности, просто у него на глазах рушилась картина мира. — Пузырь же брак, по идее, как минимум раньше ты сам втолковывал мне это. А я теперь на мужиков собакой нападаю, когда у них пузыри получаются.

— И правильно нападаешь, — подбодрил я. — Кирпичу стену держать, ему пузырь враг. А наша дробь будет работать теплом и легкостью, ей пузыри положены по должности. Считай, сегодня мы с тобой делаем правильный брак.

Сурик покивал, но сочетание это его кирпичная душа приняла с большим скрипом и переваривать будет до вечера.

Сам я устроился на пеньке и перебирал варианты, один другого мудренее. Ладно, буду честен хотя бы с собой, нормальный, знакомый мне по прошлой жизни керамзит я в ближайшее время не осилю. Технологии там нужны немного другие, воссоздать их теоретически можно, и работать это даже будет, вот только затрат такая затея сожрет столько, что дешевле набить зазоры серебряками.

Дома эту дробь пекут во вращающейся печи, а выглядит она внушительно, здоровенная железная бочка, а вернее лежащая с легким наклоном труба длиной с хороший дом, и вся эта махина медленно крутится вокруг своей оси.

Голому железу в таком деле не выжить, внутри стоит такое пекло, что сталь плывет, оттого стенки выкладывают шамотом, огнеупорным кирпичом, и весь удар температуры он принимает на себя, за то его и держат. Снизу в трубу бьет пламя, сверху засыпают сырые глиняные заготовки, и они неспешно катятся вниз, навстречу огню, прогреваясь по пути.

А у самого пламени начинается главный фокус, резкий скачок жара. Поверхность катышка оплавляется в плотную корочку, сама глина к этому времени размякает до состояния теста, и газам, которым положено выходить наружу, деваться становится некуда. Вот они и раздувают глину изнутри, а после остывания у тебя в руках лежит легкий пористый шарик в стеклянистой шкурке.

Вращение тут не блажь, а половина успеха, катышки в трубе непрерывно перекатываются, оттого не слипаются между собой и прожариваются со всех боков одинаково. Остановишь бочку, и вместо дроби получишь один большой спекшийся блин, любуйся потом на него всем производством.

Так вот, таких гладеньких красавцев у нас не будет, и тешить себя иллюзиями мы не станем. Поры выйдут открытыми, бока кривыми, и выглядеть это добро будет чуть иначе, чем продукция серьезной промышленности, до которой здешним векам расти и расти.

Только какая разница? Главное, что глину в обжиге можно заставить пойти пузырьками, а больше мне ничего и не надо. Зазор в пчелином домике сам себя не заполнит, кладка начинается уже после полудня, и зима, что характерно, переносить сроки тоже не согласится.

— Готовы кусочки? — поинтересовался я, заглядывая через плечо помощника.

— Сейчас, надо еще натереть… — отозвался Сурик и продолжил уничтожать ножом тонкий зеленоватый пруток.

Мелкая стружка из-под лезвия ложилась в миску исправно, и я вернулся к своим мыслям. Тонкость ведь еще и в том, что для керамзита годится не любая глина. В ней должны сидеть правильные примеси, всякая мелочь вроде выгорающей органики и железистых соединений, при нагреве эта начинка дает газ, и дать его она обязана вовремя, именно тогда, когда глина размякла.

Совпадут мягкость с газом, получатся пузырьки, разминутся, и газ уйдет впустую, а из ямы выкатится обычный пережженный камешек. Серьезные производства породу под это дело подбирают отдельно и подолгу гоняют пробные смеси, у них лаборатории с журналами испытаний, а у меня вся лаборатория сидит напротив и стругает прутик.

Значит, раз выбирать нам не из чего, заходим с другого конца, ведь по логике запузыриться можно заставить и самую обычную глину. Подмешал опилок, сами они в обжиге выгорят, а на их месте останутся пустоты, чем не поры? Способ старый и рабочий, горшечники им пользуются испокон веку, но я решил пойти дальше и выдал Сурику бухляк.

Ну а что, свойства подходят даже лучше, чем кажется на первый взгляд. Сухой бухляк замечательно крошится, знай режь его почаще поперек волокон, дальше пара ударов молотком, и готова бухляковая мука. А в обжиге дело за ним, вберет воду из глины, распухнет в разы, и получится у нас… в общем, поглядим, что там выйдет по итогу. Но надеюсь, всё у нас будет хорошо.

— Ну? Есть хоть что-то? Давай пробовать уже! — не выдержал я.

Впрочем, без дела я и сам не сидел, переминал по очереди кусочки из суриковой коллекции и в итоге остановился на бурой, которая с ручья. Она у нас лесная и традиционно выше качеством, Основу держит охотнее речной, огонь переносит достойно, и кирпич из нее получается что надо, заметно прочнее. Для первого замеса грех брать что-то другое.

— Вот, наделал чуть-чуть, — Сурик протянул мне миску, на дне лежала щепотка зеленоватой пыли, и по лицу читалось, что расставаться с плодами стольких трудов ему немного жалко.

Я сразу принялся за дело, время не ждет. Взял щепотку, и она отозвалась еще в пальцах, ладони после глины влажные, вот пыль и зашевелилась, начала еле заметно давить изнутри, пухнуть. Мешкать я не стал, сыпнул ее в комок и быстро-быстро промешал.

По задумке, Основы в муке всего ничего, сильно набухнуть она не сможет, шевельнется разок и замрет, а расширяться продолжит, только когда мы подадим Основу снаружи, в обжиге как раз. Гладко было на словах, а комок у меня в руках заворочался и на глазах вырос раза в три, сделался рыхлым, вода из глины ушла разом, а поверхность расползлась трещинами, размеры-то у комка для такого фокуса серьезные, нутро тянет, кожуру рвет. Пара мгновений, и в ладонях осталась одна труха, слепить из нее что-то заново не вышло бы при всем желании.

— Это ведь не по плану, да? — Сурик почесал затылок, разглядывая итог моих трудов, а потом на всякий случай передвинул свою коллекцию на дальний край дощечки.

— Ну почти, — вздохнул я и отряхнул руки. — Так-то всё поправимо и должно сработать…

Перебрал я случившееся с разных сторон, и выводы сложились сами. Бухляк не отпадает, менять надо подход. Муку следует обеднить полностью, выгнать из нее Основу до последней капли, и, пока она не успела натянуть новой из воздуха, без промедления замешать в глину.

Без Основы бухляк не набухнет, это мы знаем твердо и в это верим. Основу же мука доберет уже в яме, угля из железного дерева в закладке хватает, пламя его само несет Основу, так что свою порцию она получит ровно в момент нагрева, а воду вытянет из глины, ее там с избытком. Хуже с оболочкой, ей положено оплавиться, а обычной ямы для такого маловато, температуру придется подбрасывать рывком.

А ведь я такое уже проделывал, еще когда контроль над Основой у меня был никакой. Выплеснул тогда импульс Разрушения в известковую яму, и температурная надбавка вышла знатная, порода дошла до кондиции за один присест, а я потом ходил без бровей. Теперь-то отмерить можно аккуратно, не подрывать, а подогревать, и это уже не авантюра, а рабочий инструмент.

Не решен пока только барабан, но с бочкой погодим, сперва обкатаем саму технологию.

— Так, продолжай молоть бухляк, будем пробовать! — хлопнул я в ладоши, от чего Сурик заработал своим нехитрым инструментом вдвое интенсивнее.

Пока наполнялась миска, я успел прогнать еще несколько проб. Для начала попытался вытянуть Основу из прутка сам, напрямую, я ведь ее чувствую и вижу, куда ей течь положено. Оказалось, видеть мало, сидит она в волокнах цепко, наружу не просится, и на выходе я получил пшик и легкое головокружение. Тогда попробовал иначе и решил бухляк утомить, как в свое время поступали с шиполистом перед укладкой в завал.

Замочил пруток целиком, и поначалу зрелище завораживало, тонкая палочка превращалась в зеленую губку толщиной с руку, вода вокруг нее аж подрагивала. Дождался, пока он впитает сколько сможет, судя по виду, Основа в нем ушла на набухание без остатка, и принялся измельчать его полусырым. Затея провалилась с треском, точнее с хлюпаньем, вместо муки из-под ножа полезло нечто вроде мутного желе, слишком жидко, в глину такое не вмешаешь, разве что в кашу кому-нибудь плеснуть, но желающих поблизости не нашлось.

— Я бы попробовал, — не согласился Сурик, принюхиваясь к зеленой размазне.

— А мать твоя потом меня этим же ножом… — я отобрал добычу от греха подальше. — Работаем.

Был у меня в запасе и еще один источник мудрости, так что я сгреб уцелевшую муку и отправился к Эдвину. Старик с растительностью на короткой ноге, вдруг подскажет, как выгнать из травы силу, не угробив ее саму.

Деревня по пути жила обычной жизнью, тачки сновали туда-сюда, у бараков стучали топоры, а от канавы тянуло знакомым теплом магистрали, и никому из этих занятых людей не было дела до чудака с миской зеленой пыли под мышкой. Нашелся травник возле своего дома, видимо в лазарете стало совсем мало работы, вот и вспомнил про свое жилище. Восседал он на чурбаке в окружении развешанных пучков и толок что-то в ступке, а дух над двором стоял такой, что глаза у меня заслезились еще на подходе.

— О, дуркобес пожаловал, — поприветствовал он, не отрываясь от процесса. — Чего приперся? Если лечиться, то говорил уже, душевнобольные это вон, туда, — указал он куда-то в сторону леса.

— Здоров я, ладно тебе… Ну, относительно. — поправился после его подозрительного взглядя, и следом сунул миску ему под нос. — Совет нужен, по травяной части.

— Ну-ка… — Эдвин заглянул в посудину, и брови его шевельнулись. — Это ж бухляк. Ты бухляк в пыль перетер, что ли?

— Ну перетер. — пожал я плечами, — Для дела надо.

— Для дела… — старик запустил в нее пальцы, растер пыль, понюхал и вынес вердикт. — Чисто смолото. Кто молол? Точно не ты.

— Сурик молол, да. — вздохнул я, — А теперь слушай, мне нужно выгнать из этой муки всю Основу, только так, чтобы…

Договорить я не успел, Эдвин без единого лишнего слова наклонил мою миску над своей ступкой и уверенным движением отсыпал себе добрую половину.

— Эй! Стой! — опомнился я, но добро уже переехало. — Ты чего творишь⁈

— Мне нужнее, — невозмутимо пояснил травник и прикрыл ступку ладонью, на случай если я решусь отбивать добро силой.

— Да это же мой бухляк! Его Сурик все утро тер!

— Вот и молодец, что тер, мне теперь не придется, — миролюбиво покивал Эдвин. — Малец при деле, растет пацан. А ты чего встал? На вопрос отвечаю сразу. Пшел отседова, не мешай работать, у меня отвар стынет.

— Я же даже досказать не успел!

— Оно и к лучшему, — отрезал старик и взялся за пестик.

Потоптался я еще с полминуты, но по спине Эдвина было понятно, что аудиенция окончена, а силовой вариант против него не рискнул бы разыгрывать даже староста. Побрел обратно с половиной запаса и по дороге отметил, что консультации в нашей деревне дорожают с существенным опережением инфляции.

На участке я уселся на пенек и уставился на то, что осталось от муки. Размочить и высушить? Ну да, по всему выходит, что остается только это, вода запускает набухание, оно выжирает Основу, а сушка возвращает муке рабочий вид. Скорее всего, гонять придется несколько кругов подряд, с первого раза дочиста она не отмоется.

Можно и хитрее, размочить сразу целую ветку, дать ей отбухать свое, полученную труху измельчить и высушить уже ее, тогда помол пойдет по мертвому волокну и выйдет ровнее. Или получится плотный бесформенный блин…

В любом случае, это возня на несколько дней, сушка у нас нынче не летняя, над очагом муку держать побоюсь, вдруг какие-то там структуры повредятся или обратно напьется Основы, а закладка вот она, собирается. Нужен способ побыстрее, желательно вообще сегодняшний.

— Давай все-таки поступим так… — проговорил я задумчиво, и взгляд зацепился за подсвеченный снизу перевернутый горшок у пруда.

Волосяны под посудиной сидят тихо, попивают себе Основу из проводка и наслаждаются жизнью, вся наша суета для них где-то далеко, в мире, недостойном внимания. Кормежка идет, мох влажный, забот никаких… А что если…

Объяснять Сурику я ничего не стал, он все равно поддержит, даже понимая, до чего это бред. Но попробовать ведь надо? Подхватил миску и двинулся к пруду, стараясь придать походке деловой вид.

— А ну, работяги, сюда… — приподнял я край горшка и вытащил ближнего постояльца, им оказался упитанный здоровяк, и лапкой по руке мне прилетело в ту же секунду. Шлепок вышел терпимый, но вполне себе плотный, а сердитая морда уставилась на меня в упор. Мол, зачем от проводка оторвал, сволочь? Только расселся.

Но так надо… Развернул я его и воткнул шипом-хвостом прямо в муку. По волоскам на спине тут же пробежала тусклая волна света, и волосян присмирел, призадумался, хотя нет-нет да и косился на оставленную посудину с нескрываемой завистью.

Но ведь работает, Основы в бухляке кот наплакал, а даже эти крохи зверушка жадно цедит через шип. Пригляделся я повнимательнее, благо на моей ступени потоки видно и без подсветок, и поток течет только «оттуда», из муки в волосяна, чего я и добивался.

Непонятно лишь, сколько времени у него уйдет на такой скудный обед. В любом случае два всегда лучше, чем один, так что следом я полез под горшок за доходягой. Этот к переменам подготовиться успел, уперся всеми лапами в щетку и держался за нее до последнего, а когда его все-таки отцепили, обвис у меня в ладони и изобразил жертву несправедливости.

— Не позорься, — посоветовал я, пристраивая его шипом в муку. — Работа непыльная, кормежка за мой счет. Другие бы еще в очередь встали.

Совесть моя, к слову, чиста, ведь все, что эти двое выцедят, осядет в их же закромах, невесте они достанутся ничуть не беднее прежнего, так что это не грабеж, а довесок к приданому. Жених с должностью, опять же, солиднее смотрится, любая волосянка оценит. А если тема с воздушной глиной пойдет всерьез, придется, чую, заводить целую артель хвостатых обеднителей, а чем расплачиваться с такими работниками, придумаем отдельно.

Картина сложилась незабываемая, сидят у меня в руках два недовольных волосяна, чуть ли не скрестили передние лапки на груди, морды развернули строго в разные стороны, но Основу тянут, работа есть работа. Я пристроил миску на колени, придерживал обоих за бока и чувствовал себя не то дояром, не то надсмотрщиком на самой странной каторге этого мира. Со стороны блочного производства на нас откровенно пялились, один мужик даже забыл про лопату, и раствор с нее неторопливо сползал обратно в бочку.

Одного я пока не понимал, как определить, что процесс завершен. Заглядывать туда каждые полминуты занятие бестолковое, потоки на таких крохах еле теплятся, тут бы признак понадежнее.

Разъяснилось, впрочем, довольно скоро. Минут через десять тот, что поздоровее, вдруг развернулся и отвесил напарнику звонкий подзатыльник, а тот немедля ответил зачинщику. Спустя минуту шлепки звенели на весь участок, парочка мутузила друг друга с полной самоотдачей, мука между ними ходила ходуном, и я тем временем делал выводы.

От навеса прибежал встревоженный Сурик, с ножом в одной руке и недотертым прутком в другой.

— Они же поубиваются! — ахнул он, глядя, как здоровяк держит соседа за волоски, а тот вслепую молотит его лапами.

— Не поубиваются, — успокоил я, убирая муку подальше от театра действий. — Они докладывают. Пока в муке была Основа, сидели спокойно и делили трапезу, а закончилась, и сразу вспомнились старые обиды. Гляди, что выходит, по звуку оплеух об окончании дела узнает любой желающий хоть с другого конца деревни. Прибор со встроенным оповещением!

— А-а… — протянул Сурик, и в глазах его мелькнуло что-то знакомое, кажется, парень прикидывал, нельзя ли подключить такое оповещение к кирпичам.

Разнял я драчунов, схлопотав по разу от каждого, вернул обоих под горшок на щетку и подлил воды на мох из дежурной каски, чтобы вахта по влажности меня потом не прокляла. Спины начали наливаться светом заново, от загривка к хвосту, и обиды, что показательно, забылись мгновенно, питание в этом деле лечит лучше любых извинений.

Сама проверка прошла до обидного буднично, достал я щепотку обедненной муки, вмешал в свежий комок бурой глины, и никакой реакции, лежит себе смиренно и никуда не рвется. Вот это уже по плану.

— Сурик, бросай тереть! — позвал я. — Иди сюда, лепить будем.

Дважды парня звать не пришлось, и замешали мы с ним еще пару комков, работали шустро, обедненному бухляку долго дышать открытым воздухом нельзя, а следом раскатали глину в колбаски толщиной в палец. Сурик поначалу примерился слепить экземпляр покрупнее, с кулак размером, но я вовремя перехватил его за запястье.

— Мельчи. Видал, что с большим комком стало? Толстому катышку в обжиге бока разорвет, а мелкий пропечется весь и разом. — ну и здоровенный в пятисантиметровый зазор не сунешь, это тоже надо понимать.

— А, ну да… — парень без сожалений смял свое творение и заработал ладонями. — А называться они будут как? Ну, мужикам же объяснять.

— Воздушная глина и есть, — пожал я плечами. — Или приживется что-нибудь свое, у нас всегда так.

Работу поделили миром, я режу колбаски на кусочки, Сурик катает из них горошины, и они одна за другой выстраивались на камне ровными рядами. Ровными, разумеется, стараниями Сурика, у меня они ложились как придется, но парень молча передвигал каждую на положенное ей место, и в эту систему я уже не вмешивался.

— Сто сорок шесть, — подытожил он, когда колбаски кончились, и в голосе прозвучала вселенская скорбь. — Сто сорок шесть штук брака.

— Правильного брака, — напомнил я.

— Я и говорю. Привыкать надо…

Подползла принюхаться Тележка, повела пятаком над строем и посмотрела на меня с немым вопросом, но тут и обсуждать нечего, это не еда, а стратегический материал, да и представлять, что станет со свинкой, съевшей бухляковую муку, мне не хочется даже приблизительно. Свинка вздохнула с достоинством и удалилась в тень, оставив нас наедине с несъедобным хозяйством.

Вообще, по-хорошему, лепить такое должна отдельная бочка, наклонил, крутанул, и заготовки округляются сами, без всяких ладоней, но это подождет, руки у нас пока бесплатные.

Ну а дальше отнесли мы поднос к обжиговым ямам, где как раз собирали очередную закладку, и пристроили нашу дробь с краю, рядом легли и глиняные столбики, мои печатки для рун, им этот день был обещан еще с береговых посиделок.

— Запалим к вечеру, — только и обронил дежурный, поправляя ряды сырца кочергой.

— Вот и славно. Как разгорится, загляну, дело есть.

Тот кивнул с таким спокойствием, будто практики захаживают к нему на огонек каждую ночь. План простой, дождаться самого пекла и ударить по огню коротким импульсом Разрушения, а остальное глина сделает сама, во всяком случае так это выглядит у меня в голове. Солнце между тем подбиралось к полудню, а это две сотни добровольцев у башни и непочатый край кладки, так что рассиживаться некогда. Что ж, теперь остается только ждать, но делать это куда приятнее в работе…