Глава 13

Прекраснейшую идею пришлось бросить недосказанной прямо посреди предложения, я сорвался с места, а дальше уже всё как-то смешалось. Идея теперь не казалась такой светлой, да и вообще, я о ней почти сразу забыл, осталось только негодование по поводу пропажи такого ценного члена общества. Несся я в сторону гнилоходовых ям напрямик, срезая где только можно, а голова услужливо прокручивала сценарии, один другого мрачнее.

Куда он вообще мог податься, к реке или в лес, к сородичам, или на болота? А может, к армейскому лагерю по старой памяти, тамошние нужники он в прошлый раз оценил высоко. Ползает гнилоход со скоростью улитки, это мы выясняли на живом примере, вот только при нас он и не спешил никуда, а на что способен без свидетелей, науке пока неизвестно.

Мужик с тачкой шарахнулся от меня к частоколу и проорал вслед что-то душевное, у дороги носильщики охнули, а я летел дальше и прикидывал по пути, кого поднимать первым. Вариантов негусто, тут или Кейна с Вельтом или сразу всё войско, оцепить лес да выставить приманку. Одна беда, лепить ее не из чего, любимое лакомство нашего беглеца за столом обсуждать не принято.

Хотя чего тут гадать, и так понятно, чья это работа. Не докормили мы животину, вот и весь сказ. Чтобы больше гадить, надо больше кушать, чтобы вся деревня больше кушала, нужна дешевая еда, то есть грибы, а их мы до сих пор не отыскали, ферма стоит вырытая и пустая. В общем, к ямам я прибежал, успев обвинить себя во всех смертных грехах и заранее согласиться с любым наказанием.

Дежурные моей паники не разделили, старший восседал на пеньке и ковырял щепочкой в зубах, напарник его привалился спиной к недостроенной кирпичной стенке и изучал вечернее небо, и по этим двоим никак не скажешь, что у деревни только что сбежало стратегическое имущество. Обжились они тут основательно, кострище, навес от дождя, у ямы теперь не пост, а целое хозяйство.

— А вы чего расселись⁈ — выпалил я, — Где гнилоход⁈

Старший вздохнул, лениво привстал, дошел до края ямы и заглянул вниз, для верности даже наклонился.

— Да вот он, — пожал он плечами. — Чего орешь-то?

Подбежал я следом, свесился над кромкой, и сердце наконец вернулось на место. Сидит, голубчик, устроился на дне, булькается в своей лужице и вид имеет обиженный на весь белый свет.

— Так это… — дежурный прищурился на меня с растущим удовольствием. — Ты чего, решил, что он удрал?

— Ничего я не решил, — соврал я, но было уже поздно.

— Превратился в гнилолета и улетел! — хохотнул он и помахал ладонями на манер крылышек.

— Точно, слышал же байку? — второй отлип от стенки и заулыбался во весь рот. — Мульб рассказывал. Тут какой-то местный дурачок удумал, что гнилоход у него, что твоя бабочка, возьмет и превратится. Сидел, говорят, ждал. Караулил!

— Мульб? — старший поскреб затылок. — А он что, сам видел?

— Не знаю, но врать-то ему незачем!

— Ну да, — выдавил я и на всякий случай отвернулся к яме. — Действительно, дурачок какой-то, наверное. Это ж надо было такое подумать.

Про себя же отметил, что пустить подобную байку по деревне мог ровно один старик, и зовут его Эдвин. Мульба я, что характерно, тоже ни разу не видел, зато осведомленность у мужика отменная, молва через него расходится быстрее ярмарочной. Хотя обвинять травника не буду, слухи Эдвин распространять не станет, он у нас распространяет навоз и здоровье. И вообще, если вдуматься, всё видит, а сам никому не показывается, не гнилолет ли часом этот ваш Мульб? Так, стоп, мысль эту вслух лучше не произносить никогда, а то с такими темпами я в дурачки запишусь окончательно.

Раз побег отменяется, можно наконец рассмотреть работника, в дереве-то его толком не поразглядываешь. И ведь оказался он довольно миловидным товарищем, насколько такое определение годится для жителя выгребной ямы.

Смахивает на черного глянцевого осьминога-переростка, только щупалец заметно больше положенных восьми, я взялся пересчитывать и сбился, а туловища, считай, и нет, так, вытянутая перемычка, на которой сходятся жгуты. Рта не наблюдается в принципе, что для существа его профессии скорее комплимент.

Один из жгутов между делом ощупал стенку, дотянулся до верхнего кирпича, потрогал его и разочарованно сполз обратно, кладка ему пришлась не по вкусу. Вот и славно, на то и расчет, дерева в этом хозяйстве больше не будет, разве что в виде обеда.

Страшным он казался исключительно за счет дубовых габаритов, теперь же щупальца без зацепа так высоко не поднимаются, тянутся к кромке, чуть-чуть не достают и шлепаются обратно, так что выбраться наружу этот красавец при всем желании не сможет. Смотрел я на эти упражнения, смотрел, и жалко мне стало нашего трудягу.

А вот что примечательно, вони над ямой нет. Я-то грешным делом думал, что запахи держало в себе дерево, но от него остались одни воспоминания, а свежесть никуда не делась. Соседям подарок, а моим планам тем более.

Кстати, отоплением коллекторов заниматься не придется, такой вывод напросился сам собой. Мороз гнилоходу вряд ли страшен, причем не оттого, что он теплокровный или собрался в спячку, просто снизу ощутимо тянет жаром. Ускоренное окисление органики, если по-простому, а греет такая химия не хуже дров, печку эту чувствуешь даже с бортика.

Проторчал я у кромки довольно долго, и оба караульных пристроились рядом, оперлись локтями на кладку будущего домика и уставились вниз, размышляя о чем-то своем, вечном. Молчание над ямой висело уютное, почти семейное.

Развлекался наш работник как умел, подтягивал жгуты к гряде, а потом размахнулся и шлепнул щупальцем по луже так, что брызги взлетели до самой кромки. Сухим то место не назовешь, в углу собралась вода, по дну разлегся плотный темный ил, и в целом картина в точности такая, какой я себе ее и представлял. Вопрос остался один, закончил ли жилец свою работу или соль еще не дозрела.

— Целится ведь, зараза, — подметил младший без всякой обиды. — Прямо в нас. Это он только сегодня такой бешеный. С утра в дереве бесился, аж труха летела, потом, пока хоромы свои дожевывал, вроде поутих, а теперь вон, брызгается.

— Еще бы не бешеный, — хмыкнул его товарищ. — Тебе жрать с утра не дай, ты тоже начнешь говном брызгаться.

С волосянами та же песня, пока Основа течет, сидят смирные и на мир поглядывают свысока, а отключи их от питания, и сразу вспоминаются старые обиды, начинается раздача шлепков. Сытым на тебя в целом плевать, и сдается мне, закон этот универсален для всего живого, включая людей.

Заглянул я и во вторую половину ямы, благо разделены они пока лишь грядой посередине. Сам жилец через нее переберется играючи, зато жижа не перетекает и каждая порция зреет отдельно, а это главное. Так вот, там сейчас пусто, и виноват в этом снова исключительно я, корм следовало натаскать заблаговременно.

Оттуда я рванул к бараньему пастбищу, оно у нас лежит чуть севернее, на полпути к армейскому лагерю, и стадо туда выгоняют дощипывать последнюю осеннюю траву. Прибежал, а там картина маслом, навоз имеется, и прямо сейчас из него пополняет свой боезапас Эдвин, сидит на корточках у кучи и фасует урожай по мешочкам.

— А ну сдать патроны! — гаркнул я еще на подходе.

Старик выпрямился и обернулся, а по лицу его сразу стало понятно все, что он думает о моих манерах.

— Чего разорался, паразит? — возмутился он и задвинул мешочек себе за спину. — Самому мало!

— Эдвин, материал нужен гнилоходу! Причем срочно!

— Вот и неси, — отрезал травник, развернулся и зашагал прочь, прижимая добычу к груди.

— И этому своему передай, — донеслось уже издали, — Чтоб всё не жрал, мне тоже надобно!

Ладно, действительно, много он не унесет, а отбирать собранное у Эдвина себе дороже, это в деревне каждый подтвердит, причем некоторые со слезами. Пусть уж пополняет боезапас, пока есть возможность, скоро, когда дело встанет на поток, такое удовольствие сделается недоступным, весь навоз округи пойдет по строгому учету.

Носильщики из наших мужиков вышли бы не хуже, правда, руки в деревне заняты у всех, стройка, вечер, смены. Зато под боком стоит целое войско, с которым у меня в последнее время сложились самые теплые товарно-денежные отношения, к нему я и направился.

Служивые на ночь глядя как раз собирались отдыхать, укладывались у костров, и заслужили, между прочим. Все-таки кирпича с блоками они сегодня перетаскали столько, что я расплатился звонким серебром. Интендант по этому поводу пребывал в благодушнейшем настроении, сидел у огня и с нежностью выводил на дощечке какие-то столбики. Такого человека сама вселенная велела нанять по второму кругу.

— Мне бы вон ту кучу перетаскать, — кивнул я на пастбище.

— Да это пожалуйста, — оживился он, смерив ее оценивающим взглядом. — Руки имеются. Серебряк?

— Идет, — махнул я рукой. — Но надо срочно, сегодня же, и ровно туда, куда укажу.

— Да это не вопрос, оформим.

Ближайшие костры к этому моменту подслушивали нас в полтора десятка ушей, и стоило прозвучать слову «серебряк», как лагерь пришел в движение без всякой команды. Кто-то тряс задремавшего товарища, а один запасливый уже топтался поблизости с лопатой, неизвестно откуда добытой.

Дощечка нырнула под мышку, интендант двумя жестами подозвал десятников, и механизм заработал уже без нашего участия. Отряды быстренько переоделись в рабочее, получили со склада ведра и убежали исполнять, только пятки засверкали. А мы вдвоем двинулись следом неспешно, принимать работу.

По дороге я разглядел то, что впопыхах проскочило мимо. Бараны на пастбище какие-то спокойные, а если приглядеться, то не только спокойные, но и почти лысые. Стоят себе, блаженно жуют травку и никого не бодают, хотя обычно эта публика встречает гостей рогами вперед.

То, что без чешуи они делаются смирнее, я приметил давно, а теперь, получается, Кейн свою часть обязательств выполнил, допарил стадо до кондиции. Один из лысых подошел к жердине, с наслаждением поскреб об нее голый бок и посмотрел на меня так умиротворенно, что я ему позавидовал. А вот Кейна я с тех пор козинаками так и не угостил, нехорошо.

Надо ему хотя бы мешок сладостей выдать, причем бесплатно. Спор-то был скорее шуткой, а охотник воспринял все слишком серьезно и теперь дышит паром в компании блеющих клиентов. Если честно, даже сама эта банная неделя, которую он проиграл, кажется мне лишней. Возьму у него денек, и хватит, а дальше уже я буду должен ему бассейн, так выйдет по совести. Он ведь не знал, что скалу можно снести обычной водой, а я знал, стало быть, победа лежала у меня в кармане еще до рукопожатия.

Интендант шагал рядом и что-то высчитывал, да так усердно, что дощечка в руках подпрыгивала, а потом все-таки решился.

— Слушай, тут такое дело… — замялся он. — Уточнить хотел. Вот мы, значит, таскаем за серебряк эту здоровенную кучу…

— Ну да, — покосился я на него. — Думаешь, мало?

— Не-не-не, я не спорю! — интендант замахал свободной рукой. — По человеко-дням тут выгодно выходит, ты, я бы сказал, даже переплачиваешь немного. Но у нас ведь, сам понимаешь, и ведра, и лопаты. Инструмент не бесплатный, мне его потом чистить и по описи сдавать.

— Кстати, а тебя не наругают? — полюбопытствовал я. — Ты ведь распоряжаешься имуществом армии ради извлечения собственной выгоды.

— Во-первых, — интендант загнул палец и приосанился, — армия должна помогать народу. А мы прямо сейчас что делаем? Помогаем. Во-вторых, ты думаешь, за инструментом следить легко? Кто тебе его бесплатно починит? Вот и я думаю, что никто. А так я возьму из заработанного и оплачу ремонт в городе или по деревням, какие по пути встанут. Так что не все эти деньги я себе забираю. Только часть.

— Так ты к чему тогда про серебряк заговорил? — напомнил я.

— Ну вот смотри, — он понизил голос до делового шепота. — Услуга по переноске кучи, допустим, серебряк. А вот услуги по… созданию. Может, их как-то отдельно обсудим? — и прищурился он при этом так, что даже показалось, будто торг задуман не сегодня.

— Услуги по созданию, — повторил я и распробовал эти слова на языке. — Это ты сейчас так завуалированно назвал совершенно обычный природный процесс каждого солдата и вообще любого человека?

— Природный он, когда идешь по своему желанию, — интендант поднял палец к небу. — А когда идешь по необходимости и делаешь это в правильно выбранном месте, процесс уже экономически выгодный. — он вывел на дощечке свежую строчку с таким нажимом, что уголек хрустнул.

Переводя с интендантского на человеческий, он подрядил своих солдат за деньги гадить мне прямо в яму. И как, спрашивается, от такого отказаться? Вот и я думаю, что никак. Сторговались мы быстро, два медяка за большую кучу и медяк за среднюю или два захода по малой нужде. Второй пункт для меня едва ли не важнее первого, аммиак нынче в цене.

Солдаты, значит, отныне ходят в платный туалет, только деньги в нем платит не гость, а хозяин, то есть я. Готов спорить, ничего подобного здешний мир еще не видел.

Я считаю, после такого уговора пора ставить настоящее строение, с помостом и стенами, а то публика повалит косяком. Заодно и штаны у личного состава останутся целы, повадки нашего трудяги армия помнит лучше меня. С другой стороны, когда войско уйдет, все это богатство начнет приплывать сюда бесплатно, прямо из деревни, по канализации. Главное, чтобы мусор в нее не кидали и трубы не забивали, но уж за этим я прослежу лично, вплоть до воспитательных бесед.

К ямам мы подошли одновременно с первыми ведрами. Вереница носильщиков растянулась от пастбища на всю дорогу, десятник командовал шаг, а у самой кромки бойцы вытягивали шеи, высматривая внизу источник всеобщего интереса. Я показал, куда сгружать, чтобы ложилось горкой ближе к одному краю, и отдельно велел жильца не пугаться, без дерева он не такой опасный, скорее оскорбленный в лучших чувствах.

— А он точно не выпрыгнет? — усомнился один из бойцов, вытряхивая ведро одной рукой, а другой зажимая нос.

— Не бойся, ты для него невкусный, — успокоил старший караульный. — Вот штаны твои, это да, это он уважает.

Боец после такого напутствия отступил на шаг и сгружал уже боком, не поворачиваясь к яме спиной. Десятник навел порядок в два окрика, развел подход и отход по кругу, и дело пошло ровно, без толкотни. Одного умника, который вздумал печатать шаг с полной ношей, сослуживцы одернули сами, без командиров, содержимое у груза такое, что со строевыми упражнениями лучше повременить.

Гора добра росла на глазах, и жилец наш ожил, жгуты заходили бодрее и полезли через гряду. Караульные на это оживление отреагировали как на команду, тот, что постарше, без спешки сходил к речке с ведром и от души окатил свежую кучу водой, а напарник его тем временем отвлекал едока, длинной палкой сбивая цепкие щупальца, которые одно за другим лезли к угощению.

— Да погоди ты! — увещевал он вниз. — Сейчас прольем сначала, потом кушать будешь. Вот ведь нетерпеливый.

Палка его, между прочим, с каждой минутой становилась короче, слизь у нашего осьминога времени даром не теряет. Когда очередной замах пришелся в пустоту, младший без всякого удивления отбросил огрызок и вытащил из-за стенки запасную, у него там, похоже, заготовлен целый арсенал. Мысленно я записал за собой железный багор для этого поста, Дагне дела на пару часов, а на палках мы иначе разоримся. Процесс у этих двоих, словом, налажен как нельзя лучше, а вот у меня появились вопросы.

— А воду ему зачем? — поинтересовался я у старшего, когда тот вернулся от речки.

— Затем, что иначе он опять всухомятку нажрется и будет там лежать икать, — недовольно буркнул тот, будто речь зашла о том, зачем солить кашу.

Я поднял бровь, связь между водой и икотой от меня пока ускользала.

— Да всё просто, — снизошел мужик. — Пьет он много, вот в чем штука. Ты с утра не видел, а тут знаешь какой столб пара стоит? Во-от. Ему, чтобы кушать, надо слизь выделять, я так понял. А без воды какая слизь? Никакая. Вот мы и ходим, подливаем. Он ее выпаривает. Или потеет… — караульный задумался. — Может, охлаждаться ему нужно, я в это не лез. Но с водой ему вкуснее, это точно. А раз нас приставили следить за его здоровьем, я и слежу. Перегреется, высохнет будет икать, а отвечать потом кому?

Как именно икает существо, у которого нет рта, я выяснять не полез, но говорил он с такой уверенностью, что хочешь не хочешь, а поверишь. Да и по сути прав, скорее всего. Если червяк закипит в собственном же доме, выйдет неприятно, в первую очередь для меня, столько трудов в эту канализацию вложено. А воду он и раньше где-то брал, сидя в дереве, вспоминать тут долго не пришлось, гнилоходы ведь живут в сырой болотистой низине, мы в такой сами за ним ходили, захотел пить, добрел до ближайшей лужи, встал в нее корешками и цеди сколько влезет. Здесь ему и воду приносят, и пропитание подвозят к самому дому, столько готового продукта он в дикой природе за всю жизнь бы не собрал, а я как раз ломал голову, куда девать лишнюю воду, которая будет выносить из деревни отходы по канавам, потребитель, оказывается, вот он, сидит и булькает.

Яму догрузили в полной темноте, при свете пары факелов, солдаты утопали в лагерь сдавать ведра, довольные заработком.

И на этом настал главный момент вечера, гнилохода пустили на свежую половину. Приглашения, правда, никто не оглашал, напарник просто перестал сбивать щупальца, и жилец переехал сам, с изяществом мешка глины.

Сначала гряду оседлали передние жгуты и нащупали опору, следом подтянулось и все остальное, хозяин заезжает в новое крыло дома. Пока он двигался, по всей его туше ручьями стекала слизь, целыми потоками, я такого за ним еще не видел. Щупальца с шипением впились в угощение, над ямой тут же взметнулось облачко пара и местах где слизь встречалась с органикой, та попросту начала испаряться в считанные секунды.

— Слюнки текут, — со знанием дела обронил караульный. — Это он когда что-то вкусное чует, всегда так начинает. Уважает, значит, угощение.

Ну да, физиология у него пусть и мутная, а логика в ней угадывается, наружное пищеварение подтверждается на глазах, да и окисление греет тут всех, можно сверху хоть этаж надстраивать с бесплатным отоплением. Осталось придумать, как закрывать перегородку посреди ямы, чтобы работник не шастал куда не просят, но задачку эту я отложил на потом. Не из лени, просто спать мне этой ночью не светит и без того, у обжиговых ям набирает жар закладка с воздушной глиной, я обещал к ней заглянуть, а теперь к делам добавился котелок поинтереснее.

Подошел я к опустевшей половине, размотал прихваченную у караульных веревку с ведерком и аккуратно зачерпнул с самого низа, где за эти дни отстоялось главное. Поднял, покрутил перед глазами и сунулся носом, но запаха не поймал никакого, хоть внутрь ныряй, и это лучшая новость за весь день.

— Ты это… — мужик проследил за мной с явным сомнением. — Оттуда-то зачем черпать? Свежего же привезли, вон.

— Затем, что самое ценное у него не сверху, а на дне, — рассеянно отозвался я, разглядывая улов.

Дежурный заглянул внутрь, хмыкнул и от греха подальше отодвинулся.

— Ну что, здравствуй, селитра, — тихо усмехнулся я в ведерко. — Надеюсь, ты там есть.

На эти нежности оба покосились, но комментировать не рискнули, у них своих странностей хватает. Мужики вернулись к своему подопечному, подталкивали его палочкой, поправляя на новом месте, и разговаривали с ним до того вежливо, что сомнений не осталось, сдружились. Еще пара недель, и начнут ему имя выбирать, а там, глядишь, и на именины звать.

Ну а я подхватил свое сокровище и направился к участку, запускать нехитрый процесс выпаривания.

Задача на сегодня скромнее некуда, получить хотя бы щепотку, хотя бы один-единственный кристаллик, и если он в этом иле есть, я стану по-настоящему счастливым человеком. Надеюсь, гнилоход постарался на славу и на дне его кухни меня дожидается готовая соль. Руки у меня самую малость подрагивали, и Основа тут ни при чем, обычное предвкушение, старатели меня бы поняли.

Мысли мои уже унеслись высоко в горы, туда, где Кейн видел серу. С углем разберемся, это даже не вопрос, железного дерева у нас навалом. И всё, больше ничего не требуется, вот тебе и порох. Вселенная, подозреваю, от такого предъявления сама переведет меня через ступень, с почетом и оркестром. Главное, никому пока не рассказывать, а то у деревни от одного слова «взрывчатка» появятся вопросы, а у старосты выпадут последние седые волосы, так что порадуюсь я молча.

А где порох, там и стволы, без них весь этот гром баловство. Значит, замаячило на горизонте литейное производство, это же пушки нужны, и явно не одна. Шел я, в общем, через вечернюю деревню чуть ли не в обнимку с ведром отборного дерьма и мечтал об артиллерии, и со стороны, надо думать, диагноз читался безошибочно.

На участок я вкатился все с теми же пушками в голове, Сурика у шалаша миновал не глядя, и он, понятное дело, увязался за мной.

— Рей! Ну так что⁈ — парень забежал сбоку и заглянул мне в лицо. — Что за новость? Ты предложить чего-то хотел!

— Да не помню уже, — отмахнулся я и примостился у кострища.

И ведь не соврал, из всей задумки в памяти осталось одно, что была она прекраснейшая.

Посидел, посмотрел на ведерко, на разложенные вокруг черепки да плошки. Так, всё необходимое вроде как имеется, обживаемся потихоньку.

Подгреб котелки поближе, туда же переехали горшочки и несколько плоских камней, а после недолгих раздумий я распалил костер. Занялся он бодро, только светит скупо, зато тени пляшут как полагается, и щуриться так до утра удовольствие сомнительное. Ладно, идем за подсветкой, живет она в трех шагах, под перевернутой посудиной.

Шлеп!

— Ага, как же, — пальцы я отдернул, но руку из-под горшка не убрал. — Сегодня и тебе придется чуть поработать.

Крайне бесцеремонно достал я обоих квартирантов, заодно и мокрый мох из-под них, а следом примотал всю компанию волосяночной петлей к кабелю, шип в оплетку. Хотя сбегать эта парочка даже не пробовала, питание идет, а прочий мир их не касается. Устроились спина к спине, скрестили передние лапки и светятся, что для нашего средневековья сродни чуду.

Поднял я их повыше, закрепил на крыше шалаша, и рабочее место теперь освещается очень даже неплохо. Не день, конечно, да и стоило бы расставить такие фонари по столбам с разных сторон, но и так хорошо, всяко лучше факела.

Ну а теперь о том, чего я жду от добытой жижи, а надежды у меня, чего греха таить, самые нескромные. Гнилоход в яме трудился без продыху, аммиаком над ней не пахло ни единого дня, значит, все летучее добро осталось внизу и никуда от нас не делось.

Выходит, нитраты сейчас лежат в ведерке, причем в концентрированном виде, если, конечно, я не выдумал себе половину этой цепочки. Есть ведь и расклад похуже, зверь мог забрать основную часть азота на слизь да на собственные нужды, и тогда на дне осталась ерунда, калий с фосфором. Смесь знатная, любой огород от такой с ума сойдет, только туда ей и дорога, а выстрела из нее не соберешь.

Сурик тем временем затих, с вопросами больше не приставал, занял чурбак поодаль и следил оттуда за каждым движением. Ну а я засел за работу, для начала мысленно, весь путь от ведерка до готовых кристаллов я знаю наизусть.

А вся эта наука стоит на одном свойстве, селитра в горячей воде расходится охотно и помногу, а в холодной ей места почти нет. Поваренная соль ведет себя иначе, ей что кипяток, что ледяная вода, разница невелика. Из этой мелочи и разворачивается весь порядок действий, разделение тут работает не ситом, а температурой, и кто понял это, тот понял все остальное.

Сырье для такого дела в моем прежнем мире называлось селитряной землей, и для этого дела подходила любая, в которую годами уходила моча со скотской подстилкой, полы старых конюшен и хлевов, грунт из-под птичьих насестов.

Кто берется за вопрос всерьез, тот складывает такую кучу нарочно, навоз пополам с соломой, поверх зола с известью, поливай, сам понимаешь чем, да перелопачивай, от дождя не забудь укрыть навесом, а года через полтора-два забирай свое. У нас всю эту праздничную программу отработал гнилоход, уложился не в годы, а в считанные дни, за что ему поклон до самой ямы.

Землю, понятно, в котел не сыплют, сперва ее промывают, и на серьезных объемах для этого собирают простенький фильтр. Бочка или колода, внизу дырка под пробку, на дно ложится решетка из прутьев с соломой, поверх стелется тряпка, и готово, вода пройдет, земля останется. Набивают бочку рыхло, а то утрамбуешь, и поток встанет намертво.

Заливают теплой водой доверху, ну и всё. Постоит такая бочка несколько часов, лучше ночь, а после вынимай пробку и цеди тонкой струйкой, там уже почти готовый раствор с селитрой и еще целой кучей того что нам ни к чему.

Дальше раствор надо обработать зольным щелоком, ведь в земле селитра сидит по большей части в известковом виде, а такая для пороха бесполезна, она тянет влагу из воздуха и вместо сухого порошка вечно расползается липкой мазью. Кальций в ней надо заменить на калий, а его в обычной древесной золе полно. Щелок я варил еще на первое мыло, водится он у меня и сейчас, так что здесь без забот.

Доливают его в теплый раствор понемногу и все время помешивают, а на дно валит густой светлый осадок, ложится хлопьями, это и есть пойманная известь.

Затем, собственно, выпаривание, раствор перебирается в самую широкую посуду, какая найдется, чем шире и мельче, тем быстрее пойдет. Огонь нужен ровный и средний, на сильном пригорят остатки органики, и селитра получится бурой. Соль, которая полезет в кипятке, вычерпывают и выбрасывают без сожалений. Досуха упаривать нельзя ни в коем случае, спечется цельный пирог из селитры пополам с грязью, и разделять его будет уже нечем.

Последний шаг приятнее всех, горячий раствор снимают с огня и оставляют в покое, внутрь опускают палочки или подвешивают нитку, на них кристаллам нарастать удобнее, да и собирать урожай проще. Место выбирают прохладное, и трогать посудину больше нельзя, остывать ей нужно медленно, тогда вырастут крупные ровные иглы, а на скорую руку выйдет мелкая грязная крупа. К утру по стенкам и на нитках встанут белые столбики, чистый иней, это селитра и есть. Соль для сравнения растет кубиками, не перепутаешь и спросонья.

Это всё по науке, когда сырья у тебя обозы, а у меня не земля, а готовый концентрат, и объемы скудные, на донышке ведерка. Так что бочки с фильтрами подождут, обойдусь тряпкой да мелкой посудой, на этом репетиция закончилась, пора работать руками.

Замочил, размешал и слил в самый широкий котелок. И на первом же шаге практика с теорией начали расходиться. Вода получилась темно-бурой, в цвет крепко заваренного чая, а к концу глядела из котелка сплошной чернотой. Шло по капле, подстилку я менял раз за разом, Сурик только успевал оборачиваться, подавал чистые тряпки да уносил полоскать забитые. Неприятность мелкая, чисто техническая, а настроение подпортила.

Дошло дело до щелока, и вот тут всё и случилось, я долил первую порцию, повел ложкой, и над котелком поплыл резкий злой запах, знакомый мне еще по прошлой жизни. Варево холодное, огня под ним нет, а глаза уже слезятся.

Щелочь мгновенно вышибает аммиак из аммонийных солей, вот и весь фокус, азот в ведерке имеется, целехонек, только сидит он не селитрой, а полуфабрикатом. И ведь смешно, яма моя не воняла ни единого дня, а завоняла у меня в руках, стоило потянуться за призом. Своей же рукой сварил себе нашатырь.

Надежда, впрочем, штука живучая, вдруг дозрела хотя бы часть, так что я проморгался и полез дальше по списку.

Следом пошла белесая муть и стала укладываться плотным илом, и на секунду мне померещилась победа. Только село оно не туда и оказалось не тем. Селитра-то на холоде в осадок не уходит, она висит в растворе до последнего и ждет упаривания, а здесь что-то не так…

Хотя не так пошло, пожалуй, вообще всё, начиная с этого этапа. Проба в кружке в конце концов показала, что осадок иссяк, я выждал, пока все уляжется, слил прозрачное и поставил выпаривать, и веселье пошло по-настоящему. Нашатырь попер валом, на весь участок, раствор вскипел тяжелой бурой пеной, шапка полезла через край, и снимал я ее без остановки, ложка так и мелькала.

По стенкам котелка принялась подгорать органика, потянуло жженым, и к моему костру в такой час не подошел бы, пожалуй, и сам гнилоход. Сурик перебрался на подветренную сторону, повязал тряпку на лицо и оттуда бегал за дровами, а я стоял в самой гуще этого аромата и мешал.

Посреди всей канители из кипятка посыпались белые крупитчатые кристаллики, и сердце дернулось по второму разу, а зря. На дно в горячем идет одна поваренная соль, ее в навозе и моче предостаточно. Собрал я эти крупинки черепком и убрал с глаз долой, соль из выгребной ямы товар специфический, к столу такое не подашь, но и выбрасывать рука не поднялась, пристроим куда-нибудь позже.

Уварил я раствор до крепкого, снял котелок и унес подальше от огня, внутрь легли палочки, за ними нитка с грузиком, которую Сурик раздобыл без единого слова. Осенняя ночь прохлады отсыпает щедро, оставалось глядеть и ждать. Игл не появилось, ни на нитке, ни по стенкам, раствор просто густел по мере остывания, тянулся за ложкой и ни на что больше не намекал. Вот тебе, Рей, и порох. А в мечтах Кейн уже несся на полпути к горам с лопатой наперевес и добывал мне серу. Ага, как же…

С досады я вернул котелок на огонь и выпарил остаток досуха, хотя бы посмотреть, с чем имею дело. На дне собралась темная почти черная липкая масса, не то смола, не то переваренная патока, в горячем виде тянется нитями, а остывая делается вязкой и упругой, к стенкам прикипает намертво.

Оставалась огневая проба, последнее слово всегда за ней, так что помазал я щепку, просушил ее над жаром и поднес уголек. Селитра на это отвечает вспышкой с шипением, огонек сам бежит по мазку от края до края. Мой образец пшикнул паром и обуглился, добавив на прощание вони, спорить с такой уликой не о чем.

Напоследок я поддал жару, не ради науки, а из чистой вредности, и остаток вздулся пузырями и почернел, а дыма выдал столько, что впору бить тревогу. Осело все это черной пористой коркой, форменным коксом, и с котелком она сроднилась, похоже, навсегда.

Сидел я после у прогоревшего костра и подводил итоги ночи. Не спал опять, когда полагается, Сурика загонял поручениями вконец, то одно принеси, то другое, и парень под утро сдался, уснул у шалаша, не выпустив из пальцев запасную тряпку. Волосяны сверху светят ровно, им до людских неудач дела нет.

Ну а мне в наследство от великой затеи остался обгаженный котелок, который теперь сидеть и чистить. И жить дальше без пороха…

— Сурик… — окликнул паренька и тот приоткрыл один глаз.

— А… Воздушная глина? Собирались же сегодня… То есть вчера, — он поднялся на локтях и заозирался по сторонам. — Переносится, да?

— Волосянов полей и иди домой. — обреченно вздохнул я. — Порох у нас официально не получился. А глиной займемся, да…