Глава 4

Пруд бурлил уже целиком от берега до берега, вода вспухала буграми, черные щупальца то и дело показывались над поверхностью, хлестали по отмели и уходили обратно на глубину. Волоски натягивались струной, со всех сторон трещали храповики, а ругань стояла такая, что впору записывать за мужиками.

— Вторая катушка! Натянуть! — проорал кто-то слева.

— Вы, на том берегу! Тяните сильнее! — надрывался другой голос напротив.

Ну и я, собственно, носился вместе со всеми и подкручивал где придется, а волоски вытягивались с удивительной скоростью, только успевай наматывать. Причем тянуть надо как можно быстрее, стоит натяжке прослабнуть, и волосянка доползает щупальцами до противоположного берега, а там недалеко и до еще одной сломанной катушки.

Хорошо хоть наделали их с запасом, теперь тут не две установки по протяжке волоса, а целых восемь, расставленных по кругу. Ладно, теперь уже семь, одну эта зараза утащила под воду, вот вокруг оставшихся и приходилось теперь бегать, подтягивая натяжку то тут, то там.

Из воды тем временем лезли новые волоски, цеплялись то за ноги, то за руки, но чаще все же за катушки, и наматывались дальше вместе с остальными. Сколько прошло времени, не скажу даже примерно, по ощущениям несколько часов, по факту наверняка всего ничего.

Зато бегать постепенно становилось легче, перебежал я к соседнему станку, а там мужики крутят вовсю и без меня, метнулся к третьему, и там тоже порядок, натяжка идет полным ходом. Кто был поблизости, побросали инструмент и прибежали на подмогу сразу, а теперь и из деревни повалил народ. Оно и понятно, крики у нас тут стояли нешуточные, а когда слышишь такое посреди ночи, про сон забываешь быстро.

На стену прикатили три баллисты, расчеты встали по местам, орудия заряжены, но пальбу никто не открывает, Гундар гаркнул, чтобы и впредь не стреляли. И правильно сделал, кстати. Правда, один из стражников все-таки психанул, когда щупальце выбралось на берег и потянулось оплетать очередную установку, и ткнул в него копьем. Щупальце расстроилось и втянулось обратно, а я уставился на вояку со всем доступным мне гневом.

— Ты шутишь, что ли⁈ Это же волосянка! Она же наша!

— Да в каком смысле наша? — не понял он. — А если сожрет кого?

— Сожрет, будет обидно, значит, не надо подставляться, — отрезал я. — Волосянку по возможности не трогать! Она нам кормилица, столько веревки дает, что весь Порог, считай, на ней одной и держится. А ты ее копьем колешь. Не стыдно?

Стражник покосился на собственное копье, будто это оно все устроило, и от воды отступил подальше.

Людей прибывало все больше, вот только и волосянка успокаиваться не желала. Время от времени из общего гвалта вырывался чей-нибудь панический вопль, что все пропало, монстр вышел из-под контроля и сейчас всех нас сожрет, но пресекались такие выступления короткой и на редкость емкой руганью Гундара.

Он командовал перетягиванием уже в полную силу, направлял подошедших к нужным станкам и держал зверушку ровно по центру пруда, откуда ей не дотянуться до берега корешками. Отряды накрутки он успел пронумеровать, и хватало выкрикнуть номер и количество оборотов, чтобы приказ выполнился без лишнего смятения.

— Пятый отряд! Два оборота! — и храповик тут же хрустел в ответ. — Второй! Один оборот! — трещало уже с другой стороны, и корешок, почти дотянувшийся до станка, юркал в воду. — А теперь все разом! По три щелчка!

Крутанули дружно, волоски зазвенели от натяжения, и волосянка со злости пару раз приложила щупальцами по воде, окатив ближние расчеты брызгами. В целом процесс уже выглядел хотя бы частично контролируемым.

Сам я стоял у станка под номером четыре, но довольно скоро меня отодвинули, причем без церемоний, взяли за шкирку и переставили в сторонку. Хорг пробурчал что-то, мол, щуплый еще больно для таких дел, сейчас взрослые дяди разберутся, налег на храповик, и тот протяжно затрещал. Ну а мне осталось отойти и глазеть по сторонам.

А поглазеть, к слову, было на что, один мужик носился вдоль берега, держась за голову, к станкам не приближался и занимался исключительно нагнетанием паники, пока не схлопотал подзатыльник от более спокойных товарищей и не притих за чужими спинами. Пара стражников замерла с копьями наготове, но в сторону воды ими больше никто не тыкал. Вышел и староста, встал поодаль, рука на рукояти клинка, стоит и ждет, а по лицу видно, что человека то ли отвлекли от медитации, то ли разбудили, что в целом одно и то же.

Уль тоже времени не терял, обошел обломки разбитой установки, поскорбел над ними немного и что-то вывел на своей дощечке, подозреваю, смету на новую.

Катушки между тем почти заполнились, урожай волоска в этот раз выходил серьезнее некуда, да вот снять его сейчас не выйдет. Волосянка продолжает буянить, отпускать натяжение нельзя ни на минуту, да и саму ее упускать явно не вариант.

Задумка, правда, имеется, обрезать волоски поочередно, не у каждого станка, а через один, быстро подцеплять свежие и натягивать заново, а полные катушки тем временем разматывать и возвращать на место. С натяжкой тогда придется работать вдвое шустрее, так что этот план я отложил на крайний случай.

— Ты чего творишь, полудурок⁈ — долетело от воды.

— Да я что, я на всякий случай! — возмутился в ответ Герт.

Оказалось, он метнул в пруд рыбешку, и щупальца заходили с двойным усердием. Логика у рыбака вышла железная, покушает, может, и успокоится, вдруг она просто голодная.

— Она всегда голодная, идиот! — рыкнули на него сразу с двух сторон.

Герт обиделся всерьез, он ведь и правда хотел как лучше. И вот что странно, при всей абсурдности этой логики какое-то здравое зерно в ней имеется, вдруг зверушку и вправду что-то беспокоит, оттого и бесится?

В общем, пока народ перетягивал, я стоял и думал, что делать дальше. Вон уже и Кейн подошел, зевает через слово, вот только глаза его зевать и не думают. И Вельта вижу на стене, пристроился между баллистными расчетами, стрела на тетиве, но сам постоянно оглядывается на Гундара, а отмашки все нет.

Мимо пробежал мужик с воплем, что у него удочку сперли. Вопрос, какого хрена он сюда с удочкой приперся, дебил, прилетел из толпы моментально, и ответа на него так и не последовало.

Хаос, в общем, установился полуконтролируемый, южные ворота открыли, стражу стянули к пруду, народу собралось как на ярмарку, правда в основном зрителей, и стражникам приходилось их отгонять, чтобы под ногами не путались. Нашли люди себе развлечение посреди ночи. Хотя чего уж там, я тут теперь тоже больше развлекаюсь, чем работаю, но я хотя бы параллельно думаю.

Как раз из толпы зевак, через расступившихся стражников, вышел Эдвин. Подошел неспешно, почесал бороду, причем так звучно, что даже волосянка прислушалась, и встал у самой кромки, останавливать его никто не рискнул. Из воды немедленно высунулось щупальце, изогнулось крючком и потянулось ухватить старика за руку, но получило такой шлепок, что вся эта массивная плеть плюхнулась в воду и от греха подальше ушла на глубину.

— Не, ну я, как бы, сразу понял, — протянул Эдвин.

— Что понял? — не выдержал я. — Что она все-таки голодная?

— А я говорил! — торжествующе воскликнул Герт.

— Да какая голодная, — отмахнулся старик. — Я понял, что вы конченые.

Ответ он посчитал исчерпывающим и зашагал было обратно.

— Эдвин, — коротко бросил староста. — Останься и поясни.

— Да что с ней не так-то⁈ — крикнул кто-то из мужиков.

— Она сошла с ума и теперь на всех будет нападать! — подхватил знакомый паникерский голос, но послышался смачный подзатыльник, а следом и одобрительный гул в адрес того, кто его отвесил.

— Ну я же говорю, дебилы, и всё тут, — невозмутимо отозвался Эдвин. — Это уже свершившийся факт… Вы серьезно хотите сказать, что раньше она с ума не сходила и все подряд не жрала? — он осмотрел собравшихся и по глазам видно, что окончательно убедился в своих догадках насчет нашего умственного развития.

— Но из пруда-то не лезла, а значит… — неуверенно отозвался кто-то.

— То есть ты думаешь, у нее ум имеется, чтобы с него сходить? — помотал головой Эдвин. — У нее ровно как у тебя, ни мозгов, ни сообразительности. А вот то, что вы, бараны, ее Основой подпитали, говорит о том, что у кого-то тут сообразительность есть, только работает она не в ту сторону.

Посмотрел он при этом почему-то в мою сторону. Я на всякий случай обернулся, убеждаясь, что за спиной никто не прячется и смотрят действительно на меня, и развел руками.

— Ну а что такого-то? Да и вообще, почему сразу я?

— Да потому что ты тут самый шебутной. Так… — Эдвин прошелся взглядом по берегу и наткнулся на кабель, уходящий в воду. — А вот это уже интересно.

К столбу Эдвин подошел вплотную, оценил, как кабель двумя витками охватывает дерево, крякнул и двинулся дальше, вдоль проводки. Мы потянулись следом, за нами пристроились зеваки, и по участку зашагала целая процессия, любопытно же, куда это направился полоумный дед посреди ночи. А дед шел себе между штабелей кирпича, аккуратно переступал через проводок и в итоге вышел прямиком к нашему навесу.

Под навесом на пеньке восседал Сурик, который домой, разумеется, так и не ушел. Приложил щетки к очередному кирпичу, всмотрелся, хихикнул, процарапал на боку заготовки крестик и взялся за следующую. Снова замкнул, снова хихикнул. Происходящее у пруда его не занимало ни капли, у него тут кирпичи с узлами и будущие места под руны, а вы там сражайтесь со своими монстрами сколько влезет, ему вообще фиолетово.

— И чего ты, гаденыш мелкий, тут творишь? — Эдвин уперся руками в бока, но внимания так и не дождался. — А⁈

— Что? — Сурик наконец оторвался от заготовки и захлопал глазами. — Что не так?

— Я говорю, ты чего, дуркобес, творишь? Ты зачем, пакостник, волосянку перекармливаешь?

Сурик заморгал чаще и перевел взгляд за спину Эдвина, то есть на меня. Я быстро замотал головой и вскинул ладони, мол, не выдавай. Так что взгляд вернулся к Эдвину, и парень растерянно пожал плечами.

— Ну, дедушка Эдвин… Кирпичики вон леплю. Зато смотрите, как интересно! — он снова потянулся к щеткам.

— Стой ты! — Эдвин дотянулся первым и отвел щетку от кирпича, перекрыв Основе дорогу. — Чего ты над бедной волосянкой издеваешься?

— Да нет же, какой издеваюсь? — возмутился Сурик. — Вы смотрите, смотрите!

Контакты сомкнулись, и по сырому боку кирпича действительно побежали искорки, а у самого ребра закрутился завиток. Эдвин наклонился, разглядел и покачал головой.

— Хитро, — признал он. — Сам придумал?

Сурик перевел взгляд на меня, и я утвердительно кивнул, давай, мол, конечно сам.

— Не, Рей подсказал.

Я вообще-то не это имел в виду… Впрочем, Эдвин обо всем догадался и без признаний, теперь у него просто появилось неопровержимое доказательство.

— Да вот кто бы сомневался, — вздохнул он. — Ну ладно, понятно всё с вами.

Эдвин снова собрался уходить, но теперь его обступила плотная толпа, и вопросы посыпались со всех сторон.

— Эдвин, не бросай нас! — взмолился кто-то с чувством.

— Она теперь всегда такой будет? Безумной?

— Так она и всегда была безумной, я кому об этом только что рассказывал? — Эдвин страдальчески закатил глаза.

— И теперь она перешла в наступление! — снова заголосил паникер, успевший, видимо, отдышаться после подзатыльника. — Она вылезет из пруда и захватит деревню!

— Нет, реку захватит! — поправили его.

— Что же нам делать⁈

— Всё пропало! — мужичок в подштанниках схватился за голову.

— Так в реку переберется и уплывет же! — сообразил дед из первых рядов.

— Так и хорошо, пусть уплывает!

— А если она до города доплывет? Тогда что?

— Переезжать городу в Порог, — рассудил третий, и по толпе прокатились согласные смешки.

— И то верно…

Часть паникеров после этой мысли заметно приободрилась, переезд города в Порог им, похоже, понравился. Всё-таки ярмарка тогда будет каждый день, можно что-нибудь покупать, удобно.

— Так пусть уплывает! Давайте перетянем ее в реку! — предложил кто-то.

— Вы что вообще несете? — Эдвин замотал головой. — Как вы дожили до таких лет? И почему я оказался с вами в одной деревне? Нет, все-таки пора уходить жить в лес. Выращу себе там дуб, хоть поговорить будет с кем. Вон, одуванчика Василия с собой заберу.

— Так он на моем участке растет! — запротестовал кто-то из собравшихся.

— Это ты на его участке живешь, — парировал Эдвин.

— Да что с волосянкой-то делать⁈

— Вы правда не понимаете или всё же шутите? — Эдвин остановился, и толпа разом смолкла, приготовившись слушать. — Кормили вы ее исправно, верно? — Кто-то в толпе закивал, надо полагать, именно он ее и кормил. — Вот. Она кушала. Все так?

— Ну да. С аппетитом, — подтвердил кормилец.

— А ты видел, чтобы она кушала? Или она просто подтягивала еду к себе и оставляла? — прищурился старик.

Мужик крепко задумался, и по лицу стало видно, что нет, не видел.

— Так вот, — продолжил Эдвин. — Еду она себе набирала и складывала в закрома, а переварить разом не могла. Волосянка зверушка особая, ей для такого нужна не только еда, но еще и Основа, а вы кормили ее чем дальше, тем менее насыщенной пищей, объедки, вон, уже начали кидать. Ну а сегодня Основу она получила, спасибо добрым людям.

— И что, теперь она захватит мир⁈ — ахнули в задних рядах.

— Не, ну точно конченый. — заключил Эдвин. — Других вариантов я уже не вижу. Зачем ей мир?.. Нет, захватит, конечно, рано или поздно. Все-таки волосянка. Но не сегодня и, может быть, даже не завтра. Вы над животинкой издеваетесь, а она, между прочим, просто размножаться хочет. Сами же ей всё для этого выдали, еду с Основой, даже условно комфортное жилье. Одного пункта не хватает, вот она и психует.

— Так давайте барана ей кинем! — осенило кого-то. — Пусть размножаются вместе!

Эдвин хлопнул себя ладонью по лбу так, что звон, готов спорить, эхом докатился до дальних краев армейского лагеря.

— Что в итоге делаем-то? — нарушил я общую задумчивость. — Волосянку ищем? Поймаем, сунем к ней в пруд, и пусть занимаются своими делами.

— Какую волосянку? — вздохнул Эдвин. — Волосянку волосянка сожрет. Ей волосян нужен.

— Волосян… — распробовал я слово. Звучит как чья-то фамилия. — А выглядит он как? Такой же, только побольше? Или совсем другой? Может, он с крылышками?

— Да как тебе объяснить… — Эдвин глянул на пруд и махнул рукой. — Увидишь, сразу поймешь. Ладно, чего уж, покажу, жалко животинку. Будем вам искать волосяна.

— Вот это уже совсем другой разговор! — обрадовался я и невольно потер ладони.

Дальше все завертелось быстро и по-деловому, Гундар отрядил пару человек на склад, оттуда приволокли факелы и мешки под всякую мелочь, кто-то притащил моток веревки. Как обычно, все самое веселое в этой деревне происходит на ночь глядя, и нарушать традицию мы не стали, да и тянуть до утра попросту нельзя, катушек не хватит. Большая часть народа так и осталась у пруда крутить под командованием Гундара.

Ну а в экстренный поход отправились я, как виновник всех бед деревни, и Кейн, которого никто не спрашивал. Тот, правда, даже без вопроса успел пару раз ответить отрицательно, но идти все равно пришлось.

Вообще, по-хорошему, в таком деле нужен Вельт, у него с выслеживанием получше, он такие штуки видит там, где остальные разглядят разве что кусты. Но староста отчего-то долго не желал его отпускать, потом сдался, они отошли пошептаться, о чем-то покивали друг другу, и Вельт, закинув лук за спину, догнал нас уже у ворот. Эдвин, благо, согласился отправиться сам, а сверху нам выдали еще и двух стражников, чтобы было кому нести собранное добро.

— Кстати, а где Кральд? — задумчиво проговорил я, когда мы уже перебирались через реку вброд.

— В смысле где? — удивился Кейн. — Дома, наверное. Уехал же еще несколько дней назад, после первого обоза. А ты что, не в курсе?

— Так гвардейцы вроде тут, частенько их у столба вижу… — прикинул я.

— Ну да, взял с собой кучку небольшую и поехал по каким-то своим кральдовым делам, — пожал он плечами. — Ты лучше вот что скажи. Что это ты прячешь за пазухой? Чувствую же, что-то вкусное.

И указал он пальцем ровно в то место, где у меня в засаде сидели козинаки.

— Давай лучше волосяна искать, а? — попытался я перевести тему. — Задача-то важная. Ну или о Кральде поговорим. Нормальный мужик, согласись?

— Не-не, ты покажи. Одно другому никак не помешает, — прищурился Кейн и остановился прямо посреди брода. — А ну показывай!

* * *

Вечер не задался с самого начала, впрочем, и все последние дни шли не так, как хотелось бы, а где именно засела заноза, Кодл никак не мог нащупать. С виду всё идет своим чередом, господа пьют, ребята пристроены к кухне, вот только под ложечкой сосет уже которые сутки.

На языке ремесла это называется коротко, слежка. Ощущение, что кто-то наблюдает, постоянно и отовсюду, причем не только за ним самим, к ребятам это внимание липнет точно так же, а такие вещи Кодл чует кожей, работа приучила.

Такое бывает, чувства не всегда говорят правду, всего на свете не предвидит даже самый тертый человек, но и отмахиваться от подобных звоночков в его деле не принято. Не игнорировать, но и не зацикливаться, вроде бы звучит просто, вот только впервые за долгое время наука эта давалась ему с трудом.

А совсем тяжко стало на днях, когда мимо лагеря промелькнуло смутно знакомое лицо. Этого человека он уже видел, в лесу, на грибной прогалине, неказистый мужичок с узелком грибов. Тот еще тогда его насторожил, даром что держался проще некуда и даже гриб на прощание подарил.

Встреча эта потом еще долго крутилась в памяти, раз за разом Кодл раскладывал ее по косточкам, пытался понять, что же его так царапнуло, и раз за разом выходило одно и то же, а именно ничего. Слишком обычный человек, как ни глупо это звучит, обычнее некуда, а вот такого в жизни как раз не бывает.

И вот сегодня вечером этот деревенский простачок прошел через весь лагерь, мимо костров, мимо часовых, и нырнул прямиком в шатер командующего. Пустили его без единого лишнего вопроса, часовой лишь сунулся внутрь доложиться, и полог перед гостем откинули, заходи, мил человек, ждут. И сидит он там уже достаточно долго, а на допрос это не похоже, криков не слышно, стражу не усилили, никто никуда не бегает. Выглядит так, будто командующий сам его позвал, по собственной воле и надобности, а вот зачем командующему деревенский мужичок на целый вечер, оставалось только гадать.

Причем гадать голова принялась сама, без разрешения, и варианты подкидывала один другого гаже. Осведомитель? Не сходится, с осведомителями шепчутся у коновязи, в шатры их не водят. Человек лорда? Людей лорда Кодл в этих краях знает наперечет, этот не из них. Дальше шли варианты, от которых тянуло собирать ребят и бежать не оглядываясь, и их он давил в зародыше, у страха глаза велики, на нем еще никто далеко не уезжал.

— Кодл, ты чего?

Окликнули его, судя по недовольству в голосе, не в первый раз. Кодл моргнул и обнаружил, что кубок господина Венселя де Бадуина, самого юного во всем этом благородном собрании, налит с горкой, и вино уже перебирается через край на господские пальцы. Впрочем, пару мгновений спустя на лице виночерпия сияла улыбка, а поклон вышел коротким и учтивым.

— Прошу прощения, господин, — Кодл выхватил из-за пояса чистый лоскут и бережно промокнул молодому господину руку. — Загляделся, каюсь. Больно закат нынче хорош.

— Закат? — господин Венсель поднял глаза к небу, где никакого заката давно не осталось, хмыкнул и великодушно махнул рукой. — Ну, бывает. Наливай давай.

У этого юноши Кодл и числился в спасенных, и это действительно забавно, расскажи кому, все равно не поверят… Люди, у которых он увел пояса с золотом и перстни, сами же и следят, чтобы их виночерпий был сыт и никем не обижен. Арестант, который разливает конвоирам вино и решает, кому из слуг влетит за холодное мясо, такое еще суметь надо.

Оставалось дождаться столичного дознавателя, тот приедет, заберет наглого мальчишку-мастера, записанного в воры задолго до всякого следствия, армия свернет шатры, и Кодл укатит отсюда с обозом, под охраной и чуть ли не с почестями. План красивый, обкатанный в мыслях до блеска, и еще утром он таким и оставался.

Сильнее прочего тревожила рука, за ней такого не водилось с тех времен, когда он мальчишкой еще только учился чистить чужие карманы, а тут второй фокус за несколько дней, то мимо кружки плеснет, то через край перельет.

Вскоре обнаружилась беда похуже, взгляд начал коситься в сторону шатра сам, как ни старайся отворачиваться. В этом деле лишний взгляд стоит дороже лишнего слова, кто надо заметит и запомнит, эту выучку в него вбивали годами, а тут она молчала, и поделать с собой Кодл ничего не мог. Внутри уже разгоралась буря из самых паршивых догадок, и ощущение, что что-то не так, потихоньку перерастало в стойкое понимание, что не так здесь всё.

Лагерь тем временем жил обычным вечером и в чужие бури не вникал. У дальних костров пиликала дудочка уже третий час подряд и знала полторы мелодии, но господам после пятой кружки хватало и этого. Потом кому-то из рыцарей стало скучно, но такое у благородных лечится одним проверенным способом, за счет прислуги.

Слугу помоложе загнали на ствол, приволоченный из леса на дрова, и велели петь. Петь парень не умел, зато тянул старательно, что-то про девицу и веночек, бревно под ним ходило ходуном, и на втором куплете певец оступился, полетел вниз и приложился так, что охнули даже зрители. Господа заржали в голос, кто-то от полноты чувств запустил в беднягу обглоданной костью, и вечер, можно считать, удался. Кодл похохотал со всеми, у хорошего виночерпия и смех входит в обязанности, а после двинулся дальше по кругу.

Заодно и ребят проверил, просто тихо прошелся с кувшином мимо кухни. Здоровяк ворочал над углями господское мясо и покрикивал на рыцарского слугу рядом, мол, вертишь неровно, это тебе не жернов. Слюк наводил порядок среди бочонков и, встретившись с Кодлом глазами, спокойно вернулся к пересчету, это дело у него выходит само собой, даже когда добро чужое.

Тихоня таскал воду и по обыкновению не отсвечивал, поди найди его между костров. Лишнего не показывал ни один, да и нечего им показывать, у ребят всё хорошо. Слуги их побаиваются, господа не трогают, кормежка с господского котла, впереди обещанная столица и теплые места в знатных домах. О том, что неподалеку в лесу прикопано целое состояние, эта сытая компания, судя по лицам, уже и не вспоминает, живут люди спокойно и ждут следующего приказа. Кодл им даже позавидовал.

Грибник вышел из шатра только под ночь, и следов побоев Кодл на нем не разглядел, что ожидаемо, из шатра за весь вечер не долетело ни звука, уж он прислушивался. Мужичок поклонился часовым и скользнул по лагерю коротким, начисто безразличным взглядом, и как раз это кольнуло больнее всего вечера.

Кодл и сам так умеет… Смотришь вроде бы в никуда, ни на ком не задерживаешься, а картинку снимаешь целиком, до мельчайшего пятна у костра, до последней собаки под телегой. Так он сам провожает будущих жертв, и чужой такой же взгляд опознал сразу, сомнений тут быть не может.

Дальше Кодл делал то, что делал всю жизнь, собирал себя обратно. Подозрения полагается взвешивать и большую часть выбрасывать, слишком уж много их набежало за короткий срок, а когда их столько, половина наверняка выдумана.

Голова соглашалась и даже подсовывала примеры из прошлых дел, и все это время где-то на задворках тлел крохотный уголек, и был он уже не из сомнений, а из паники.

Мысли закрутились ворохом, одна цеплялась за другую, вторая тащила третью, вспомнилась и прогалина в лесу, подозрительно близко к схрону, и гриб этот, подарок не пойми за что. Из вороха его выдернул чужой голос, причем только с третьего раза, господин с пустой кружкой уже не просил, а требовал. А ведь недавно просить не приходилось вовсе, господин еще только тянулся к кружке, а она уже стояла полная.

И ровно в эту минуту со стороны деревни, с южных ее окраин, долетели первые крики. Сначала редкие, одиночные, дальше все чаще, и вскоре орали там уже в десяток глоток, а над стеной заметались отсветы факелов.

— Так, а ну мне вина с собой! — первым спохватился кто-то из господ.

— И мне! И пожевать чего-нибудь заверни! — подхватил сосед, поднимаясь и нашаривая перевязь.

— Стульчик походный обязательно захвати, — распорядился третий своему слуге. — И плащ. Нет, оба плаща!

— Да что там хоть стряслось? — зевнул четвертый, но зевнул уже на ходу.

— Монстра, говорят, опять ловят! — отозвались от края лагеря.

— Ну и деревенька, ни одной ночи без представления, — восхитился первый, и по голосу было слышно, что жизнью он доволен.

Лагерь снялся едва ли не целиком, господа зашагали на звук, слуги потянулись следом со стульчиками и кувшинами, и в какие-то минуты у костров остались лишь догорающие угли да двое часовых, которым не повезло со службой. Подельники тоже поднялись со всеми, любопытство у людей одно на всех, но Кодл перехватил здоровяка за плечо, и этого хватило, чтобы все остальные осели обратно к кухне.

План действий в голове уже сложился, и план этот ему не нравился. Стаж у Кодла серьезный, инструкции он писал себе сам, по чужим ошибкам, и не отступал от них ни на шаг, на том и держится вся его долгая карьера. Но варианты, которые он перебирал весь вечер, к этому часу сократились до двух, и варианта играть прежнюю роль и надеяться, что обойдется, среди них уже не значилось.

Старая партия закончилась в тот миг, когда безразличный взгляд мазнул по лагерю, и с этим оставалось либо смириться, либо работать. Кодл выбрал работать, пусть и придется идти на крайние меры.

Представление на юге набирало обороты, деревня просыпалась вся, до последнего двора, по рельсам на стене загрохотали тележки с баллистами, и всё внимание, сколько его есть в округе, стянулось туда. Возможно, показалось, но Кодл почувствовал, что давление слежки ослабло, невидимый наблюдатель будто отвернулся и занялся чем-то поинтереснее. Скорее всего показалось, конечно, только это уже неважно, такими подарками пользуются сразу, второго может не выпасть до конца жизни.

Так что, нарушив разом половину собственных инструкций, Кодл собрал костяк банды прямо посреди опустевшего лагеря, коротко кивнул в сторону опушки, и четыре тени одна за другой стекли в ночной лес. Часовых он давно не воспринимал всерьез, стоят они больше для галочки, и обойти такую охрану сумеет любой деревенский мальчишка.

А раз возвращаться сюда, судя по всему, уже не придется, то можно на них вообще не оглядываться, не то что в прошлый раз, когда пришлось нарочно задержаться у поста и морочить солдату голову чепухой про грибные места, лишь бы примелькаться и осесть в чужой памяти.

В лесу Кодл наконец выпустил туман. Черное марево потекло с ладони, расползлось по кустам, сомкнулось за спинами, и их четверка перестала существовать для окружающего мира. Снаружи облако не выдает себя ничем, взгляд сквозь него проскальзывает и ни за что не цепляется, звуки вязнут.

Основа и та молчит, да так старательно, что чуткий практик пройдет в двух шагах и не насторожится. Хозяину же изнутри открыто всё, любая ветка под чужой ногой, любой вдох его людей. Ребята по обычаю выстроились цепочкой, ладонь на плечо переднему, и шагали след в след, для них внутри стоит все та же ночная тьма, разве что глуше лесной.

Вот только в этот раз туман подводил. Марево то и дело шло рябью и истончалось по краям, и пару раз приходилось останавливать цепочку, замирать с закрытыми глазами и ждать, пока уляжется нутро. Туман кормится хозяйским спокойствием, стоит сбиться сердцу, и все полотно плывет вслед за ним, а внутри сегодня кипело, и кипяток этот грозил развеять облако до последнего клочка. Постоишь, подышишь, ребята позади терпеливо молчат, к странностям вожака они приучены давно. Так и добрались, рывками, от остановки до остановки, и на место вышли позже, чем он рассчитывал.

Приметное дерево нашлось сразу, старая сосна с раздвоенной макушкой, ее Кодл выбирал сам и узнал бы даже на ощупь. От сосны двадцать шагов на закат, до широкого куста, под кустом схрон. Он отсчитал шаги, обогнул куст, наклонился и замер. Под кустом росла свежая трава, и кроме нее там не было ничего.

Проверил еще раз, обошел кругом, заглянул под соседние кусты, мешков с золотом и серебром не нашлось нигде, и ямы, из которой их могли бы достать, тоже.

— Точно не перепрятал? — Собственный голос прозвучал чужим, и Слюк, к которому Кодл повернулся, на всякий случай отступил на полшага.

— Обижаешь, — выдавил тот. — Я бы без твоего приказа сюда и не сунулся, сам знаешь.

Кодл действительно знал. Верить он не верит никому, должность не позволяет, но за своими приглядывал неустанно, в том числе ровно на такой случай, чтобы ни у кого не завелось соблазна прибрать общее к личным рукам. Возможности перепрятать у Слюка не было, ни единого дня без пригляда, выходит, не врет.

Кодл вернулся к сосне, заново отсчитал двадцать шагов, присел и осмотрел место уже по-рабочему, пядь за пядью. Ни следа лопаты, ни свежего вскопа, дерн цел, трава стоит как стояла, а поверх нее ровненько, одна к одной, уложены сухие веточки. Здесь не просто выкопали чужое добро, здесь после себя еще и прибрались со старанием, и в этой заботе читалась издевка чистейшей воды над тем, кому все эти богатства принадлежат по-настоящему.

Снова кольнуло, но дыхание пока слушалось, вдох, выдох, голова обязана работать. Место то, ошибки нет, сосну эту он узнает из тысячи, а золота нет, и пропало оно не вчера, трава успела подняться в полный рост.

Впервые за всю карьеру ярость начала брать верх. Не мимолетная досада, которую глотаешь и работаешь дальше, а искренняя злоба, от которой сами собой сжались кулаки и участилось дыхание. Подельники принялись переглядываться и коситься на главаря, а здоровяк и вовсе отошел в сторонку.

Кодл стоял над пустым кустом, то сжимал, то разжимал кулаки, на лбу вздулись вены, и черный туман вокруг пошел тяжелыми низкими клубами, каких за ним не водилось ни разу за все годы. Видеть этого ребята не могли, туман не показывается никому, кроме хозяина, но по спинам у всей троицы пробежал холодок, а с чего, ни один бы не объяснил.

Внутри шла война, и профессионализм сдавал в ней позицию за позицией, уступая желанию восстановить справедливость. Справедливость у воров, понятно, своя, на посторонних она не распространяется, и любому честному человеку от нее станет смешно, но уж какая есть.

Украсть у постороннего для вора обычная работа, ничего личного. А вот украсть у вора это поступок уже не просто бесчестный, это что-то из разряда непростительного, и спускать с рук подобное в их мире не принято. Кодла обокрали, теперь уже без сомнений, и все ниточки, которые весь вечер путались в голове и цеплялись друг за друга, разом свились в канаты, а тянулись уже к одному конкретному человеку.

Раздался сухой хруст, и мужики чуть не подскочили на месте, а здоровяк даже потянулся к ножу. Оказалось, Кодл сжал кулак, в котором доживал свое гриб, так и лежавший за пазухой со дня знакомства. Успел, значит, ссохнуться в камень, вот и лопнул, рассыпался в пыль прямо в пальцах. Он тогда долго прикидывал, подарок это или метка, да так и не разобрался, ну а теперь уже незачем.

— Уходим. Сегодня же, — процедил он сквозь зубы и отряхнул ладонь. — Двигаемся за мной. Вернем наше золото.

Туман раскатился на десятки метров вокруг, шире, чем Кодл когда-либо себе позволял, и четверка быстрым шагом двинулась к южным окраинам деревни. Не зря он приметил этого грибника, ох не зря, и не зря после встречи в лесу отправил тихоню проследить, где этот любитель прогулок обосновался.

Подельник отработал чисто, как умеет только он. Грибник устроился на одном из деревенских производств, в какие-то начальники выбился, а вот ночевать со всеми не остался, каждый вечер уходит в заросли к речке, там у него в кустах оборудован шалаш, в нем и спит. Спрашивается, с чего бы человеку с работой и жалованьем ночевать в кустах, отдельно от добрых людей?

А с того, что там он и держит золото, подальше от чужих глаз, сам же его и сторожит. Почему тогда до сих пор не ушел в город? Видимо, не подвернулась оказия, с таким грузом в одиночку по тракту не находишься. Все сходилось одно к одному, и до того гладко, что в другой день Кодл бы первым делом насторожился, гладко в его ремесле не бывает никогда. Но сегодня голове было не до тонкостей, сегодня все его естество желало вернуть свое.

Шли бодро, туман больше не капризничал, застывшая внутри злоба оказалась ничем не хуже спокойствия. Деревня гудела в стороне дальним ярмарочным гулом, над стеной перекликались голоса, что-то грохотало и трещало, весь Порог толпился где-то у своего пруда, и никому во всей округе не было дела до зарослей ниже по течению. Под конец Кодл даже ухмыльнулся, лучшего прикрытия не купишь ни за какие деньги.

Шалаш нашелся там, где обещал Тихоня, в густом ивняке у самой воды, и поставлен он был с умом, пожалуй, даже слишком для деревенского простачка. Туман накрыл берег от края до края, залил каждый куст и рассеялся только вокруг самого Кодла. Золота на виду не оказалось, ни мешков, ни сундучка, зато нашелся хозяин.

Спал он на лежанке из сухой травы, мерно посапывал в бородку, и до всего мира ему не было никакого дела. Деревня стоит на ушах, стража носится по стене с баллистами, а этот дрыхнет себе в кустах сном младенца, и опять здесь что-то было не так, и опять разбираться не хотелось.

Кодл шагнул ближе, присел у изголовья и нагнулся к самому уху спящего.

— Ты отдашь мне золото… — тихо, скорее даже самому себе, прошипел он.

Договорить он не успел, грибник распахнул глаза и усмехнулся, сна в этих глазах не было ни капли.

— Какое-какое золото, говоришь?