Глава 6

Сухая трава уложена, котомка дожидается в изголовье, и это, если подумать, единственный угол во всей округе, где нынешним вечером все стоит на своих местах.

Путь Порядка кололся с самого заката без передышки, сначала в шатре командующего, потом у ворот лагеря, где часовой прислонил копье к столбу острием в землю. К ночи глаз дергался уже не на что-то отдельное, а на всё сразу, и в заросли у реки Корш добирался с твердым намерением лечь и до утра никого не трогать.

Не так вокруг было всё, от воздуха до звуков, путь исправно докладывал об этом мелкими уколами, а вот что именно стряслось, сообщить не мог, такие тонкости не по его части.

На том конце участка тем временем грохотало и перекликалось, деревня в полном составе возилась у своего пруда, над стеной метались отсветы факелов, и по всем признакам там разворачивалось очередное ночное представление, без которых это место жить не умеет.

Соваться туда Корш не стал, все-таки народу у пруда хватает и без него, польза от еще одной пары рук выйдет никакая, а вот внимание всей округи, стянутое в одну точку, вещь по его опыту двоякая.

Когда деревня смотрит в одну сторону, у отдельных личностей появляется соблазн провернуть свои дела с другой. Не факт, что провернут, конечно. Но ведь возможность имеется, а возможностями такого сорта люди определенного ремесла не разбрасываются. Значит, лучше всего лечь и подождать.

Спать он поэтому не стал, просто вытянулся на лежанке, пристроил под затылок котомку и слушал ночь.

Слежку за собой Корш приметил давно. Один из людей виночерпия как-то вечером прошелся по этим зарослям, старательно ничего не высматривая, и сработал, стоит признать, чисто, девять человек из десяти не заметили бы вовсе. Корш заметил и записал гостя у себя отдельной строкой.

Если к тебе примеряются, значит, имеются планы, а планы у таких людей это почти признание, разве что без подписи. Лежанку он с тех пор сознательно не переносил. Пусть знают, где его искать, глядишь, сами и придут, а ему меньше бегать за доказательствами, в его годы это существенно.

Первой замолчала река, плеск у камней весь вечер шел однообразным фоном, а тут выключился, следом стихли сверчки, а за ними пропал и дальний грохот с пруда. Осталась тишина такой плотности, что зазвенело в ушах, и путь кольнул уже не походя, а всерьез.

Ветерок всю ночь тянул от воды, а туман полз ему навстречу, против всех законов погоды. Интересный путь, отметил Корш, не открывая глаз. Отметил и конечно же сразу занес в неудобства. Не из-за опасности, для такого у него хватает собственной ступени, а из-за столицы.

К интересным путям там внимание особое, желающих пристроить такой путь под свое крыло набежит больше, чем свидетелей по делу, и головной боли это добавит уже на суде. А до суда он этих людей доведет, тут вариантов нет, какими бы возможностями они ни размахивали.

Шаги он не услышал, скорее ощутил, у самого изголовья осело чужое тепло, и над ухом зашипело. Шипение сообщало, что золото из-под куста придется вернуть, и по тону выходило, что торг не предполагается.

Внутри щелкнуло и сошлось. Золото, выходит, увели и у воров, новость легла в дело свежим листом, и Коршу он понравился. В таком случае действовать полагается по инструкции, а она на ночные признания одна, протокол допроса.

Корш открыл глаза, сел и поинтересовался, о каком именно золоте идет речь. Сколько его было и в чем хранилось. При каких обстоятельствах утрачено и откуда вообще столько золота у казалось бы простого слуги. Вопросы шли по порядку, с паузами, и пусть ответов почти не поступало, зато глаза у ночного гостя делались все круглее. Человек пришел пугать, а его вместо этого опрашивают, такое сбивает с шага даже тертых людей.

Из марева следом вылепились остальные, здоровяк, второй встал у воды, закрывая уход к реке, а еще один растаял где-то за спиной, этого Корш не увидел, но учел. Пересчитал прибавление и мысленно одобрил, все в сборе, самому собирать не придется. Непонятно только, к чему было оставлять в лагере прочую компанию, ну да ладно, недостачу спишем на спешку.

Нож он поймал чутьем раньше, чем глазами, и путь Порядка взорвался навстречу. Нападение на человека короны при исполнении это нарушение порядка высшей пробы, и на такое Основа поднимается сама с утроенной силой.

Устроен путь Порядка нехитро, пока вокруг порядок, он молчит, но не спит, а копит, всякое упорядоченное дело, от ровной кладки до сведенного отчета, потихоньку откладывается в нем силой про запас. А вот когда порядок ломают, копилка распахивается без спросу, и Основа рвется наружу, хочет того хозяин или нет.

Расход при этом такой, что ни о каком накоплении речи больше не идет, только траты. И даже если сдерживаться, становится только хуже, Основа горит, и сжигает заодно своего хозяина. Собственно, по этой причине Корш и напрашивался в командировки при всякой возможности.

В столице, где криво почти всё, от отчетности до совести, он сгорал прямо на рабочем месте, силы уходили как песок сквозь пальцы. А здесь, среди канав, прокопанных по шнурку, он за считанные недели скопил столько, сколько дома не набиралось и за год.

Корш едва заметно встряхнул головой, возвращая себя к текущим задачам. Заблокировать удар труда не составило, руки сами оделись Основой, а с реакцией у него проблем не водилось никогда. Ладонь перехватила лезвие в воздухе, брызнули искры, а вторая пятерня уже нашла чужое запястье. Усиливать собственный удар путь не умеет, не его профиль, зато держать умеет так, что никакие кандалы рядом не стояли. В беспорядке Корш делается особенно силен, но и без всякого беспорядка практик его ступени слабаком не бывает, а нынешней ночью и подавно.

Дальше полагалось предъявить обвинение, и Корш предъявил, по всей форме, со статьями и пострадавшими родами поименно. Бородку перед этим пригладил, маскарад заканчивать следует опрятным.

На середине родословных в затылок прилетел плотный удар от здоровяка, чувствовалось знание дела. Выдержать он выдержал, даже не шелохнулся, образ требовал, но арифметика внутри сложилась быстро и не в его пользу. Таких ударов будет еще, всех четверых ему не спеленать, значит, держим главаря, остальные как выйдет. Обидно, но в подобном положении сперва выживают, а уже потом жадничают.

По-настоящему скверно стало потом, когда туман сорвался с хозяйской ладони и хлынул Коршу в глаза и ноздри, воздух сделался ватным, а затем кончился вовсе. Хват держался, тут сомнений не возникало, а вот дышать этой дрянью не получалось никак, и путь помочь ничем не мог, непорядок в собственных легких по его ведомству не проходит.

Ответ пришел сверху, белой полосой через всю ночь, уши заложило визгом рассеченного воздуха, и от тумана не осталось даже воспоминаний. Где-то неподалеку грузно осело что-то дощатое, а лес позади еще долго ронял срезанные верхушки. Главарь поехал вниз, и Корш машинально придержал его за перехваченную руку, арестованным падать не по протоколу.

Про здешнего старосту деревенские рассказывали всякое, и всё это отправлялось у Корша в папку слухов, а самое сочное, вроде истории про гранитного голема, которого тут будто бы едва не прикончили единственным взмахом, квартировало в папке бреда.

Оно и объяснимо, в глуши сильных практиков не водится, таким здесь делать нечего, славы тут не заработаешь, да и о ней никто не узнает, ни титула тебе, ни преференций. Теперь изволь, доставай обратно и подшивай к делу, а папка фактов в этой деревне и без того трещит по швам.

Задним числом Корш отметил и другое. Когда виночерпий пустил свой путь на полную, дело шло к самой паршивой развязке, и староста, вполне вероятно, только что спас особому дознавателю жизнь. Отдельным пунктом легло, что явилось спасение не в одиночку.

Вокруг поляны обнаружилось оцепление, Гундар с копейщиками перекрыл берег, острия смотрели в середину, в кустах угадывалось латное железо, а подельников за спиной прибрали так тихо, что Корш даже оборачиваться не стал. Он тут, оказывается, не главный махинатор, деревенские следят за округой не хуже него, а кое в чем, будем откровенны, и получше.

Лезвие, прикинул Корш по обритым кустам, прошло в ладони над его макушкой. Чуть ниже, и головы посыпались бы с плеч, включая ту, в которой лежит все расследование. Вопрос напрашивался сам… Староста бил с расчетом или просто рубанул наотмашь? Если с расчетом, то страшен этот человек верой в собственную руку. Если наотмашь, то интересно, сколько народу он уже срубил по случайности. Взгляд у старосты не двигался и не теплел, из чего выходило первое, и спокойнее от такого вывода не делалось.

Да и столько стражи с гвардией у одного шалаша случайно не сходится. План у деревни был готов заранее, ждали, надо полагать, не первую ночь, а когда выпал случай, перешли в наступление в тот же час. Умеют, ничего не скажешь.

— Товарищ дознаватель, — негромко произнесли от края поляны. Чуть кольнуло, все-таки правильно говорить «господин», но староста, видимо, выбрал менее уважительную и более сухую формулировку осознанно.

Дальше староста тем же тоном заметил, что смысла скрываться он не видит, можно было зайти и оповестить, а следом сообщил, что человек в руках Корша виновен в смерти местного жителя, доказательства собраны, приговор вынесен, и приговор этот смертный.

Виду Корш не подал, лицо служило ему верой и правдой всегда, а вот внутри ахнуло… Раскрыт? Мозоли на руках давно настоящие, заработанные, речь простая, легенда проработана до третьего колена, за всё время ни единого лишнего слова.

Где? Он перебирал день за днем, стежок за стежком, и не находил ни одной дыры, пусто. Такое застревает занозой, и зудеть она обещала долго. Разве что та ночь, когда он выходил на тракт навстречу карете. На обратной дороге у зарослей ему тогда почудилось чужое присутствие, слабое настолько, что он списал его на зверье. Может, в ту ночь? Возможно. По крайней мере, шанс имеется, а с такими штуками живется проще, когда у них есть имя.

Пока дознаватель латал легенду, староста дочитал свое, коротко замахнулся и повел клинок вниз, на шею главаря. Путь отозвался на удивление легким уколом, с точки зрения порядка здесь все было почти правильно. Возражал не путь, а скорее разум. Вместе с этой головой на траву сейчас ляжет всё расследование, недели работы и десяток нитей, которые без главаря никто уже не свяжет. Рука выставилась сама.

Следом пришла мысль трезвее. Если этот замах дойдет до конца, не спасет ни путь, ни ступень, защиты против такого попросту не существует, будь ты хоть трижды особым. Но за мгновение до касания Основа из клинка ушла, сталь ощутимо замедлилась, и удар лег на предплечье почти вежливо, звякнуло, сыпануло искрами, и только. Так мягко останавливать боевой замах умеет не всякий практик, тут выучка нужна такая, что страшно спрашивать, где ее берут.

Радость с удивлением пришли одновременно. Всё-таки его не рубят, с ним разговаривают, просто на языке стали. Диалект малоприятный, зато знакомый.

Свое несогласие Корш коротко обозначил вслух: эти люди подозреваемые, и ехать им в столицу, на следствие и суд. Староста возразил, что расследование здесь провели и суд состоялся, после чего отступил на шаг, а клинок поплыл вверх, забирая замах по второму кругу.

Обиды на это у Корша не нашлось, юридическая сторона у старосты была безупречной. Нападения на дознавателя при исполнении тут нет и быть не может, дознаватель не представился, значка не предъявил, протокол знакомства не исполнен, а значит, перед законом сидит деревенский мужичок и зачем-то держит приговоренного за руку. Староста же в этих землях единственная власть, и на приговор он в полном праве. Окно возможностей, как раз до предъявления значка, и человек этим окном пользовался без всякой спешки. Топорно с виду, безукоризненно по сути.

— Уберите руку, — холодно потребовал староста. — Этот человек виновен в совершении тяжкого преступления, и я вправе привести приговор в исполнение. С документами можете ознакомиться позже, у меня дома.

В ответ Корш полез свободной рукой за пазуху. Значок в свое время был вшит на совесть, двойным швом, и теперь этот шов приходилось вслепую выковыривать ногтями, не разжимая второй руки.

Сцена вышла немая и по-своему выдающаяся, особый дознаватель ковыряется у себя под рубахой, стражники переглядываются поверх копий, а староста застыл с занесенным клинком, гудящим от обилия Основы, и не шевелится вовсе, кажется, даже дышать перестал из уважения к процедуре. Наконец ткань поддалась, значок выдрался наружу вместе с лоскутом, и Корш поднялся на ноги, не выпуская добычи. Показал по кругу, всем, короне положено быть видной.

Роль слетела сама, как прилипшая рубаха, спина выпрямилась, а подбородок ушел на уставную высоту.

— Я, Коршеван, особый дознаватель Его Величества, — размеренно объявил он. — Наделен чрезвычайными полномочиями, веду дознание на всех землях королевства и вправе действовать в обход местных властей. Именем короны приказываю остановить исполнение приговора.

Прозвучало протокольно и, чего уж скрывать, устало, вечер выдался длинным. Путь на этих словах ехидно кольнул, и Корш его понял. По совести, местная власть действует по своим законам, и законы эти вернее многих столичных, но протокол есть протокол, на нем держится служба, а на службе держится он сам.

Староста дослушал до «именем короны», и клинок погас, Основа стекла с лезвия, сталь ушла в ножны одним слитным движением. Ладонь, правда, осталась лежать на рукояти, и Корш отметил это отдельно. Дальше предстоял бой словами, а в этой дисциплине он не проигрывал уже тридцать лет.

— Эти люди взяты с поличным по делу о краже, — начал он. — Все они будут доставлены в столицу для следствия и суда.

— Они могут и не доехать, — обронил староста.

Прозвучало без нажима, не угрозой, а прогнозом на завтра, и путь не откликнулся ни единым уколом. Вот это Корша и царапнуло, безо всякой Основы.

— Но допустим, доедут, — продолжил староста. — Что тогда?

— Я вас не совсем понял.

— Что с ними будет дальше?

— Дальше суд, — Корш повел плечом. — Обвинение. Доказательств я за это время собрал достаточно, и, к слову, не только на них. Затем вынесение приговора и, собственно, его исполнение.

— Столичное правосудие я знаю не понаслышке, — качнул головой староста. — Вряд ли там многое изменилось за последние годы. Скорее всего, все по-старому.

Уверенность в этих словах была не книжная, по глазам читалось, что человек не пересказывает чужое, а вспоминает свое, и высокие кабинеты с приемными залами видел, похоже, не через забор. Вопрос, откуда всё это старосте из глуши, напрашивался и остался при Корше. Задавать вопросы, на которые заведомо не ответят, в его ремесле считается дурным тоном.

— Два года назад, — заговорил староста без перехода, — житель этой деревни продал дом, увел со двора коня и все вырученное, до последнего медяка, повез в город, на лекарства для жены. О своих планах он обмолвился в трактире. Трактирщик передал сведения людям, которых вы сейчас прикрываете. До города человек не доехал, его убили на тракте, он сопротивлялся. Приговор вынесен всем причастным.

— Могу я поинтересоваться судьбой трактирщика? — вежливо уточнил Корш.

— Всё по закону, — сухо ответил староста.

Путь промолчал и здесь, по закону так по закону, стало быть, заслуженно, у пути на такие вещи чутье надежнее любых показаний.

— Так что я требую выдать главаря, — подытожил он. — Подельников можете забрать, для столичного дела о краже их хватит с избытком. Главарь будет приговорен здесь и сейчас.

Предложение было дельным, тут не поспоришь, подельники охотно запоют на первом же допросе, еще и наперегонки, знают они, понятно, не всё, но на добротное дело хватит и этого. Сомнения же, мелькнувшие у лежанки, отпали сами.

Явись староста рубить всех разом, можно было бы прикинуть, не подчищает ли деревня свидетелей и не выгораживает ли своего мастера, на которого эти люди при случае дружно покажут. Но главаря он требовал одного. Свидетели ему безразличны, ему нужно правосудие, в вине главаря он уверен целиком, а если вдруг и не уверен, то выгораживать все равно никого не пытается, такие вещи по голосу слышно.

— Могу удовлетворить требование лишь частично, — после короткого раздумья отозвался Корш. — Эти люди проходят у меня по краже в особо крупном размере, за такие суммы полагается казнь. Если же приговор смягчат, я приложу все усилия, чтобы их отправили сюда под конвоем, для разбирательства по делу об убийстве.

— Но мы же с вами понимаем, — вздохнул староста, — что вы человек незнатных кровей. А в столице кровь решает куда больше должности, обещать вы не можете ничего. Подробности пути этого человека стали для меня новостью, и это многое меняет. Против начальства вы не пойдете, а начальству прикажут передать его под поручительство кого-нибудь из знатных родов. Решать надо сейчас. Кодл не должен доехать до столицы.

Главарь под ладонью задрожал вдвое чаще. И ведь возразить нечего, а это раздражает сильнее всего. Хуже того, сомневаться тоже не приходилось, соломку эта компания постелила себе заранее, по бумагам главарь проходит спасенным у знатного отпрыска, и теплое место в столице ему считай что обещано.

Дело об убийстве, правда, меняет расклад, укрывать душегуба радости мало, род, который пригрел этих людей, отскочит первым и защитить никого не сможет. Рукам от этого понимания свободы не прибавлялось, они у Корша давно скованы кандалами службы, и путь Порядка нарушения протокола не простит, сколько ему про справедливость ни объясняй. Для торжества справедливости требовалось всего ничего, убрать руку и не мешать. Просто и неосуществимо одновременно.

Повисла долгая тишина, староста держал ладонь на рукояти и смотрел на Корша, Корш держал главаря и смотрел по сторонам. Ивняк по всему берегу стрижен на одной высоте, неподалеку светит ребрами располовиненный навес мастера, из леса тянет свежей щепой. Мастер, к слову, за него выкатит опись с такими печатями, что светиться будет до самой столицы, и хорошо бы не старосте. Хотя нет, лучше бы старосте.

— Вынужден отказать, — заключил дознаватель, окончательно сдавшись под давлением не всегда правильного Порядка. — Мне необходимо доставить всю банду, целиком.

Он повел взглядом в сторону пруда. Там горели факелы, гудела толпа, над водой плескало и потрескивало, а на пригорке рядком выстроились походные стульчики, и господа рыцари, пострадавшая, между прочим, сторона, наблюдали за представлением, жевали и хохотали так, что долетало аж досюда. Армия занята зрелищем, и вести арестованных туда, под опеку людей, которые все это время их кормили и поили, означало начать работу заново.

— Также вынужден просить вас о содействии, — Корш позволил себе вздох. — До прибытия моей кареты арестованных необходимо где-то содержать.

— Деревня к вашим услугам, — процедил староста.

— Я ведь могу полагаться на ваше слово. Верно?

— Я, как представитель местной власти, впредь никаких действий в обход короны осуществлять не буду. — Староста подобрался, снял ладонь с рукояти и посмотрел Коршу в глаза.

Слова легли тяжело, с давлением Основы в каждом звуке, так клянутся практики, которым есть чем отвечать за клятву.

— Очень грамотный подход. — Корш выдохнул, — Рад, что здесь у власти стоит компетентное лицо, — кивнул он, и тут путь мелко кольнул исподтишка, да так настойчиво, что Корш невольно вздрогнул. — Но хотел бы уточнить. Вы имели в виду, что не станете ничего делать своими руками? Формулировка слегка размытая, а мне важно знать, не последует ли приказов, нарушающих эту договоренность.

— Никаких новых приказов по поводу арестованных я отдавать не буду, — без запинки ответил староста.

Развернулся, кивнул Гундару и зашагал прочь, а стражники сомкнулись за его спиной и начали принимать арестантов.

Корш остался стоять с главарем в руке и с новой занозой в голове. Путь молчал, к сказанному было не подкопаться, каждое слово стояло на своем месте. Вот только слово «новых» стояло ровнее остальных, а что в этой жизни означает «слишком ровно», Корш выучил давно и накрепко.

* * *

— Да почему⁈ — не выдержал я и обвел взглядом нашу компанию. — Чего вы все расселись и молчите? Давайте хоть новости обсудим!

Обратно на твердый берег мы выбрались без приключений, стражники в четыре руки развели костер и натаскали сушняка, народ расселся вокруг греться, от Кейна после его сегодняшних купаний повалил пар, ну а мне досталась принесенная из деревни глина. Я ее размочил, замесил и даже успел войти во вкус, ровно до того места, где в голове по второму кругу прокрутился рассказ Кейна.

— Да что там обсуждать, — Вельт подвинул ком размокшей глины обратно ко мне. — Лепи давай.

— Давай-давай, — поддержал Кейн.

— Да леплю я, леплю, — вздохнул я и правда вернулся к работе.

Ночь тем временем перевалила за середину, болото за спиной живет своей ярмаркой, огоньки снимаются с мест, перепархивают с кочки на кочку и перемигиваются, брачный сезон в самом разгаре. А где-то там, за пролеском и бродом, деревня по-прежнему крутит вороты у пруда, волосянка слабины не прощает, и если мы до рассвета не управимся, от установок останутся щепки. Гундар, поди, до сих пор выкрикивает номера отрядов, и голос у него кончится раньше, чем терпение.

Причем сам навес мне даже не жалко, ну, разрубили и разрубили, половинки на месте, за вечер срастим, было бы о чем горевать. Царапало меня другое, и дружное спокойствие этой публики только добавляло масла в огонь.

Ком я тем не менее мял старательно, вода из ближней лужи пошла в дело, и глина понемногу сделалась послушной. Дальше отщипывал по кусочку и выкладывал тельце, брюшко скруглил пощедрее, а лапки с перепонками расплющил из лепешечек. Дольше всего просидел над присоской, складочки наводил щепкой по памяти, благо разглядывать оригинал довелось с десяти шагов. Получалось нечто прекрасное, хоть и не самое практичное, и минуты на три работа меня даже отвлекла.

— Нет, ну в смысле! — прорвало меня повторно. — То есть столичный дознаватель все это время работал у меня начальником производства блоков, и вас это ни капельки не смущает⁈ И я узнаю об этом только что?

— Да-да, все так, — Кейн махнул рукой и устроился у огня поудобнее. — Лепи. А то я пока не понял, зачем носился. И, кстати, на секундочку, сбегал я достаточно быстро и ничего при этом не забыл.

Вокруг одобрительно закивали, вот это, мол, да, это не отнять.

— Сеть, кстати, где раздобыл? — заинтересовался Вельт.

— У рыбаков, где ж еще, — отчитался Кейн. — Ячея мелкая, как заказывали. Эдвином пригрозил, сами подарили, сказали можно не возвращать, все равно на волосяночную переходят поголовно.

— Логично в целом.

— А воск? — подключился стражник, сушивший сапоги у самого огня. — На складе тебя что, не остановили?

— Сказал, что рей попросил принести и если впустят, обещал им по дому построить каждому…

— Так, всё, эту тему закрываем, — пресек я от греха подальше. Подробности такой добычи мне знать ни к чему, спаться будет крепче. — То есть обсуждать, что Кейн ничего не забыл, вы, значит, готовы, — я поднял перепачканный глиной палец, — а то, что у меня начальник производства со значком оказался, а теперь еще и дерется со старостой, это вам не интересно?

— Так это же Порог, — пожал плечами второй стражник. — Вроде всё как обычно, мы привыкли.

— Вот когда гнилоход к деревне пришел, это были новости, — вспомнил первый. — И то, если подумать, никто особо не удивился.

Крыть, что обидно, нечем. Хотя тут, на минуточку, события государственного масштаба, особые дознаватели по глухим деревням просто так не прячутся, да и староста абы с кем по ночам не дерется. А публика собралась смотреть, как я леплю из глины, и это, судя по лицам, интересует ее куда сильнее столичных интриг. Вон, даже Эдвин перебрался поближе, оседлал подтащенную валежину и нет-нет да поглядывает, что там у меня вырисовывается.

И ведь блоки у Корша выходили лучшие в деревне, теперь хоть понятно почему, с такой выучкой брак не пропустишь. Я, что самое смешное, все видел собственными глазами. Как он набирал себе новеньких, каждого просвечивал взглядом, татуированных крутил так и этак. Чисто дознаватель на службе, усмехнулся я тогда про себя, и ведь надо же, до чего меткая шутка вышла.

— Погоди-ка… — Вельт прищурился на заготовку, наклонил голову и вдруг хлопнул себя по лбу. — А ты чего это, волосяна, что ли, лепишь?

— И правда, похоже, — подтвердил Кейн, придвинувшись ближе.

— А по мне, так больше на свиножабу смахивает, — прокомментировал Эдвин со своей валежины.

— Тоже похоже, кстати, да, — согласился Вельт.

— Да какая свиножаба! — возмутился я. — Волосян это, конечно. Вон, какую я ему присоску вывел. Один в один же, не отличишь.

— А я думал, это пятачок, — стражник почесал голову под шлемом.

Второй служивый поднялся, обошел меня кругом, оглядел заготовку со всех сторон, но мнение оставил при себе, надо понимать, из служебной осторожности.

Пока экспертная комиссия заседала, я продолжал возиться с деталями, а голова катала план по кругу. Звучит он просто, нам нужно приманить волосяна, делать это будем чучелом, и оно обязано повторять настоящего настолько точно, чтобы ночью его не раскусили. Форма, считай, готова, остается подсветка, и в ней вся соль.

Конструкция сама по себе нехитрая, полое брюшко да шип на положенном месте, ну и свет изнутри. Источником пойдет свечка, которую изготовим прямо здесь, в деревне их нынче почти не водится, и проще слепить самому, чем выпрашивать. Спину истыкаем отверстиями, по бокам тоже наделаем, и получится волосян в крапинку, всё по природе, у настоящего тоже светятся волоски, натыканные по всей спине.

Через боковые дырки воздух будет засасываться, через верхние выходить отработанный, тяга выйдет исправная, и по всем прикидкам схема рабочая. Будет у нас в итоге свеча-волосян, и ветром такую, если что, не задует.

За крапинку взялся сразу же, пока глина мягкая, выбрал щепочку потоньше, прошелся по спине рядок за рядком, по бокам добавил россыпь помельче, и жабка стала напоминать решето. Со стороны занятие смотрелось, подозреваю, диковато, сидит человек посреди ночи у костра и с азартом дырявит глиняную жабу, но в этой компании удивить кого-то сложно.

— Вообще, мне кажется, морда у волосяна поблагороднее выглядит, — заключил Вельт, понаблюдав за лепкой. — Не такой он уродливый в природе. Правда, я его видел только издалека, но зрение-то у меня хорошее.

— Ну не знаю, по-моему, наоборот, смазливый какой-то получился больно, — Кейн склонил голову набок, оценивая.

— Так и хорошо, — рассудил владелец пятачковой версии. — К страшному кто полезет? Испугаются.

— И то верно…

Сзади я вырезал у жабки крышечку, отверстие с бортиком и глиняную заглушку к нему, чтобы закладывать внутрь свечу. А лучше сразу подожженную, так оно вернее, заложил, закрыл, и стой себе, красавец, на загляденье конкурентам.

Сушку устроили тут же, поставили жабку боком к огню, ближе к жару. Обжигать ее незачем, да и времени взять неоткуда, лампадка у нас одноразовая, ей эту ночь прожить, а дальше хоть потоп. Отвернулись на секунду, и по боку поползла тонкая трещинка.

— Тю, сволочь какая… — проворчал я, разглядывая повреждение.

— Да ладно, волосяна шрамы украшают, — утешил Кейн.

Пока глина подсыхала, пора было запускать следующее производство.

— Сегодня у тебя задача стратегического масштаба. — я повернулся к стражнику и замолчал, подпитывая серьезность момента.

— Да вы издеваетесь! Почему опять я⁈ — взвился служивый.

— А почему «опять»? Тебя же вообще не трогали. — я даже начал перебирать в памяти, чем мы так успели поэксплуатировать бедолагу, но ничего такого не вспомнил.

— Ну, я на всякий случай…

— Так вот, — вернулся я к торжественному тону. — Задача стратегического масштаба. Мне нужна твоя каска.

Стражник тут же ухватился за каску обеими руками, остальные пока просто не понимали, к чему все идет.

— Да воск плавить, — пожал я плечами. — Посуды-то нет.

— Не, каску не дам, — замотал он головой. — Она ж казенная. С меня Гундар потом спросит.

— Да вернем мы тебе каску, еще и лучше прежней станет. — махнул я рукой, — Воском пропитается, от ржавчины защита. Сносу ей не будет.

— А ей и так сносу нет, — парировал стражник.

— Не даст, так дерьмом метну, — подметил Эдвин.

— Ну, это уже другой разговор, — крякнул стражник и протянул мне казенное имущество.

В общем-то оно и правильно, время поджимает, гонять кого-то в деревню за котелком было бы глупо, да и зачем, когда вон, два стражника с котелками на голове уже имеются. Грех таким запасом не пользоваться.

Воск ушел в тару, та встала на угли, и дальше оставалось только не зевать. Хозяин каски пристроился рядом и караулил свое добро не хуже часового, я только успевал командовать, когда сдвинуть ее с углей, а когда вернуть. Кусок расходился неохотно, сперва осел, потом поплыл по краям, и над костром потянуло медом, да так, что Кейн подобрался поближе и завис над каской с намекающим лицом.

— Даже не думай, — предупредил я. — Тебе после козинаков вообще к сладкому на сегодня нельзя.

— А я, может, просто дышу, — оскорбился Кейн, но нюхать стал издали.

Пока содержимое доходило, занялся фитилем, и тут своя наука. Веревка у нас пеньковая, да еще скручена туго, гореть в таком виде она будет откровенно хреново, начнет раскручиваться и коптить, поэтому распустил ее на волокна, много не надо, так что справился быстро, а волокна сплел в косичку.

Фитиль получился толстоват, зато гореть обязан ровно, да и в заливке такой не утонет. Напоследок пропитал его воском, окунул пару раз в каску и отложил стынуть.

В прошлой жизни, к слову, длинные свечи примерно так и делали, брали фитиль, окунали в расплав, вынимали и ждали, пока слой затвердеет, потом макали снова, и так по многу заходов, пока не нарастет свеча нужной толщины. Работа неспешная, из инструментов нужны разве что руки да терпение. Восковые свечи там жгли дома побогаче, народ попроще обходился сальными, света от тех меньше, зато вони больше, и коптят так, что потолки чернеют. Нам вся эта романтика ни к чему, у нас формочка.

Слепил ее из остатков глины, под плоскую свечку, сантиметра два в высоту и еще пару в поперечнике, на дольше нам и не надо. Налил воску, воткнул фитиль по центру, придержал, пока не схватилось, и готово. Формочку с заливкой отставил в сторонку, на прохладе такая доходит без всякой возни.

Каску вернул владельцу, едва остыла, по стенкам осталась тонкая восковая пленка, так что казенное имущество стражник получил назад уже слегка улучшенным. Он его повертел, понюхал зачем-то, но в обиженные записываться не стал.

Дорабатывать тут есть что, куда без этого, но для первых попыток вышло достойно, даже придраться толком не к чему. Разве что зажигать эту красоту оказалось отдельным мучением. Решили попробовать, и выяснилось, что задача нетривиальная, лучинка от костра уговаривала фитиль долго, огонек обнюхивал косичку и тух. Раза с пятого все-таки занялось, сперва по волоконцу, нехотя, а потом пламя выпрямилось и встало ровным ярким язычком.

— Ну-ка… — Кейн нагнулся и дунул.

Пламя легло набок, подрожало и поднялось обратно. Кейн нахмурился, вдохнул поглубже и выдал такой порыв, что у меня волосы съехали на сторону, и это при том, что отрасти они пока не успели толком. Язычок снова пригнулся, посопротивлялся и выпрямился, и хоть бы что ему.

— Дай я, — не утерпел второй стражник, и следующую пару минут они дули по очереди, с разных сторон и с разбегу.

— Все, хватит воздух переводить, — подвел я черту. — Считаем, проверку на ветер прошли.

Минут двадцать свеча у нас так прогорела, и сказать, что она заметно уменьшилась, язык не повернется, скорее только в силу вошла. Пламя стоит яркое и ровное, воск под ним не плавится и не стекает, хоть сейчас на прилавок. Гасить ее после этих испытаний никто и не пробовал, во-первых, замучаемся, а во-вторых, незачем, ей сегодня еще всю ночь работать. Так и оставили гореть на камушке, пусть отсвечивает.

— Слушайте, а ведь может сработать, — отметил Вельт, глядя на огонек.

Кейн промолчал, но по лицу видно, что задумка начала нравиться и ему, вопрос про «зачем носился» отпал сам собой.

— Только с ловушкой надо решать, — продолжил Вельт. — Накрывать не вариант, надо, пожалуй, на гибкую жердь и мешком-сетью.

— Почему это не вариант? — не согласился Кейн. — Сплел корзину, подпер палочкой. Дернул вовремя, и готово.

— Он у тебя из-под корзины выскочит раньше, чем она упадет, сам же видел, какой он шустрый. Да и загородит она половину света, а свет у нас главная приманка, ей на открытом месте стоять положено.

— Тогда самолов, — не сдавался охотник. — Настораживаем саму жабку, полез волосян знакомиться, сдвинул ее, и сработало. А мы в это время у костра греемся.

— Ага, а полезет он не туда, сдвинет не так, и утром будем разглядывать пустой мешок, — помотал головой Вельт. — Нет уж, лежим рядом, смотрим и дергаем сами, когда гость встанет куда надо.

Спорили они обстоятельно, с примерами из практики, всплыли и чьи-то разгромленные капканы, и знаменитый самолов, в который на памяти деревни попадалось все, кроме дичи. Но по всему выходило, что Вельт дело говорит, так что в дискуссию я не вмешивался, а вместо этого чуть расщедрился и потратил единичку на анализ, любопытство замучило, да и понимать надо, на что рассчитывать. Система откликнулась сразу, выкатив строчки прямо поверх болотной темноты.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: свеча из воска Особых пчел]

[Материалы: очищенный воск Особых пчел, плетеный пеньковый фитиль]

[Вместимость Основы: отсутствует]

[Проводимость: отсутствует. Полный изолятор]

[Особое свойство: замедленное горение. Расход материала многократно снижен]

[Особое свойство: нейтральное пламя. Горение не выделяет Основу и не поглощает ее]

[Особое свойство: устойчивое пламя. Затушить затруднительно]

Примерно все это мы только что наблюдали в деле, так что система скорее подтвердила догадки, чем удивила.

А вот мысли, что товар у меня в руках очень даже неплохой, никуда не делись. Такие фонарики можно смело делать на продажу, а когда дойдут руки до стекла, а они рано или поздно дойдут обязательно, станет совсем замечательно, готовый фонарь, и сразу в упаковке. Можно даже в форме жабок лепить, народ оценит.

Свеча, стало быть, готова, а глина досохнуть еще не успела, вот и выкроилась минутка изучить жабку на предмет узлов. Сосредоточился, погонял взгляд по структуре, третья ступень такие фокусы позволяет без единой капли Основы, и узел нашелся ровно один, в месте, где собралась основная масса, то есть ближе к заднице. Впрочем, это нам только на руку, у настоящих там шип сидит, и Основа оттуда наверняка фонит сильнее всего. Рунку нанес щепкой, подпитал крохой Основы, и накопитель проявился на глиняном боку, где ему и положено. На том узлы и закончились.

Было еще желание изобразить на внутренней стенке руну отражения света, лежит у меня эта задумка в загашнике с давних пор, а испытать все никак не доходило, и случай вроде бы сам просится. Но узел один, а для волосянов куда интереснее, чтобы приманка фонила Основой, по крайней мере, мне так кажется. Отражение, выходит, подождет еще немного.

С дозировкой пришлось подумать отдельно, перельешь Основы, и либо распугаешь всех желающих, либо наоборот, приманишь сюда половину болота, а мешок у нас по объему ограничен, одного волосяна хватит за глаза. Так что наглеть не будем, вливал я по чуть-чуть, следил, как разгорается узор, и процентов на пятьдесят остановился. Сработает вся эта затея или нет, наука молчит, у волосянов про глиняных родственников не поинтересуешься, остается ставить на то, что жадность у них сильнее осторожности.

Напоследок замазали трещинку свежей глиной, нечего шраму светиться на всю округу, жених у нас приличный. Свечу вставил еще у костра, уже горящей, тут заглушка себя и оправдала, кресалом такую посреди топи не запалишь, а костер в засаде не разведешь. Глина изнутри налилась мягким светом, крапинки легли по спине ровными рядками, и получившийся фонарик я понес через болото сам, двумя руками, дышать старался пореже. Следом стражники тащили сеть с веревками, а Эдвин шел налегке и откровенно наслаждался, места в первом ряду ему нынче доставались без боя.

Двигались по всем вельтовским правилам, каждый в чужие следы, и жабка наша выдержала дорогу с честью, ни на одной кочке даже не мигнула. Где-то сбоку плюхало, дальние огоньки на нашу процессию поглядывали, но подходить не спешили, и на здоровье, у нас тут своя свадьба намечается.

На установке отличился Вельт, в ловушках он мастер, так что я особо не спорил, тем более вариант он предложил ровно тот, что я и задумывал. Сеть раскинули на ровной прогалине, через крайние ячеи пропустили веревку, а ее подвязали к согнутой в дугу жерди, вырезанной еще на опушке. Сторожком встал колышек с зарубкой, дерни шнур, колышек выскочит, жердь распрямится и потянет веревку, а сеть в одно мгновение соберется в мешок вместе со всем, что стоит сантиметрах в тридцати-сорока от свечки.

Для полноты картины воткнули в середину корягу и усадили жабку сверху, вроде как сидит наш волосян и пьет из коряги, все как у настоящих. Вельт прополз вокруг еще разок, проверил окрестные лужи и остался доволен, подходы удобные, гостям есть откуда вылезать. Сеть присыпали тиной, отошли метров на тридцать, залегли и принялись ждать.

Ну и красота же, ночь, холод, вдали тихо мерцает наша глиняная жабка, и мы, шесть дебилов, лежим за кочкой и не можем оторвать от этого дела взгляд. Шнур доверили Вельту, тот пообещал не сплоховать и выразительно покосился на Кейна, а Кейн сделал вид, что его тут и нет вовсе.

А ведь получилось убедительно, светящиеся точки точь-в-точь волоски волосяна, разве что заметно тусклее, но, возможно, это даже сыграет нам на руку, доходяг на этом болоте хватает. Сзади ровно тлеет накопитель, и в общей картине смотрится он на удивление уместно.

Сырость от земли между тем ползла под одежду, стражники присмирели, а Эдвин затих со всеми удобствами, каких в болоте вроде бы и не предусмотрено. Один дальний огонек спланировал через полянку и ушел в другую лужу, наша жабка его не заинтересовала, и по засаде прокатился общий разочарованный выдох. Я согревался мыслью, что где-то там Гундар всю ночь без продыху машет руками у пруда, и наша лежка на этом фоне почти курорт.

Зато следующего ждать пришлось недолго, из ближней лужи выбрался тусклый доходяга и неловко заковылял к коряге, на которой восседал наш гранд. Шел он с остановками, всё озирался, но огонек тянул его к себе исправно. Ближе, еще ближе… Вельт тихо повел рукой, готовясь отпустить сторожок, но Кейн придержал его за рукав.

— Мелковат, — шепнул он со знанием дела.

— Слабоват, конечно, слабоват… — кивнул Эдвин, — Маловат такой для нашей красавицы.

Тут я с ним, собственно, полностью согласен, невеста дома ждет самого яркого, так что пока смотрим.

Мелкий тем временем добрался до коряги, чмокнул глиняного присоской и ничего не понял. Развернулся, постучал шипом, вышло со звоном, и это тоже ничего ему не объяснило. А когда он потянулся присоской по второму разу, сверху спикировал сияющий во всю спину упитанный здоровяк и с ходу отвесил доходяге перепончатой лапой смачный подзатыльник.

Только мелкий оказался не из робкого десятка и со шлепком ответил подзатыльником на подзатыльник. И вот стоят они теперь друг напротив друга и обмениваются, перепончатая лапа, оказывается, звенит громче человеческой ладошки, шлеп-шлеп разносится на все болото, и сдаваться ни один даже не собирается. Здоровяк берет размахом, мелкий скоростью, счет никто не ведет, но по звону выходит примерно поровну.

— За Основу воюют, — одобрительно зашептал Эдвин. — Я же рассказывал, любимое дело.

Стражники давились смехом на пару, каски у них мелко позванивали, и такое несение службы Гундар бы точно не одобрил.

— Может, пора уже? — заерзал Вельт, хотя рука со шнуром у него даже не дрогнула.

— А что, боишься, поубивают друг друга? — хмыкнул Кейн.

— Мы вообще-то не на шлепки смотреть пришли, — напомнил я. — Давай.

— Жалко, представление-то какое, — вздохнул Эдвин.

Вельт дернул шнур, жердь распрямилась, и вокруг двух ушлепков сомкнулся сетчатый мешок, сгребая их в кучу вместе с корягой и глиняным товарищем. В этот раз все успели отвернуться заранее, за спинами полыхнуло, раз вспышка, два вспышка, вторая вполовину слабее.

Выбрались мы из засады и подошли к добыче.

— Так, — Кейн на ходу со значением размял палец, — кому-то из этих двоих обещан щелбан.

В мешке на два голоса возмущенно квекало, оба пленника порядком выцвели и теперь копошились в сети без всякого достоинства, а между ними безмятежно светился глиняный красавец. Я наклонился, пригляделся и, каюсь, завис над этой картиной.

— Да в смысле! — только и оставалось развести руками. — Представляете, не потухла!